Безотлагательно, я закинула в поисковик его номер и – вуаля – мне выдало его страничку вк. Мда… он реально сидел под не своим именем и на аватарке был герб ЦСКА. Кринж, конечно, но я стала листать стену этого Акинфеева Заболотного.
Репосты, мемы, счета матчей. Я даже сначала засомневалась, что это он, но минуте на пятой наконец домотала до фото. Он стоял там на трибуне и держал над головой шарф.
Каким бы глупым мне это ни казалось, мне стало так хорошо и легко, что забылись все домашние передряги, и я залипла на его прекрасном лице.
Я проторчала на его страничке пару часов, любуясь редкими фото. Всё больше всякого шлака про футбол и прочую хрень. И тут, когда я рассматривала очередную фотку и хотела её увеличить, нечаянно её лайкнула.
У меня чуть сердце в горле не застряло.
Жеееесть…
Теперь он точно поймёт, что я его искала. Хотя у нас и была пара общих друзей, но случайно понять, что это был он – невозможно.
Думала убрать лайк, но было уже поздно. Чёртовы оповещения – зло.
Меня колотило, и на лбу выступила испарина.
Думай-думай-думай!
Я не смогла придумать ничего, кроме как отправить ему заявку в друзья.
Ну вот так вот… это лучше, чем просто лайкнуть и забиться в угол. Он сам же сказал – звони. Но звонить я не собиралась. А так – вроде норм.
Ну это я тогда в растерянности так подумала… и тут же стала себя гнобить. Ну увидел бы он этот лайк и сам бы добавил в друзья! А тут я будто первый шаг делаю!
АААААААААА!!!
Я и до этого частенько думала о том, чтобы сбежать из дома, а тут – сам бог велел. Исчезну с радаров района и никогда не покажусь на глаза Ване. И никогда не увижу презрения в этих его глазах.
Я стала планировать, как и куда пойду. Где буду ночевать, пока не придут холода. Что возьму с собой из необходимого. Оглядела свою коллекцию плюшевых зайчиков и даже всплакнула – всех не возьмёшь.
В своих метаниях я не заметила оповещения «Акинфеев Заболотный принял вашу заявку в друзья». А уж когда увидела, забыла, что нужно дышать.
Замерла и сидела, не шевелясь, в ожидании его последующих действий. Сидела. Ждала.
Ждала. Сидела.
Но ничего не происходило.
Осторожно, чтобы снова не ткнуть, куда не нужно, я зашла в сообщения, чтобы посмотреть, не пишет ли он чего. Но нет, никаких надписей о том, что Акинфеев что-нибудь там печатает.
Так сильно я боялась разве что, когда отец с перепоя носился по дому с топором.
И тут… он просто вышел. Просто перестал быть онлайн.
Я сидела, вся холодная и растерянная. Могла бы просидеть так до самого утра, но тут зашла мама.
– Дочь, ну прости, – она опустилась ко мне на кровать, – ты ж знаешь, как мне тяжело, когда он такой вот приходит. Что б пропала бы вся эта водка! Кто только её придумал?! Ведь такой человек хороший, а тут, – она развела руками и выглядела такой несчастной и жалкой. А ещё эти припухлости на лице. – Ну ничего, ничего, да, дочь? – она погладила меня по голове. – Мы справимся, слышишь? Всё, что Бог нам ни посылает, всё вынесем.
А я просто сидела и ничего не чувствовала.
– Ну а ты?
Я посмотрела на неё с немым вопросом.
– Не хочешь передо мной извиниться?
За что? Мама, за что?!
– Я к тебе вон первая, смотри, подошла, извинилась.
– И-извини…
У меня просто не был сил сопротивляться. Не было сил спорить и доказывать свою правоту. А она тут же заулыбалась, притянула меня силой к своей груди и стала раскачиваться. Я безвольно лежала на ней и чувствовала запах её пота и мирры.
Глава 5
Дни проходили в нервном ожидании и попытках придумать, как же мне поступить.
У отца наступил очередной марафон трезвости, и он приходил то добрым, то уставшим, то весёлым, но всегда трезвым.
В такие периоды я начинала забывать, что был тот второй папа, или что этот, вообще-то, не так уж хорош. Но всегда где-то на задворках сознания боялась, что завтра придёт этот мерзкий и противный двойник.
Ваня молчал. Я тоже. Я не могла больше ничего сделать. Всё. Я была связана по рукам и ногам. Я дала ему о себе знать. Теперь его очередь.
Танька уехала в лагерь, а я была вынуждена коротать время в то невыносимо жаркой, то дождливой Москве. Несмотря на достаток, мы не особо часто куда-то ездили. В лагеря меня не отправляли, потому что там якобы грязь и разврат. Нет, конечно, по Танькиным рассказам оно так и было, но, чем больше они меня от всего этого пытались оградить, тем больше мне хотелось это попробовать. Окунуться, что называется, с головой и обмазать все части тела.
Одно хорошо – предки ничего не понимали в технике и интернете, поэтому я спокойно могла смотреть видео для взрослых и хоть так снимать напряжение. Им и в голову не приходило ставить «Родительский контроль» или проверять историю браузера. Вот уж что бы я лучше сделала для своих детей, чем ссать им в уши про грех и непотребства. Эти видео, что я смотрела, я бы точно им не дала.
Если всё начиналось с почти что невинных сношений, то к четырнадцати я стала смотреть, прямо скажу, лютую жесть. Когда всё заканчивалось, мне было просто противно. И дико стыдно. Я миллион раз обещала себе, больше этого не смотреть. Но стоило прийти возбуждению в тело, как я забывала про все свои обещания, а потом снова корила себя.
Мне, честно говоря, иногда казалось, что мной тоже овладевал дьявол… может, вся наша семья была одержима? Потом я и эти мысли гнала, потому что всё больше и больше убеждалась в том, что всё, что говорили родители, полная чушь.
Раньше я тоже верила. Вот прям по-честному. Не знаю, мне казалось, что и родители не были такими прям помешанными на этом вот всём. Может, я просто была маленькой и не воспринимала это как что-то странное. Мне и сравнивать-то было не с чем. Только потом, когда я видела родителей других детей и учителей, я понимала, что мои какие-то не такие.
В общем, когда у меня пришли первые месячные, мне было всего-навсего одиннадцать. Мать тогда ходила хмурой, будто я сделала что-то не так. Спрашивала ещё несколько раз, ничего ли я с собой или с кем-то другим не делала. А я тогда так испугалась, потому что с незапамятных времён уже, скажем так, уединялась в ванной. Но нового ничего я точно не делала, тем более, с кем-то другим.
И вот, в тот первый день, когда у меня пошли мои месячные, я, как всегда, пошла молиться к красному углу и потянулась к иконам, чтобы поцеловать. Я не успела их и коснуться, как мне так прилетело, что я решила, что возношусь.
– Не смей! – мать заорала и оттянула меня за шкирку. – Нельзя в эти дни трогать образа!
Я чувствовала себя такой грязной и мерзкой, просто отвратительным чмом. Мне просто-напросто не хотелось быть. Вот бы исчезнуть. Вот бы не существовать. Чтобы меня никогда не было. Ни до, ни сейчас, ни после. Чтобы обо мне никто не знал, не помнил и не скорбел.
И как-то так интересно совпало, что на трудах преподавательница стала рассказывать нам про эти дни. Как, почему, зачем и когда. Говорила, что они могут начаться через несколько лет, а могут и раньше. И что это нормально. И в этом нет ничего постыдного. Нет ничего, чего нужно стесняться.
После урока я к ней подошла и, трясясь от страха, спросила, почему нельзя прикасаться к образам во время месячных. Она сняла очки, серьёзно на меня посмотрела и сказала тихим и вкрадчивым голосом:
– Машенька, я не хочу оспаривать то, что тебе говорят твои родители, хорошо? У нас свобода вероисповедания. Но я исповедую науку и здравый смысл, поэтому я считаю, что месячные могут ограничивать тебя только в том, что может навредить твоему здоровью.