– Да при том, что когда-то давно, ещё в Сумеречные лета, детей отправляли в этот лес. Считалось, что милосерднее отдать их Яге в услужение, чем позволить им с голоду помирать. Дети, естественно, не возвращались – кого волки задрали, кого нечисть, а кто просто заблудился. Если зима была, так их смерть на холоде ждала, оно и понятно. Но что отцу да матери оставалось? У них ещё семеро таких по лавкам, а так на один рот меньше кормить. Считалось, что таких несчастных Яга приглашала к себе, сажала за стол, кормила досыта… а потом отправляла дальше, в загробный мир. Вот такими сказками родители себя утешали.
Я в Ягу даже маленький не шибко-то верил, да случилась одна история… Девчонка Василиса, из тамошних, деревенских, ушла в лес и заблудилась. Родители её уж и похоронили, а она, глянь, из лесу выходит! Живая, здоровая, в мехах и в золоте. Должно быть, в лесу какой-нить всадник околел, да она его пожитки прибрала, но всем сказала, что её Бабушка Яга одарила. За чистое сердце! – с издёвкой протянул Матвей и поморщился. – Вот с тех пор некоторые верят, что если ребёнка – доброго сердцем – отправить в лес, то он не только живым вернётся, да ещё и с дарами. Обеспечит себе и родителям безбедную жизнь. Надо ли говорить, как много их возвращается? Кто поумней, глядя на соседей, потерявших так дитё, своих в лес не пускает. Но бывает, дети и сами уходят. Наслушаются сказок и идут в лес, чтоб себя проверить, да и другим доказать, что они, мол, достойны!
– Как ваш сын, верно?
Лицо Матвея исказила мука. Плечи его обмякли, тело словно лишилось опоры. От грозного вида, что он напускал на себя, не осталось и следа.
– Откуда вы знаете? – спросил он у Скитальца.
– Как я понял, дети пропадают уже много лет, но лишь сейчас вы обратились в Церковь и ко мне. Чего же вы ждали?
– Я же ясно сказал, – процедил наместник сквозь зубы. – Я в эти сказки не верю. Всё это совпадения, чушь!
– Будь это так, вы не рассказали бы мне о Яге, а попросили бы прочесать лес. Но вы знаете, в нём что-то есть: кто-то или что-то, кто подпитывает эти предания, раз они до сих пор не канули в лета. И своим бездействием вы тому поспособствовали.
Глаза Морена горели укором. Птица подняла крылья и произнесла голосом Матвея, повторяя один в один его интонацию:
– С Вадюшей что-то случится!
Наместник побледнел, отпрянул, точно от пощёчины, но затем лицо его побагровело. Поджав губы, он проревел дрожащим от гнева голосом:
– Я к местным со своим уставом не лезу! И вам не советую. Дед мой ещё сопляком был, когда ему бабки сказки про Ягу рассказывали. Им до вашей веры нет никакого дела!
Матвей сплюнул себе под ноги, поставив смачную точку. Этого епархий уже не стерпел:
– Попрошу заметить, что это и ваша вера тоже!
– Прошу прощения, – выдавил из себя Матвей и вновь обернулся к Скитальцу. – Что же вы теперь, заявитесь к ним в село и начнёте петь о покаянии, Едином Боге и наказании за грехи?! Думаете, Единый Бог вернёт моего Вадюшу?!
– Я не верю в богов, – спокойно ответил Морен. – Их придумывают люди. Так что, скорее всего, в ваших краях живёт про?клятый, которого местные принимают за божество. Этого проклятого я и должен найти.
– Бабушку Ягу-то? – Матвей выглядел разочарованным. – Лучше найдите моего сына.
– Я не занимаюсь поиском людей, я убиваю проклятых. Но если ваш сын ещё жив и ушёл к Яге… Я его найду.
Их разговор состоялся в полдень, и уже на исходе дня Морен прибыл в Закутьи – поселение на окраине Последнего леса, того самого, о котором говорил Матвей. Ряды тёмных сосен и величественных дубов тянулись до самого горизонта, не оставляя сомнений, что их не обойти и за месяц, не то что за неделю. Обычно на окраине таких лесов размещалось до десятка, а то и сотни поселений, но Матвей заверил его: Закутьи – единственная деревня у Последнего леса, ведь потому его и прозвали так, что за ним не было уже ничего.
Морен не особо в это верил, но и спорить не стал.
Закутьи представляли собой два-три десятка дворов, окружённых забором и заточенным частоколом. Последний призван был защищать от хищных зверей и нечисти – проклятых, – что могли прийти из полей и леса. Над распахнутыми воротами высилась арка, на которой когда-то вывели белой краской название поселения. Оно и сейчас угадывалось, да только дерево давно рассохлось и потрескалось, а расписные буквы выцвели. Такой же старой, ветхой и всеми забытой выглядела и сама деревня. Усевшие и неизменно серые, будто бы потемневшие от времени дома. Хотя так могло лишь казаться из-за сизого полотна облаков, что затянуло небо и закрыло солнце. Но и без того бросалось в глаза, что многие жилища нуждались в починке, а другие и вовсе почти развалились. Пустые, будто заброшенные постройки, однако чувствовалось: даже из них кто-то наблюдал за ним.
Сказания о Скитальце – то ли человеке, то ли чудовище, убивавшем проклятых, – передавались из уст в уста по всей Радее. Кто-то в них верил, кто-то встречал его лично, а кто-то считал, что истории о нём лишь сказки, которыми на ночь пугают детей. Но, так или иначе, сложно было найти уголок, в котором не слышали бы о всаднике в тёмных одеждах, что скрывал лицо за чёрной маской. Закутьи не стали приятным исключением. Едва завидев его, люди попрятались по домам. Одни запирали ворота, когда он проезжал мимо, другие захлопывали пред ним двери и ставни, но затем тушили лучины и с любопытством выглядывали из окон. Кто посмелее, не бросал свои дела, но неизменно отводил взгляд, будто считал, что если не смотреть на Скитальца, то и он его не заметит. Морен уже давно привык к подобному, но именно в Закутьях старики и женщины, мужчины и старухи – каждый, кто попадался ему на глаза, – привлекали его пристальное внимание. Ведь поношенные, висевшие мешками на худых плечах одежды говорили о нищете и голоде.
Дороги в Закутьях не наблюдалось (если не считать той грязи, что месили копыта его гнедой кобылы), но сразу от ворот открывалось свободное пространство, этакая площадь, и именно в её изголовье расположился дом старосты. Как сказал Матвей, его легко узнать по ярко-красному флюгеру в форме петуха.
Может, когда-то давно тот и был красным, но сейчас его цвет напоминал скорее недозревшее алое яблоко или вываренную морковь. Староста оказался мужчиной уже давно в летах, с коротко стриженными седыми волосами и недлинной белой бородой. Даже его одежды были светлыми, с аккуратными заплатками на локтях и штанинах. Он сидел на лавочке у порога своего дома, но при виде Скитальца широко распахнул выцветшие, болотного цвета глаза и медленно поднялся, опираясь на клюку из необструганной берёзы.
– Вам тут вряд ли будут рады, молодой… – он осёкся – видимо, по привычке хотел сказать «человек», но почему-то счёл такое обращение неуместным. – У нас тут нечисти нет, мы не найдём для вас работу.
Морен спрыгнул с лошади и протянул ему стянутое сургучной печатью письмо-приказ от Матвея. Птица спорхнула с его плеча, пересела на лошадиный круп и беспардонно сунула голову в седельную сумку, но, так и не сумев ничего оттуда достать, перелетела на ветки растущей у дома яблони. Староста наблюдал за ней, пока Морен не привлёк его внимание:
– У меня уже есть работа. Меня к вам направила Церковь. Говорят, что у вас пропадают дети.
Глава деревни зажал клюку под мышкой и распечатал письмо. Несмотря на глубокую старость, что выдавали морщины на его лице и подслеповатые глаза, телом он остался крепок и хорошо сложён. Дочитав приказ до конца, снова опёрся на клюку и широким жестом руки пригласил гостя в дом. Теперь староста казался не удивлённым, а скорее расстроенным.
Он усадил Скитальца за стол, но не предложил ему ни еды, ни воды. Да и вряд ли ему было что предложить, заключил Морен, осматривая скудную обстановку: печь, посуда, стол да пара стульев – вот и всё имущество старика. Бросив письмо между ними, тот тяжело опустился напротив и спросил:
– Мальчик в лесу пропал, почему же вы к нам пожаловали? Охотники до вас его в лесу искали, к нам лишь лошадей напоить заглядывали.
Морен не стал лукавить:
– До Церкви дошли сказки о некой Бабушке Яге, что живёт в Последнем лесу. Епархий считает, что пропавшие дети – её рук дело, и я с ним солидарен. Матвей сказал, что вы знаете о Яге больше, чем он.
Староста помолчал немного и кивнул на письмо.
– Наместник приказ написал, – промолвил он, – любую помощь вам оказать да сказать, что знаю. Что знаю, то и скажу. Да только зря время теряете. Нет у нас нечисти.
– А как же Бабушка Яга?
Старик округлил глаза, взглянул на него, как на дурного, и вдруг рассмеялся.
– Помилуйте, когда ж это подобных ей нечистью величать стали? Шестой десяток уж на свете живу, а такого не видел и не слышал, чтоб добрый бог ребёнка обидел. Сами дети в лес уходят, да там и теряются.
– Об этом я наслышан. Только уходят они за дарами, либо родители их сами туда отправляют.
Староста молчал, лишь смотрел на него в раздумьях, а потом покачал головой и заговорил о другом:
– Жалко Матвея, и сынишку его жалко. Но я вам ничем не помогу. Уезжайте отсюда. Мальчик в лесу потерялся, никто его не похищал. Будут боги милостивы, так в самом деле набредёт он на избушку Яги, тогда, может, и вернётся. Да вряд ли…
– Это почему же?
– Ещё ни один мальчик из лесу не возвращался.
Морен распахнул глаза, поражённый услышанным. Но когда он спросил почему, староста только пожал плечами.
– Я лишь хочу найти Бабушку Ягу и поговорить с ней, – Морен стоял на своём. – Если она непричастна к пропаже детей…
– Не «если», – сухо поправил его старик.
– …она может знать, где они. Я хочу помочь вам.
– Мы вас о том не просили. И сюда не звали.
– Пропадают дети, неужели вы не желаете спасти их?
– Спасти? – удивился глава. – От чего? Окромя волков да медведей, ничто другое им в лесу не угрожает. Вы что же, весь лес от них очистить хотите? Так они ещё уродятся.
– Почему вы даже не допускаете мысль, – Морен начал терять терпение, но изо всех сил старался сохранить хладнокровие, – что Яга в самом деле может оказаться чудовищем?