Бран опешил. Он не мог подобрать нужных слов, настолько невероятным ему казалось то, о чем с такой непоколебимой уверенностью говорила эта хрупкая девочка, съеживающаяся в клубочек от непрекращающегося дождя и каждого порыва осеннего бурного ветра.
– Но зачем? – только этот, казалось бы, совсем уж глупый вопрос сорвался с его губ.
Ниса вновь тяжело вдохнула в легкие морозный воздух. Каждое слово выходило из нее, без преувеличения, с великим трудом, и она старалась как можно дольше оттягивать и не признаваться в том, какой секрет таился в ее груди, какую боль она превозмогала, не говоря о нем вслух.
– Мы, Суини, весьма странное семейство, поверь мне на слово. Уже девятое поколение нашего рода сочетается браком со своими двоюродными и троюродными братьями и сестрами. Наши предки считали, что чем теснее связь будущих обрученных, тем лучше это скажется на потомках и тем правильнее это в целом для всей династии. Единственным табу является женитьба единоутробных, потому как это портит кровь, – спешно протараторила Ниса, стараясь не смотреть в сторону Брана, оторопевшего от прилива крови к голове.
На мгновение она почувствовала, как с ее хрупких плеч спадает неподъемный груз, будто она неспешно передает свои печали и страдания собеседнику, отпуская весь невыразимый негатив, накопившийся в ее полном волнения сердце.
– Моя матушка объявила мне о нашей с Фицем помолвке год назад. Не спросила, нет, просто поставила перед фактом. Либо так, либо постричься в монахини и пойти в служение к Брату Каллету.
Бран слушал ее рассказ и постепенно осознавал, какую глубокую рану он открыл, словно своими собственными пальцами сковырнул струп, наросший над гнойной язвой. Ему становилось все хуже и хуже настолько, что он напрочь позабыл о случившемся с ними в эту страшную ночь ужасе. Забыл о собственных мучениях и скитаниях в Ардстро. Забыл о беспросветном одиночестве, голоде и мучительной жажде, сковавшей в тиски иссушенное горло. Забыл обо всем, кроме того, что Ниса принадлежала другому. Он не мог объяснить себе, почему уродливые, членистоногие существа, несущие в своих мохнатых лапках уныние, скорбь и печаль, неожиданно стали расползаться по всему телу, самым бесстыдным образом забираясь в потаенные уголки его организма и оплетая их прочной ажурной паутиной отчаяния. Его голова закружилась, а ноги подкосились. На секунду он остановился на месте как вкопанный, предательские слезы подкатили к самому горлу, и он уже не мог ничего произнести.
Ниса, с головой погруженная в собственный рассказ, не смогла ощутить резкую перемену, проявившуюся в Бране. Полушепотом она все продолжала говорить, растягивая длинные, вязкие слова, словно само их заунывное звучание доставляло ей неимоверное удовольствие. Но парень ее уже совсем не слышал. Уши, будто от резкой смены давления, заложило напрочь, а буря гнетущих мыслей, разрывавшая сонную голову, не давала сосредоточиться на монотонной, как церковная молитва, болтовне.
– И Фиц обо всем этом знал еще задолго до того, как меня поставили в известность. Он сказал, что испытывает ко мне теплые чувства уже очень давно, – без остановки тараторила Ниса, продолжая свой неспешный ход. – А я всеми силами пыталась выжечь в нем эту любовь. Хотела, чтобы он отрекся от этого влечения, возненавидел меня так, как я ненавижу эту брачную затею, это бессовестное сватовство. Вот он меня и невзлюбил. И стал таким… таким невозможно отвратительным. Я своими глупыми действиями пробудила в нем эту уродливую сторону его души.
Закончив свой рассказ, Ниса внезапно осознала, что Бран остался на несколько десятков шагов позади нее. Его силуэт едва можно было различить в темной, непроглядной ночи.
– Эй, ты в порядке? – спросила она, подбежав к слегка подрагивающему юноше, разгоряченному собственными дурными мыслями.
Ниса открыла рот от изумления, когда заметила неожиданно резкую перемену в его поведении. Бран слегка обмяк, исступленно прожигая глазами вымокшие, скользкие тропы, лихо путавшиеся между собой, но неизменно уводящие в глухую чащу запретного леса. Первое, о чем она подумала, было: «Неужели он отчаялся найти исцеление для Арин и боится идти дальше?».
– Прошу, не обращай внимания. Просто пытаюсь припомнить, что еще нам может пригодиться для врачевания, – сказал Бран, немного приосанившись.
Он ни в коем случае не желал показаться Нисе малодушным, робким и особенно навязчивым, подобно уличной собаке, надоедливо вьющейся под чужими ногами. Просто смешанные, словно настойка дико-ядовитых трав, чувства не позволяли ему ровно дышать.
– Ты точно в по… О, неужели это оно? – неожиданно всплеснула руками Ниса и, оставив скорчившегося от чувств Брана, побежала в сторону темно-зеленого пушистого кустарника. – Смотри, Бран, кажется это то, о чем ты говорил. Та самая белиберда плющевидная. Все в точности, как ты и описывал! – хлопая в ладоши, радовалась девочка.
Бран, отринув свои горестные чувства, сжигающие его изнутри, до более подходящего на это времени, подошел к Нисе и, опустившись на колени, почти прошептал:
– Да, это именно будра. То, что нам нужно. Ты молодец, Ниса.
Ниса легонько улыбнулась, будто окрыленная сброшенным с хрупких плеч грузом. Довольная собой, она стала быстро охапками срывать кустистую траву. Бран неосознанно положил свою ладонь на ее запястье, и они мгновенно встретились взглядами. Его прозрачно-серые, слегка опухшие в тонких подтеках соленых слез, залегших у нижнего века, глаза и ее – такие яркие изумруды, до нельзя наполненные жизнью и цветением первой весны. На Нису внезапно нахлынуло ощущение чрезмерной признательности и нелепого смятения. Этот странный с виду жест оказался для нее на удивление приятным, а глубоко внутри зародилась надежда, что за этим, таким многозначительным в их уединении движением последуют какие-то очень важные слова. Ниса до конца не понимала, чего именно она ждет, но этот факт ничуть не мешал ее сердцу так взволнованно трепетать, так учащенно биться.
– Я хотел сказать, что нельзя вот так срывать лишь вершки, нужно вырывать будру с корнем, он нам еще пригодится… для Арин, – спешно убрав свою вспотевшую ладонь с тонкого, немного костлявого запястья Нисы, сказал Бран. – Вот так, смотри, – затаив дыхание, он стал показывать и рассказывать о том, как именно нужно собирать это цветистое растение.
Но Ниса уже совсем этим не интересовалась, она продолжала впиваться взглядом в заинтересованного чудным занятием мальчика. «Он словно не от мира сего, совсем загадочный. Будто и не человек вовсе, а какой-нибудь эльф или зелиген из древних мифов», – подумала девочка, приобщаясь к монотонной работе и собирая сорванные корешки в карманы своего грязного платья.
– Вот и все. Этого должно хватить, – сказал Бран, снова обратив свое задумчивое лицо к Нисе.
– Замечательно, – нервно выпалила Ниса, ярко улыбнувшись.
Она до сих пор желала выудить из юноши хоть одно весомое словечко или получить какую-либо эмоциональную реакцию на свой трогательный, душевный рассказ. К ее разочарованию, ничего не последовало. От этого груз, иллюзорно переданный ею Брану, просто-напросто всей своей тяжестью возвратился обратно на ее слабые плечи, залег глубоко в ее душевных ранах.
– Это действительно чудесно. И что ты там еще говорил? Гусиная лапка? Ну так чего же мы ждем? – продолжала тараторить Ниса.
Резко выпрямившись, девочка быстро зашагала в лесную мглу, всеми силами стараясь скрыть вновь возникшее между ею и Браном звенящее напряжение.
Спустя пару часов практически безрезультатного блуждания по кустистому бору Бран остановился и, опершись руками о дрожащие от усталости колени, сказал:
– Ниса, кажется, я чувствую мускусный дух.
Ниса повернула голову и, немного скривив лицо в непонимающей гримасе, ответила:
– Мускусный дух? Ты о чем?
После того как непрекращающийся дождь, утомленный проделанной работой, все же перестал стучать о глинистую лесную почву, Бран смог глубоко вдохнуть в легкие воздух, наполнив их самыми различными причудливыми и дикими ароматами: мокрой от сырости травой, которая пахла свежими огурцами и едкой углеродной горечью; вечнозелеными листьями копытня, походившими на жирных скользких лягушек, что благоухали черным пряным перцем и холодной древесной камфорой. Бран невольно отметил про себя, что доктор Рэй неоднократно говаривал о том, что это растение в народе именуют не иначе как лесным перцем, и нисколько не ошибся. Ароматы природного окружения, смешиваясь воедино, играли свою причудливую симфонию и создавали в обонянии Брана нечто вроде травнической библиотеки, из которой он мог с легкостью выделить то, что ему было необходимо. Нотки прелых осенних листьев окутывал легкий дурман березовой коры, а еловые иголки и крупные шишки, мелко хрустящие под ногами, подобно первому свежему снегу, выделяли из себя неимоверно сладкий, смолистый дух эфирных масел. Но сердцем этого аромата, его душой оставался терпкий землистый петрикор, лихо витающий по всему лесу и слегка щекочущий ноздри юноши. Где-то далеко за стеной плотных ароматов скрывалось нечто неимоверно экзотическое, практически неуловимое. Оно витало над остальными запахами, как белое лебединое перышко над глубоким безмятежным озером.
– Кажется, нашел. Надеюсь, это все же она… ангелика, – выпалил Бран, поспешно свернув с залитой перегнившей листвой тропы.
– Ангелика? О чем ты вообще толкуешь, Бран? – прикрикнула Ниса, стараясь догнать быстро несущегося к цели мальчика.
– Ангелика – это и есть дягиль, – ответил Бран, отодвигая пушистые, низкорастущие кроны и пробираясь все дальше в глушь.
– Дягиль? Этого вроде не было в нашем списке, – начала настаивать Ниса, в уме перебирая озвученные Браном названия трав и не до конца понимая, что он такое замыслил.
– Дягиль – это и есть дудник и ангелика. У растения всего три названия. Одно из них объясняется занимательной, на мой взгляд, легендой. Как-то весной во времена свирепствования чумы монахи нашли это растение у самого подножия монастыря и приняли его за дар архангела, в день поминовения которого и появилась эта лечебная трава. Этот дар они истолковали как средство для борьбы с болезнью и стали жевать его, поэтому послушники дали ему такое чудное название «ангелика». Позже стало понятно, что трава неспособна вылечить от чумы и прочих тяжелых расстройств, тем не менее это ничуть не умаляло ее целительного действия и антисептических свойств.
Ниса молчала. Брану на секунду показалось, что девочка вовсе затерялась в пушистых ветвях хвойных вечнозеленых исполинов, но, обернувшись, понял, что она стоит неподвижно, глядя вдаль прямо на небольшой холмик, на котором Бран, доверяя своему тонкому нюху, надеялся отыскать дудник.
– Ниса, ты уже заметила его? Чего тогда молчишь? – спросил Бран, легонько тряся белокурую девочку за плечо.
Она продолжала молчать, словно бы вовсе не слыша слов юноши.
– Ниса! – прикрикнул Бран, и тут же его рот был закрыт девичьей вспотевшей от длительного пути ладошкой.
– Да замолчи ты уже, дурень!– шикнула на него Ниса, продолжая смотреть на небольшой холм. – Смотри, там что-то движется. Кажется, какое-то животное.
И вправду, переведя взгляд, Бран заметил, как большая круглая тень, прислонившись мордой к основанию травы, пытается вырыть и съесть ее жирные корни. Существо, похоже, не замечало их и продолжало неспешную трапезу, издавая хрюкающие и шаркающие звуки.
– Теперь я поняла, что это такое, – шепотом сказала Ниса, продолжая закрывать и без того немногословный рот товарища. – Еще до того как лес стал запретным, люди из Ардстро пытались вырубить и приобщить плодородные, еще неблагоустроенные территории. Мой отец частенько ходил сюда поохотиться со своими приятелями. В один из пасмурных вечеров он-то и притащил с собой страшную клыкастую морду в сетях. Отец тогда сказал, что из-за того, что споткнулся о корень дерева и навзничь упал лицом в сырую глину, животное чуть не забодало его насмерть. Он тогда был жутко зол из-за своего позора, так как из-за этого дурного происшествия и неприкрытого отцовского дилетантства другие охотники распорядились отдать ему лишь голову мохнатого страшного зверя.
Бран попытался ответить, но рука девочки, закрывающая его обсохшие от непогоды губы, позволила лишь промямлить что-то маловразумительное.
– Ой, прости уж, – поспешно убрав ладонь, сказала Ниса. – Так вот, отец тогда сказал, что деревенские именуют животное диким кабаном. И что с ним нужно быть очень осторожным. Одно неверное движение и он может сорваться, как бешеный пес с цепи, – закончив свою речь, девочка, поддавшись собственным страхам, невольно отошла за тощую спину Брана, ища в нем заступничество и какую-никакую опору.
– Дикий кабан, значит, – медленно произнес Бран, польщенный тем, что Ниса разглядела в нем эдакого доблестного рыцаря. – Ну что-ж, тогда стоит немного повременить со сбором ангелики. Надеюсь, он не растопчет ее своими копытами.
Подростки уместились под одной из пушистых малахитовых елей, полагая, что придется дожидаться ухода зверя восвояси, как минимум, минут двадцать. Но, к их удивлению, ждать совсем не пришлось. Спустя мгновение из кромешной темноты показался второй неясный в своих очертаниях силуэт, что был намного больше, выше и толще лесного кабана. Существо зарычало и ринулось в сторону опешившего вепря, попутно обламывая забористые сучья и ветви, размером и крепостью в разы превышающие даже жилистые ручищи Девина. Оно вцепилось зубами в жирную шею не успевшего дать отпор кабана так, что тот лишь издал утробный, пронзающий до мурашек вопль ужаса и сразу же скончался.
Ребята оторопело смотрели на происходящее. Если лесной кабан и мог стать небольшим препятствием на их долгом пути, то этот зверь, разорвавший его мертвую плоть напополам силой собственных лап, вполне мог оборвать и их жизни. Вряд ли они были в состоянии превзойти вепря в мощности бивней или твердостью шейных рельефных мышц, помогающих дикому животному держать такую горделивую осанку. Даже скорости им вряд ли хватило бы на то, чтобы сбежать от проворного кровожадного амбала.
– Свежее, мягкое, вкусное, – впиваясь зубами в окровавленную плоть, раскатистым басом проговаривало существо. – Морн! Еда! Агроб сам поймал! Агроб молодец! – выкрикнул зверь, потрясая огромной волосатой и порядком изгрызенной тушей. – Может Агроб считаться теперь настоящим воином, таким как Морн? Может Агроб рассказать вождю о своей победе?
Когда Бран и Ниса заприметили это совсем потустороннее на их взгляд существо, им и впрямь показалось, что более крупных зверей в лесу попросту не могло водиться, что это редкое явление: животное-переросток, неизвестно как вообще появившееся на белый свет. Оказывается, они ошибались. Из тени выплыл еще один, подобный первому, матерый хищник. Его клыки своей желтизной превосходили даже цветастые канареечные перья лесных птиц, а рот был настолько огромен, что, казалось, он мог с легкостью поглотить само солнце.
Длинная копна ржаво-рыжих засаленных волос, стянутых металлическими, грубо обработанными кольцами, жидко липла к непропорционально огромному вытянутому черепу, а чудовищный горбатый нос явно походил на каплевидный корабельный бульб, поэтому казалось, той кожи, что покрывала его жирные хрящи, было недостаточно, оттого она и залегла плотными складками у самого его основания. На чудовище было накинуто нечто вроде плаща, грубо сшитого из лежащих впритык друг к другу высушенных лисьих шкур, а в районе мощного бедра острием книзу торчал странный изогнутый кинжал, похожий на медный серп, которым в Ардстро частенько косили траву и собирали небогатый урожай с бесплодных земель. Сейчас они ясно осознали, что эти монстры по своей природе, по своему весьма пугающему обличию находятся где-то на грани между человеческой расой и родом зверей.