Подобная ситуация случилась на этой же группе лет десять назад. Тогда занятия проходили в другом, менее комфортном помещении. Молодой человек, новичок, мелькнул, как демон, унеся ключи.

Напрасно трезвые алкоголики всей группой выбегали наружу, осматривали на остановке лица прохожих. Парня никто не запомнил. Да

и был ли он?

Телефон брата Александра упорно молчал. Четыре трезвых алкоголика думали в одном направлении. Это означало только одно: вопрос непременно решится, а все, кто стоит на их пути, будут сме-тены. Духовную тайну ведал только один брат Николай. Вечер бросал на всех клочья сырости. Одежды их курились от жаркого напряжения, а эмоции гнева плясали на желваках благородной яростью.

Через мгновение все услышали, как Александр ответил и сбро-сил звонок. Вскоре, заглушая децибелы оживленной магистрали, Рая сообщила: «Да вот он идет!» Радостно восклицая, идущего торопили все вместе: «Беги скорей, а то уборщицы разойдутся!»

«Я сел в машину и через пятнадцать минут заметил, что телефона нет. Я обшарил карманы, обнаружил ключи и бросился обратно.

Вы не поверите! Там же, на самом людном месте спокойно лежит

мой телефон, а на табло десять неотвеченных звонков!» – делился

брат эмоциями.

Трезвые алкоголики гудели, как четыре паровоза: «Ничего

себе!», по-детски удивляясь и сохранившемуся телефону, и чудес-ному возвращению ключей, и всему тому, что произошло с ними в

короткий промежуток времени.

МОНОЛОГ

«Иногда мне снятся старые добрые времена, исполненные тре-петного пиетета к алкоголю…» – сестра пальцем рассекает живое

время, как будто оно не время и не живое, а чурка какая. Сестра использует всемогущество (в земном понимании этого слова) программы Анонимных Алкоголиков и психологию эмоционального отрезвления нетрезвого человечества в сфере заблудших землян, приот-крывая кровоточащее зияние, путая его с праздным песнопением.

На группе Анонимных Алкоголиков присутствует всего шесть

человек, каждый высказывается сколько душа пожелает. Секретарь

Света, надзирающая за соблюдением традиций, исподволь зевает, открыто игнорирует артистичные излишества и декоративные метафоры выступающей. На улице господин алкоголизм шумно отме-чает какой-то праздник. Нетрезвые парни и девушки слоняются под

окнами, будоража течение душевного покоя.

«Нет, нет, нет, у меня даже гражданского брака никогда в жизни

не было», – женщина возносит руки в сторону запредельности, но

Николаю, мастеру трезвости одного дня, очевидно, что ее защита

пока еще не заткана нитками духовности и состоит в основном из

психологически красивых и обманчивых умозаключений.

Участники текущих событий, в основном дамы, не скрывают

явного раздражения, вызванного монологом. Сексуальная неудов-летворенность затевает склоку, обнаруживая себя. Наталья, например, реагирует на словопрение плохо спрятанным презрением. Она

отворачивается, странно и очень убедительно подчеркивает свое ко-ролевское происхождение гордым облачением самодовольства. Николай со своей нейтральной позиции старается всем своим видом

выразить внимание и не заводить и без того заведенную душу.

Пьяное сборище за окном о чем-то громко спорит, крепко ругается скверными словами. Хорошо видно, как один из его участников, заломив шапку набекрень, срывает на клумбе цветы и пре-подносит их проходящим мимо молодым девушкам. Молодежь виз-жит, рассыпается, скрывается из поля зрения. «Мне бы закрыться

в машине с ящиком водки и с мужиком – и обнулить счетчик. А то

ведь все валяюсь на диване в этой унылой трезвости. Хватит, еще

належусь на том свете!»

У Натальи в глазах читается: «Хватит болтать!» Чувствуется, что пожилая алкоголичка собирается привстать, и она делает это неловко. Страшно одинокий Василий заглядывается на красивую Свету (на нее все засматриваются), верно, выбирает женское существо, что красивее его детских представлений о красоте. Глаза у него бле-стят от разнузданной похоти просто эмоционально нетрезвого человека. Отсутствие личностного развития крепко портит мужскую

харизму. Нувориши в первом поколении всегда видны за версту. Из

колхоза-то они уезжают, а вот колхоз из них – никогда. Да и ростом

он – по грудь нормальной красавице.

Наталья, если верить выражению ее взгляда, через несколько

минут убьет артистку. В ее невысказанной решимости можно не сомневаться. О неприязни прекрасного пола к выступлениям сестры с

амбициями свидетельствует напряженная тишина: «Я очень любила

алкоголь, а когда протрезвела, оказалось, что я однолюбка, – вроде

бы и завершает свою прелестную исповедь властительница сцены

театральной. – Я вдруг почувствовала здесь, что умею чувствовать.

И отправляйтесь все вы, не алкоголики, на кулички, хоть за помидорами, мне глубоко амбивалентно…»

У секретаря кудри шевелятся на лбу, выбиваются из красивой

прически. Черноглазая простушка, пытающаяся выглядеть жрицей, оживает и нервно крутит головой, силится понять идею. Искомый

смысл, конечно же, упрятан глубоко в борозды подсознания. Цель

его – произвести впечатление, удовлетворить гордыню, дать всем

почуять собственную важность. Что и происходит на деле. Но, несмотря ни на что, время рассечено, кровоточащее зияние налицо, тема живо трепещет. Несмотря на всеобщую ненависть к тем, кто

ставит перед собой несбыточную цель – назваться лидером среди

лидеров, обломок молнии, назначенный замкнуть небо и землю, издевательски мелькает в дерзком ораторе.

«Вчера на дне рождения все жрали водку и после каждой рюмки подбегали ко мне и выспрашивали, почему я не пью. «Может, тебе пива налить? Может, сухого винца?» Идиоты!»

Чувства прорывают очевидный шифр, раздирают тайнопись, и Таисия предстает перед единомышленниками кротко и покорно, естественно и человечно. Наталья снисходительно поворачивает голову и позволяет всем взглянуть на нее. Один волос туда, другой

волос сюда, но – царица! Ожившая простушка, похожая на египет-скую жрицу, вздыхая, шепчет сидящему рядом Николаю: «У меня

такие запои были, что боже мой, боже мой!» Вроде бы и ничего осо-бенного не произносит, а попадает в самое сердце. Николай испытывает двоякое чувство вины и перед секретарем собрания, и перед

Таисией, еще не завершившей свою душераздирающую речь.

«Вы понимаете, иногда находит: вот бы напиться! – и отпускает.

Помнится, хотела я плюнуть в глаза доктору, когда он обозвал меня

алкоголиком третьей степени. Пришла домой, поплакала, выпила

полстакана вина – никакого облегчения. Выпила еще полстакана, потом еще и еще. Проснулась на полу. Подумала: испортил доктор

мою пьяную жизнь, назвав вещи своими именами. Началась моя

непутевая трезвая жизнь со срывами, самообманами, мучительным

духовным ростом. Поначалу рядом с мужчинами чувствовала себя

невестой. А вчера на дне рождения меня назвали красивой женщиной, и я опьянела. Домой пришла, там все плохо: воду на два часа

отключили, сын куда-то пропал и не звонит. Сантехники не пока-зываются. Я перестреляла бы всех, если бы был автомат, все такие

подлые, все такие мерзкие, в глаза врут нагло. Думала, с ума схожу

и ничего мне больше не поможет. Нет же, группа помогла».

Поистине прекращение самообмана ведет к снисхождению

благодати. Таисия выглядит важной свахой. На некоторое время

все превращаются в единую команду с общей целью, с одной-един-ственной задачей – сохранить трезвость, научиться жить трезво. Наталья, касатка, манит ладонями свет небесный и проводит перстами

по лицу, как бы омывая его стекающей струей. Света всматривается

в угол, где следовало бы царствовать иконе. Повернув чело к Николаю, она указывает лукавыми очами на заснувшего Сергея, которого никто не замечает. Татьяна трет салфеткой сапог, предварительно

поплевав на бумажку.

Секретарь входит в образ и уже не посматривает на часы. Шум

за окном перестает донимать. Уходящее в безвременье солнце не

слепит тех, кто неудачно уселся напротив его колючих вечерних лучей. Августейшая Таисия ненадолго уходит в себя. Каждое слово, сказанное в этом помещении, так или иначе, запечатлевается в качестве образа духовности. Николай, знающий священное Писание

Анонимных Алкоголиков «Двенадцать Шагов и Двенадцать Тра-18

диций» наизусть от начала до конца, понимает, что Бог принимает

смиренных. Будучи наиболее сведущим толкователем психологии

трезвого алкоголизма, он на короткое время отправляется на войну

с самим собой, вспоминая: «Еще более удивительным является чувство, что нам не нужно особенно выделяться среди других…»

Вечернее облако возникает на горизонте, темное, как черниль-ное пятно. Ветерок затихает. Безымянная птица шуршит в листве, юрко выскальзывает из гущины кроны, расплескивает крылышки.

Кажется, что все завороженно слушают голоса за окнами. Красивая

прическа красивого секретаря трепещет, в пряди вмешивается зыб-учее волнение. На очаровательных розовых щечках видны признаки

нового смирения.

Люди трезвого круга хорошо знают, что Таисия, прежде чем

сказать главное, рассказывает историю своего алкоголизма во всех

мыслимых измерениях. И только после рассмотрения созданного

образа, она переходит к теме. Бог держит ее при себе до конца выступления (не в прямом смысле, а через Николая), за исключением

времени, когда в помещении оказываются новички. «Я думаю, что

после глотка спиртного напитка я непременно окажусь у памятни-ка, где прежде так любила пить. Я погружусь в жуткое состояние, которому не будет конца. Все, что меня окружает, покажется мне

грязным, это придется терпеть. Меня поглотит эта дрянь. Если в

этот момент я ничего не смогу предпринять, я снова и снова начну

появляться на площади с собутыльниками. Но я не хочу потерять то, что далось мне с таким большим трудом…»

Николай думает: хорошо бы написать рассказ, назвав его «Глоток». Неплохо бы описать этот самый живительный и обманчивый

глоток – гарантию ложного счастья: на крыше, в туалете, в метро, явно и тайно, украдкой и напоказ. Как очевидную ориентацию на

совершеннейшее безумие. Недурно бы показать полную меру ложного достоинства и гордость в превосходной степени. Ею Николай

превосходил всех, включая могущественнейших королей. Как раз к

месту отметить дерзость немыслимую перед Господом, на которую

не осмелился бы ни один из смертных.

Рваные клочья прошлой пьяной жизни мельтешили в памяти.

Сердце колотилось накануне выступления. Легко и привольно думалось в унисон наступающему вечеру, в тон умолкшей сестре.

Наверное, уже не было смысла что-то добавлять. Николай чувствовал, что душа его сливается с тональностью и уносится в далекую

страну под названием «Всего один глоток…» Верилось, что сейчас

мир царит в умиленных сердцах. А в этой келье сидят пересказчики

божьего слова. Пусть они становятся просто хорошими людьми.

РАНО УТРОМ

В половине шестого полный мочевой пузырь зуммерит в мозги, и я нашариваю банку, спасающую меня от походов в туалет. Ночью

громко стучат двери, пронзительно скрипят полы, а дверные петли

визжат, как поросята. Откидывая голову, ловлю малейшие звуки в

комнате детей. Мочиться в лежачем положении удобно лишь при

хорошей физической подготовке.

Струя журчит предательски звонко. За окном брезжит рассвет, на

березке еще нет ни одного листочка. Я думаю: так, а если, не дай бог, мне придется остаться неподвижным? Я всего боюсь и стараюсь все

просчитывать вперед. Не включая света, я бросаю подушку на пол, соскальзываю на нее коленями, начинаю лихорадочно молиться.

Похоже, я все-таки рассердил небеса, споткнувшись на ровном

месте: иконка, принесенная от Анонимных Алкоголиков, летит на

пол, изображение святого мученика Анатолия ложится лицом вниз, сверху на нее валятся крем для лица и еще кое-какие мелочи. Чем

же я не угодил Создателю?

Молитва, принесенная Творцу, успокаивает мое волнение.

Я благодарю Бога, что проснулся живой, здоровый и трезвый, чувствуя, что ищу зацепку для недовольства собой и повод для борьбы с реальностью. Кипение эмоций в целом не нарушает утреннее

равновесие. В душе не возникает желание громко хлопнуть дверью, звякнуть тарелкой, показав свое недовольство. Тазик с прохладной

водой, обрушенный на голову после бритья, окончательно приводит

меня в норму.

В этом тоже заключается чудо нарождающегося душевного покоя: мне хочется жить, творить, любить. Но порой кажется, будто

я живу и проживаю не ту жизнь, какую заслуживаю. Не оттого ли

под ложечкой точно скребется мышь? Не потому ли память во сне

все чаще сносит меня к первозданным памятным источникам, где я

задыхаюсь от несбыточного счастья, неслыханной молитвы, невиданной честности?

ДНЕВНИК ЭМОЦИЙ

Я угодил в общество Анонимных Алкоголиков по воле Иерарха.

Днем раньше я чудесным образом выбрался из могилы алкоголизма

и оглянулся: за моей спиной зияла преисподняя, кишащая такими

же страдальцами. Вопли несчастных достигали моих ушей.

Я поднялся на ноги и побрел к таким же мученикам как я сам, предлагающим плечо, пищу, слова доброты и любви. Таким образом Бог дал мне возможность сделать хорошее начинание, приоб-щив к великому братству.

«Такая жизнь текла мясистая…» – говорили одни. «Моя жена

думала, что я притворяюсь, а я, оказывается, инвалид по алкоголизму…» – отмечали другие. «Всем было приятно наблюдать, как

я пропадаю…» – откровенничали третьи. Все, о чем шла речь на

собраниях Анонимных Алкоголиков, напоминало мое душевное состояние, поэтому я с ходу влюбился в трезвый образ жизни, с готов-ностью принялся служить новой идее.

Моя инфантильность помогла мне приобрести знания о трезвом

алкоголизме. Ассоциации алкоголиков с бомжами теперь вспоминались как профанация дилетанта, а откровения типа: «Я лет пять

ожидала год трезвости, а теперь уже не хочу этого года…» – наводили на мысль, что нужно вести конспект.

Взявшись за работу над собой, я начал говорить о чувствах

вслух, узнавая, что мои старые друзья – не друзья, а просто желающие выпить за мой счет. Старые друзья – собутыльники - недоуме-вали, новых друзей пока не было. Замечание старшего товарища по

трезвости о том, что алкоголики с большим сроком трезвости тоже

терзаются сомнениями, придало мне силы.

Иногда на пути трезвого оптимизма я встречал нетрезвых ро-димцев из вчерашнего дня. Из чувства вины я ненадолго задержи-вался с ними, удивляясь, что на попойках у нас находились общие

темы. Сейчас я их не понимал и не мог этому найти объяснения.

«Вот видишь, – вскрикивала жена, созерцая мое воскрешение из

мертвых, – я же тебе говорила, что они тебе не друзья…»

Прежде алкоголики уважали мою щедрость, мой всегда откры-тый карман. Рядом с доброй славой топала слава худая – воспоминания о моих проделках, которые я припрятывал в глубокий карман, перечисляя на занятиях кое-какие пустяки. Жена своим замечанием

дала почувствовать: малейшее раздражение ввергает меня в плохое

настроение, вызывая страх.

Я никогда не думал, что боюсь этого бытия – мечтаю спрятаться от работы, затаиться в безлюдном месте, убежать от супруги. Ее

романтичность донимала необходимостью придумывать темы для

разговора. Мне же виделась жена, смотрящая на меня восхищенными глазками! А тут еще новая жизнь, свалившаяся на меня со всеми трезвыми причудами. Единственной радостью стали посещения

группы Анонимных Алкоголиков.

Вечерами эта радость воплощалась в долгих телефонных разговорах, напоминающих не совсем логичные тексты древности. Мой

высокий балл по шкале стрессов, определенный психологом, не давал покоя. Доктор с русской фамилией обнадежил, что года через

три я приду в норму, а если этого не случится, то жить мне в перманентной депрессии пожизненно.

Моим главным козырем оказалось осознание того, что я безнадежен, понимание того, что вхождение в трезвость с мозгами ни к

чему не приведет, что обучение трезвых алкоголиков первой волны

безрезультатно.

Я изнывал от скуки медленного дня, осознавая: все без исключения выводит меня из равновесия. Все, из чего состоит бытие, пугало новизной: бытовые мелочи, оплата коммунальных услуг, по-купки. С обидами я жил, как говорится, шведской семьей.

На первой конференции мне показалось, что после пяти недель

трезвости я чувствовал себя лучше, чем год спустя. Жизнь усложнялась намного быстрее, чем я успевал выздоравливать. Я слушал тех, кто старше и опытнее меня в трезвости, и ужасался – слушать было

нечего, скучно звучали их нечестные монологи. Обида на весь мир

высасывала всю энергию, терзая меня, как палач жертву.

Тяжелее всего было родне моей, знакомцам и друзьям: слишком

неожиданно для них я перевоплотился, переориентировался на новую философию и возродился из небытия. Пьющие соседи избегали

со мною встреч, пугаясь моего изменения. Так я и жил, разорвав с

прошлым и не примкнув к настоящему, боясь туманного будущего.

Однажды, когда мое отвратительное душевное состояние стало

невыносимым, в меня вдруг ворвался ветер перемен – светло и ясно

означился путь, стройные деревья с розовыми цветами, как в далеком абрикосовом детстве, ослепили восхитительным сказочным

видением грядущей безмятежности.

Я просыпался в холодном поту и сквозь разноцветные грезы, мелькающие перед глазами, удивлялся собственной трезвости, безнадежно теряя некогда веселый нрав. Одно уныние царило в душе, одно определение проявилось в сознании: отныне вечно прозябать

мне хрупким растением, печальным и грустным.

Перепуганный насмерть, я бросился к стопке бумаги, схватил

ручку и начертал на белом листе первую строку эмоциональной

исповеди. Сложность предстоящей работы состояла в отсутствии

системы действий, плана, опыта духовного развития. Вопросы, на-дерганные из программ центров зависимости, уводили в сторону от

главных вопросов, распаляя внутреннюю борьбу, усиливая раздвоение личности.

Мои писательские опыты превращались в эмоциональную

схватку с ситуацией, которую я проживал в коротком исповедальном воспоминании с претензией на художественный рассказ. Эпизоды былого бытия так увлекали, что мне от моей откровенности

становилось не по себе, но одновременно наступало облегчение –

при полном эмоциональном расстройстве такая передышка! На грани жизни, на краю смерти быстро приходишь в себя.

Мое сознание впитывало новое знание, на столе росла горка ис-писанной бумаги, повести горестной жизни взметнули ввысь свои

ветви. Они стремились в вышину, требовали воды, стыли в напря-женном молчании. Я сейчас же придумал название будущей книге

– «Исповедь Анонимного Алкоголика», невольно задавшись вопросом: а если все это кто-нибудь прочтет? После такой мысли я набросился на листки, как голодная собака на мясо, и начал рвать их на

мелкие кусочки.

Горсть обрывков я спустил в унитаз, пригоршню отправил в му-сорное ведро, в форточку на растерзанье ветру выбросил остальное, ощутив временное облегчение.

Исповедальное сочинительство так захватило меня, что я почувствовал себя настоящим писателем. Сама трезвая жизнь на на-чальном этапе выздоровления – это пугающая ответственность за

все на свете. Это безудержная погоня за душевным покоем и шизофреническое раздвоение, достигающее такой степени, что живо

рисуются картины родственников в гробу. Это осознание, что все

недоделано, недомыто, недостирано, что все вокруг – страх.

Добираясь до личностных тайн, я настолько откровенничал, что

поневоле стал вопрос безопасности ведения дневниковых записей.

Впрочем, кто в кони пошел, тот и воду вози. Начал я доверять тер-пеливой бумаге тайны души неизреченные. Воровство – конкретно: что, где, когда, с указанием адреса. Изнасилование – фамилия имя

отчество девушки. Заразил кого-то кожно-венерическим заболеванием – покажи миру свое лицо.

Как говорится в народе, глупец стреляет, бог пули носит. И уно-сились мои пули прямо в десятку душевного покоя, орошая его болью исцеления. В паузы я разглядывал в окно опоясанного веревкой

строителя, висящего на стене дома напротив. Он напоминал мне па-ука, парящего в воздухе неизвестно на чем. Он чем-то походил на

меня. Но почему ему не страшно, думал я, еще не зная, как надежно

честное слово Бога.

Внизу пьяный мужик никак не мог одолеть несколько ступенек

у подъезда. Я ощутил сочувственное желание помочь ему. Мужик

таки одолел три ступеньки, представ перед грозной женщиной. Та, словно вязанку дров, взвалила его на спину, поплелась в подъезд.

Я растерялся, обнаружив за своей спиной жену и нервно заерзал на стуле, теряя нить мысли, ощущая прилив лютой ненависти.

Она так же тихо, как и появилась, выскользнула на кухню и загре-мела кастрюлями у плиты.

Я мелко изорвал свою писанину над мусорным ведром, кинулся

к мусоропроводу. Там кусочки в трубу побросал, сверху мусор сы-панул, немного успокоился. Дома я прилег на кровать и уснул. Когда

я проснулся, то увидел, что солнце уже на западе – наступал теплый

вечер. Я забеспокоился о жене, которая в принципе не виновата в

моем заболевании, и вообще, она не обязана меня понимать в моем

алкогольном противоречии.

В сонном забытьи мерещились первая и вторая жены. Они таращили глаза на мое сочинительство, тянули к ним загребущие руки, с ужасом читали свитки. Первая пучила глаза: «Сволочь!» Изысканный слог второй требовал объяснений: «Как ты мог?»

Наступившее утро едва ли привело меня в норму. Вынырнул

из беспокойных сновидений, я долго соображал, где нахожусь. Бесцельно скользящие облака напоминали гряду холмов. После короткой ночи устало брезжила едва видная луна. Я поймал себя на мысли, что я мечтаю точно так, как в детстве.

Через минуту я бойко спускался по лестнице с девятого этажа.

Вековечный человеческий потенциал, сдерживаемый алкоголизмом, вдруг высвободился, грянул наружу, заливая все живое. Энергия

взрослой инфантильности была поистине удивительна. Ноги сами несли мое тело вверх или под гору с мертвой вершины пьяного безумия.

В каждую урну, стоящую у дороги, я бросал немного рваной

бумаги, часто оглядываясь. Алкогольное безумие продолжало властвовать надо мной. Порывистый ветерок, слегка присвистывая, разгонял облака.

Вечером я снова строчил, освобождая кричащую душу. Я поднимал очи на супругу, не понимая, чего же она хочет, но в глубине

своей чувствовал: сердце мое добреет час от часу.

НА ФОРУМ

На предложение председателя Совета обслуживания Анонимных Алкоголиков ежегодную конференцию переименовать в форум

возразил один лишь я, обозвав его « алкоголиком двух шагов» (особо оскорбительная реплика для трезвых собратьев).

По дороге я успокоился и поменял свое мнение, вспомнив о том, что я отбил у него красивую женщину, не позволив ей встречаться

с толстяком, страдающим недоразвитием ума. В то время я имел

психологическую власть над целой плеядой выздоравливающих

мужчин и женщин. В этом смысле мне позавидовали бы монархи, диктаторы и архипастыри, зыбкая популярность которых зиждется

разве что на страхе.

Словом, как наставник, я поставил ее перед выбором: или ты

общается с тем недоумком, или работаешь со мной. Поскольку в

ораторском смысле толстяк представлял собой известное рогатое

бубнящее существо в брачный период, пальма первенства, разумеется, осталась за мной. Все остальное время я с чувством огромного удовлетворения наблюдал за его буксующим духовным ростом.

Когда он на одном из собраний принялся проводить моральную инвентаризацию моих, а не своих душевных качеств, то я успокоился: противник не развивался.

Общее духовное недоразвитие уводило его в сторону от решения своих противоречий, следовательно, он не мог жить в мире с

собой, не понимал других людей и не приближался к Богу, т. е. к

самому себе. А значит, непрестанно предавал себя, изменял себе, поминутно терял себя, что приносило мне чувство огромного внутреннего удовлетворения. Но в общем, и в целом я тепло, по-товарищески благоволил ему своей милостью народного алкоголика

<<1 2 3 4...11 >>

На страницу:

Перейти

2 из 11