Письмо от Бахуса. Исповедь анонимного алкоголика.
даже молчанию. Всеобщее молчание наполнялось особым смыслом
присутствия Юрия, не проронившего пока ни слова, только посту-кивающему ногой по полу. Как бы заявляя о себе таким образом.
Можно выйти покурить, – наконец-то подал голос Юрий. Наверняка, сейчас ему недоставало глотка вещества, изменяющего
сознание, чтобы продолжить выцеживать по каплям новое бытие.
Но для поддержки испаряющегося вдохновения Юрия следовало
как-то раскуражить. Создать иллюзию, будто клоуны распахнули
настежь дверь, ворвались в помещение, – растянулись гармошкой
по кругу, а новоиспеченный трезвенник оказался бы в центре шутовской пляски как основной персонаж разыгрываемой пьесы. Как
это сделать без горячительных напитков? Ведь Юрий ни в коем случае не должен натягиваться как струна, спугни – и пустится наутек.
В том и заключалась моя миссия: настраивать струны ощущений начинающих трезвенников, натягивая колки эмоций очень и
очень осторожно. Прежде всего, Юру нужно похвалить не скупясь, а затем по ходу подхваливать. Но как выбрать удачный повод и верные слова? С теми, кто побывал в точке невозврата, шутить ни в
коем случае нельзя.
Ах, если бы мои обиженные на меня братья могли только представить, какая трудная задача стояла передо мною: перевоплотиться
и превратиться в его подобие, прирастив к себе хвост его дикости, забравшись на дерево, став таким как он. Для начала – прежде всего – я обозначил приятие его речи, реплик и жизненной позиции и
подтолкнул его хочу в удобную для него точку зрения.
При всей сосредоточенности и понимании текущего момента, я старался держать под контролем общую ситуацию с учетом общего недовольства всех мною. Признаюсь, было забавно наблюдать за
взрослыми детьми, поглядывающими на меня с обиженным видом.
Я хорошо знал, как алкоголики не любят, когда секретарь перепо-ручает секретарское кресло кому-нибудь другому, и тем не менее
вынужден был сделать это. Другого выхода у меня не было, на кону
стоял божественный трезвенник, да еще какой! Из царства теней
присланный! Самим!
Я быстро подошел к более покладистой, чем остальные, женщине и объяснил ей то, что ей очень не понравилось. С надутым ви-38
дом она повела собрание, а я, помня, что для вновь пришедших правила не существуют, пригласил Юрия на перекур, еще больше обозлив собрание. Во время занятий покидать помещение в А.А. было
не принято. Но необходимо было выделить Юрия среди остальных, чтобы поддержать его, огорошенного зарождающимися перемена-ми в жизни.
Курили мы прямо на ступеньках медицинского учреждения.
Снующий туда-сюда персонал укоризненно поглядывал, напоминая
нам о запрете курить у входа. Впрочем, в глазах Юрия они выглядели мошкарой – я знал о мании величия только что появившихся на
свет трезвенников.
Алкоголика нужно хвалить, – стучало в моей голове, – он не
выдерживает похвалы, но запоминает и, возможно, снова придет
туда, где его царственно возвысили.
Мне ничего не оставалось, как стать его отражением, восхищаться примитивным шуткам и прочему выползающему из его еще
не протрезвевших извилин: притом, всплескивать руками, аплоди-ровать сюжету рваного пересказа о вчерашней попойке. Главное, помнить: то, что за гранью его понимания, лучше не затрагивать.
И любой ценой поддерживать его трепетный порыв – мчаться в никуда! Младенец не нуждается ни в каких сложностях, ему требуется
максимум комфорта.
Я снова вспомнил свой первый день пришествия в божественную трезвость: как же нелегко было, с каким трудом удавалось прятать необъяснимую тревогу, совершая прорыв в неизведанное! Стели
же ему соломку, – подсказывал внутренний голос, – из хвалебных
восклицаний и эмоций, ведь это самое действенное лекарство, спасшее в свое время тебя, а значит, полезное и для него. Неприглядное, но действенное лекарства, спасшее, во всяком случае, меня, а значит, возможно, если повезет и на то будет воля Божья, то спасет и его.
Юрий медленно делал очередную затяжку, с важностью вглядываясь вдаль, и приступил к очередному рассказу о недавнем воз-лиянии. Мое понимание и внимание явно льстило его. – Ничего
себе, неужели столько выпили, – изображая удивление услышан-ным бредом, вслух реагировал я.
То и дело я переносился изнутри его эмбриона вовне и снова
возвращался обратно, – Неужели все семь бутылок? Вдвоем? – уси-39
ливал я эффект восхищения им. Юрий млел от удовольствия и раз-дувался от собственной значимости.
Моментами он замыкался в короткой паузе. Тогда, опасаясь
потерять его доверие, я восклицал: даже не представляешь, как ты
мне сегодня помог! – и тут же закрывал себе рот, чувствуя, что могу
переборщить.
Мимо нас, завершив собрание, просочилась стая переговарива-ющихся трезвенников. Их интонации, как мне показалось, отражали удивление и разочарование.
ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ
Какой я притворщик, я не рассказывал даже себе. При случае
описываю себя особо – на моем месте мог бы оказаться любой не-честный гражданин. Так неохота навеки затеряться в какой-нибудь
библиографической сноске. Вот поэтому я не только притворщик, но и выдающийся придумщик своих несуществующих достоинств.
Сто лет уже, кажется, промчалось с тех пор, когда жил-поживал
я там, где с севера террикон нависает, аки змей Горыныч дымящий
и днем и ночью. С юга накатывает ковыльное половодье, заводи
ряски поблескивают местами, переплетаются оврагами, балками и
холмами. Между севером и югом проселка стена дымов. Если их
вытянуть вдоль – долгая и дымная дорога постелется. Как судьба.
Сейчас у подножья террикона этим рассуждениям, как и мне, неуютно. Радует лишь то, что совсем рядом – ниже дымов – стоит
мой дом, теряясь в трех коротких улочках. Сбоку, очерчивая поселок полукругом, тянется унылая выемка с односторонней железно-дорожной колеей, по которой из нескольких шахт, расположенных
последовательно, вывозят уголь на станцию Весовую.
Когда-то, познавая эту чудесную степную гладь, я равнодушно
проходил мимо утопающих в водке шахтеров, мимо спящих в гущи-не бурьяна посельчан. Едва повзрослев, с группой сверстников точно так прятался в буйноростье сорной травы и я, отмечая какие-то
праздники. Порой во хмелю засыпал, нежно обняв молочаи, щекой
прижимая к земле, как подушку, перекати-поле. Немного погодя, увидев с какой сноровкой я доставляю винно-водочную продукцию
40
по просьбе граждан, в дело вмешался сам СПИРИТУС: так появился указ о присвоении мне звания первого Гонца королевства поселкового.
И я им действительно стал. Но это когда было! Следует отметить безупречный вкус СПИРИТУСА! Достаточно сказать, что он
досрочно присваивал мне звания, почитаемые в алкогольной иерархии, начиная от почетного алкоголика Донбасса и заслуженного –
России, и завершая высоким званием народного Алкоголика моей
республики. К великому неудовольствию остальных претендентов.
СПИРИТУС самолично прислал мне телеграмму. Кстати, без помощи секретариата. Он отправился на почту совершенно один, без
охраны, рискуя наткнуться на трезвых смутьянов и получить психологическую травму. Но обошлось. Народ как раз что-то широко
и пьяно праздновал, что понравилось главе алкогольного безумия
несказанно. Точно так, как и общее состояние охмелевшего поселка. Шахтеры спивались, улицы самогоноварились, проулки криве-ли от страшного сивушного дурмана. Строчка за строкой, от верха
до низу, по формату телеграммы САМ настрочил поздравительный
текст. Чем я горжусь доныне.
Словом, постриг был назначен. И не отложен. Так из самозва-ного, самовыгнанного я сделался, как велено было Самим, первым
Народным алкоголиком королевства. Поначалу действующим, а затем – первым Народным трезвенником. В той мутной науке бывших алкоголиков нет. Стоит тебе взять первую рюмку, не успеешь
оглянуться, как окажешься в канаве. Но страшнее другое: ты уже
снова безумец одвуконный и оружный, и очень опасный для самого себя. Безумец такой оригинальной силы, что вся пьяная братия
улиц, что по обочинам возлежит, обильной дымкой папиросной тебе
салютует. Глядя на ту темную дымку, люди всплескивали руками: не
к добру! Одна тетя Катя с присущим ей малоросским юмором воскликнула прямо в дым: та ото ж хоть тяжке життя в очи не лизе…
То дымное знамение узрев, может, терриконное, и я сдрейфил: к чему бы это? Не заплутать бы в трех званиях-сомнениях, – мелькали в голове обрывки, пока еще не склеенные логикой рассуждений.
Спешка напрочь сдувала логику и топтала ее нерешительностью, главным врагом духовного развития. Амбиции пылали таково – не
терриконы полыхали в глубине! Будто не прошло и вообще не было
41
двух веков употребления одурманивающего зелья. Будто не мой
путь стлался над холмами степными, так коряво проваливаясь в ов-раги, честя ни в чем не повинные провалы и мешающие нетрезвому
шествию курганы. Один лишь хмель мог бы объяснить, как только
забредал я в ту глухомань безлюдную? Даже никогда не видавшая
людей осторожная лиса, как ручной пес, кружила у ног моих, ничуть не пугаясь.
Взад-вперед я мерил шагами огибающую террикон народную
тропу, разволнованный навалившейся на меня народной – трезвой
славой. То, о чем я мечтал, свершилось. Пусть и таким необычным образом. Когда я подумал о навалившейся на меня огромной
ответственности. Естественно, в глубине души начать бояться ее.
По такой причине, что странно для первосвященника важнейшей из
религий – трезвости, – не стремился ввысь, к заоблачным высотам
или хотя бы к вершине буро-серого дымного гиганта, застывшего
передо мной.
Признаться, ослепило меня солнце успеха, голова впервые кру-жилась не от высокой концентрации дыма. Свой лик, будто прикоп-ченный, я безуспешно протирал рукавом, унимая наваждение. Да
где там! Голова шла кругом, как эта тропа народная вокруг террикона. Человека бы какого встретить, да прохожий здесь – редкий
гость, все-таки опасная зона. Пусть бы птица какая показалась-про-мелькнула, отвлекла бы от взволнованных мыслей о туманном будущем, от ответственности, которая въедалась в серое вещество моей
инфантильности. Казалось, даже неживая порода чувствовала, как я
противлюсь, вроде бы гуще подымливая в мою сторону. Неподалеку
замаячил суслик. Вот так бы завиднелось грядущее – справлюсь ли
с навалившимися трезвыми обязанностями?
Будучи сверхответственным, я на всякий случай начал набрасывать в голове сюжет будущей книги. Книги невиданной, немыслимой, вы только подумайте о чем: что должен и обязан уметь мастер трезвости одного дня. Да-да, он должен и обязан уметь хвалить новичка и не
спорить с ним, не критикуя, не возражая, но очень правильно, как ребенком, восхищаться. Замысел книги получался страшно угловатым, причем его углы странно впитывали туманы террикона.
Дымы словно вняли моему беспокойству и загустели. Конечно, с туманом их не спутаешь из-за сероводородного и углекислого за-42
паха, но как знать, как знать. Свет они все-таки отражали, немного
искажая желтушным фоном. Я же, боясь действовать, снова о напи-сании книги размышлял, как правило, о стороннем, не умея толком
сосредоточиться. Например, о пергаменте зеленом. Тут же свыше
свалилась вторая строка неуклюжего хорея: спит отчизна, как в пе-ленах.
Вот бы сейчас на мореном дубовом столе разложить девствен-но чистые листы бумаги, ручка справа, ручка слева, чашка с дымя-щимся кофе – посередине. И никаких помех, кроме – амбициозных.
И плести, плести сюжет с того момента, когда я в ратях алкогольно-зависимых обретался. Нет, пожалуй, так будет плохо. При чем
здесь рати. Ни к чему такая высокопарность: ведь речь идет о жизни
и смерти. Притом нужно пояснять читателю, какие рати я имел в
виду. Я то вслушивался в автомобильные шумы пролегающей рядом
автотрассы, то гостевал в неопрятных покоях острого отхода, удивительно легко вдыхая дымы. Катившаяся со склона порода споты-кались о мои ступни. Все, и я в том числе, знали, сколь они безжа-лостны, даже смертоносны. Притом видел я и слышал совсем иное.
Тонюсеньким, едва слышным голоском откликались душевные
боли. Едва различимый голос Программы исцеления А.А. Двенадцать Шагов напоминал: не задирай нос, от тебя ничего не зависит, и
поменьше шевелись попусту. И замолкал. А если снова отзывался, то прямо по тексту. Трезвые чудеса происходили тут же, хотя и невидимо. Потому что никто не мог посмотреть, как в глубине моих
сомнений срасталось несрастаемое и сочеталось не сочетаемое.
Впору было поверить в силу Программы исцеления.
А то ведь один-одинешенек, сын блудный, блужу, волчара серый аки. От безлюдья – тоска, а многолюдно – сторонюсь живых
соплеменников, куда такое годится? Со стороны складывается ощущение – что-то он все бродит, что-то вынюхивает. Или чего сказать
хочет. В целом, чего хотел, сам ответить себе не мог.
А желал тот бродячий соглядатай с будущим побрататься, гарантий искал в грядущем. Не то жить спешил, не то реальности надвигающейся страшился? Хотелось тому бродяге уже сейчас, сию же
минуту, ежемгновенно, чтобы все трезвенники из Сообщества А.А.
единодушно приняли бы его как лидера, т. е. меня!
43
Дожить бы до того! Хотя я внутренний, более решительный, чем я целостный. Голос мой поправлял и мою неуверенность: уже!
Что уже? – поинтересовался я сам у себя поинтеллигентней, не
обидеть бы самого себя. Но как только я пытался обидеться, тут
же звучало в ответ: не тебе сие говорено! Как упредили приятеля-ворона, а не меня. Ну да ладно, прочь праздность! Итак: мастер
трезвости должен… – я быстро достал блокнот и начертал первые
строки. Оказалось очень непросто – внятно сформулировать то, что
задумал. Я сосредоточился, стал поудобней, правой ногой оперся
на высоченную породину – как только такую громадину из шахты
вывезли. Получилось что-то вроде столика на коленном сгибе. Одно
я знал точно: ни в коем случае нельзя затуманивать содержание слезами, жалостью к себе, сирой раздумчивостью.
Темен лик образа грядущего, коим я управлять вознамерился, расплывчат, едва ли реален, – пылали думы тревожным хореем на
дальнем ничейном краю.
АЛКОГОЛИК ОБЯЗАН, – я собрался с мыслями, – а ведь иные
недоумки-гордецы из Товарищества встрепенутся после таких слов, станут отповедью несмиренной открещиваться. Примерно вот такого толка: я никому ничего не должен и ничем не обязан. Далее разы-грывалось бы буйноростье бредовых отношений, а я бы им ответил, на что они скажут… Тут я прихлопну цитатой из религии трезвости, они же мне…. И так до бесконечности длилась пьеса в воображении
нездоровом…
Так ли дело делалось, про то история умалчивает. Однако же и
я стал тверд. Может, свет во мне возник. Лучи его, как ветки в буре-ломе, пружинисты, но не бьют по векам – ослепляют. Цап-царап, –
откуда-то выползло – следом к ней и рифма приладилась – сатрап! И
далее – сколько ни пытался сосредоточиться, у меня ровным счетом
ничего не получалось. Лишний раз убеждался в мудрости Программы А.А.: алкоголик даже не представляет, насколько он несобран и
рассеян!
Тогда я медленным шагом отправился в медитацию, молчание
переступив, в стелящийся дым углубляясь. Травы сухо шелестели, мягко вместе с породой стелились под ноги. Здесь, куда порой дока-тывались камни, траву никто не косил. Тропинка, немыслимо пет-ляя, чудно змеилась, повторяя изножье террикона на безопасном рас-44
стоянии. В иных местах пыль собиралась по щиколотку, по цвету –
рыжа, на быль мою слегка похожа, нет – на былину красную – наконец-то я пришел в писательское расположение. Мой внутренний
гордец, колючий, как злоба моя, будто слегка унял претензии к миру.
1. АЛКОГОЛИК со сроком трезвости более года ОБЯЗАН и
ДОЛЖЕН, – последние слова я специально оставил, дабы позлить
первых – нелюбимых мной – основателей Сообщества в нашей республике. Чтобы метило да в веко, упиралось прямо в бровь, – резанул я хореем, чтоб знали, с кем имеют дело! Такое получается, пишу рекомендации, а выходят, даже выползают стихи: здравствуй-те, МУЗА Поэзовна! Выползают – это я лихо завернул, нужно будет
следующий сборник стихов так и обозначить: «Выползни», – сострил сам себе, сам над собой позабавился легонько, хохотнув под
рокот очередной катящейся по склону порции породы.
Было хорошо слышно, как самые сноровистые камни – ну точно люди –шуршат, теряя силу в густом бурьяне. Перед поэтом скло-няются даже камни, – умничал я, – но все равно боязно. Случалось, здесь люди увечья получали – так далеко, словно живые, закаты-вались породные куски. Старожилы поселка рассказывали и про
смертный случай… Стоп! Я же о другом. Бьюсь о дымы, а сам не
виден, камни катятся в траву – тьфу! И на них я не в обиде – опять
хорей – изыди! Ой-ой-ой, что же я такое говорю, коли Муза собственной персоной ко мне пожаловала для поддержки духа. Воздви-глась из породы угольной. А почему нет?
2. АЛКОГОЛИК ОБЯЗАН: понимать, что новичок не есть новичок, а небесный свет, Богом присланный. Только опираясь на его
благодать, новичка, получишь силу трезвую.
3. ДОЛЖЕН: поняв вышесказанное, отринуть собственное
мнение, отказаться от страстей и размышлений, ибо во мгновение
сие сам Бог вручает тебе власть духовную. И ты властен над временем, бремя страха с тебя снимающим. Узри себя в новичке!
4. ОБЯЗАН просто знать, что он священник без сана, психолог
без диплома. Главная его обязанность осторожно относиться к исповедям, слыша только себя в исповедующемся, не поучая, и не дай
Бог слово молвить об исповеди, по исповеди и во время исповеди.
Тогда жди гнева небесного и знай: то, что случилось прежде, – кара
за грядущий грех!
45
5. ДОЛЖЕН: дохромав до духовного пробуждения, с раззадо-ренной гордыней совладав, денно и нощно сдирать с облика лживого своего прикипевшие к челу маски – хотя бы одну из ста. И
предстать перед новичком, как он, беспомощным, обнажив хотя бы
хвост свой не отвалившийся.
6. ОБЯЗАН: став прозрачнее всего на одну полуправду, отвечать на все вопросы новичка угодливо, вынимая из своего лживого
образа нечто подобное услышанному. Дабы не обратиться в глупого
поучителя или советчика. Помни, перед тобой присланный Богом
ребенок, помни об этом, горделивый глупец!
7. ДОЛЖЕН: уметь предстать перед новичком, дабы угадывалась радость от встречи с ним и светло серебрилось огромное
чувство благодарности за то – это обязательно озвучить, – что он
помог тебе сейчас. И при этом чтобы виделась росчисть в жизни
греховной сквозь улыбчивое чело духа. Чтобы новичок, распевая
песни свои темноокие, ощущал себя как минимум Бояном! Притом
должно, можно и нужно, ответствовать ему, восхищаясь его выступлением, нахваливая его пришествие, аплодируя сказанному, даже
будь оно неясным!
8. ОБЯЗАН: слыша секретарский колокольчик, не мчаться пьяно на объявленный перерыв, но окружить новичка такой заботой, чтобы он слышал твои аплодисменты, узнав, как он тебе помог спастись, и если бы не он, то тебе несдобровать.
9. ДОЛЖЕН: глянув в сторону заката, отодвинув свое «Я», пойти за новичком вслед, как за солнцем: скачет с мысли, не следи, рыщет в прошлом, не кручинься. Можешь спросить у него: правда
– какая она?
10. ОБЯЗАН: особенно – не вздуваться, словно гонимая ветром
гордости ткань, и не звучать надуманной музыкой – по недоразуме-нию ли, но ежели содрал уже более одной маски со своего притворства и почуял силу небесную, то подражай одному лишь Господу
Богу твоему и твори малюсенькие человеческие чудеса.
Важнейшее из чудес – спасение новичка – он и есть твой главный шанс. Превратись в него, прыгучими перстами держась за молитву. Ты сможешь так сделать, даже если никогда так не поступал, –
будь вторым «я» новичка. Выползи из густых куп страха, раздвинь
ветви амбиций. Не укоряй его своим глупым духовным ростом, так
46
как подумает, что ты совершенен, и уйдет. Не сверли его мозги пер-форатором советов и поучений типа: ходи на занятия, работай по
программе и т. д. Пусть этот новичок, подредактирует себя сам, как
наволгший ямб, и облегчит душу свою не ущемленным тобой само-любием – в первый день трезвости.
Не забывай, перед тобой не отвердевший прямоугольник с
жесткой окантовкой, но выдвиженец самих небес. Так что у тебя
есть шанс вдруг увидеть в нем себя и сказать себе, а лучше всему
честному народу: да я же сам еще на дереве прозябаю, а все туда же.
В противном случае ты делаешь новичка, что называется, пациен-том, которому сообщаешь: смертельный диагноз, поставленный вам
намедни, – это ошибка!
Исцеление возможно, и выход есть. Пусть не смотрит он жадно
на групповое сознание, как узник через решетку. Не о тебе ли последняя реплика?
НОВЕНЬКАЯ
Брат Иван, согласно нами принятой терминологии, причинно-следственный алкоголик, – открывая очередное собрание А.А., все время обращался к впервые появившейся здесь миловидной
женщине: новички – всегда желанные гости у нас… Несчастная, похоже, желала только одного – сделаться невидимой: дальнейшее
развитие событий казалось ей, лишенной чувства защищенности, сошествием в ад.
Опоздавший к началу собрания, я понял: сегодня у трезвенников великий праздник – на группе присутствует личный представитель небесной канцелярии. По привычке я ревниво оглядел присутствующих: более старших по сроку трезвости не было, и это
радовало. Для полной уверенности я суммировал годы трезвости
всех сидящих вокруг меня братьев и сестер и с удовлетворением
отметил: на всех едва ли наберется четверть века. Так что супротив
моих двадцати семи лет трезвления они дети малые. Удовлетворив
амбиции, я совершенно успокоился.
Тут наконец-то заработало мое крохотное смирение, и я засты-дился своих мыслей. Чувство вины обдало меня с ног до головы: да
47
ведь трезв я только по божьей милости, и от новенькой меня отделяет всего лишь одна рюмка…
А брат Иван разливался соловьем, он пустился вспоминать
скучные истории пьяных времен и не давал новенькой, взявшей
дыхание на целую жизнь, заговорить. Я же распознавал новоиспе-ченную сестру со спины, видя ее страдания и полное отсутствие
чувства защищенности. Что-то подсказывало мне свыше: к нам сни-зошел абсолютный, подлинный алкоголик, дотягивающий почти до
точки невозврата. Вот уж действительно праздник!
Как я определил ее статус, спросите вы. Да проще простого: я
видел свет в темноте. Мне приоткрылось, насколько полным и искренним было в ней созревшее покаяние. Надобно пояснить: как
только брат Иван наконец предоставил новенькой слово, я услышал
себя маленького, беззащитного, только что возникшего на задворках трезвости. Как же весомы были ее слова, как глубок и честен
их смысл! Такую исповедь можно было назвать евангельской. А то, что она прошла, то, что было у нее за спиной, не представлялось
возможным.
К концу выступления она была в полном опустошении. Чувствовалось, что голова у нее шла кругом не то от собственной дерзости, не то от перенапряжения совершенно детской психики. Один
из братьев, назовем его Не Очень Иван, издали подавал ей советы, как правильно жить. Совсем Не Иван, умничал, тонко, по его понятиям, ее направляя. А я умозрительно хохотал, глядя на бессильное
кривляние своих собратьев перед полуторагодовалой девочкой (по
эмоциям), едва поднявшейся на трезвые ножки. И веяло от совет-чиков холодом неживым, пахло царящими тут амбициями. Да и как
они могли понять трезвую странницу, едва не ушедшую в небо по
лестнице, ввинченной в облака?
ДОЛИНА СЧАСТЬЯ И ГОРЯ
Мужчина, представившийся Игорем, с детским интересом смотрел в окно поезда, эмоционально восклицая при виде вспыхиваю-щих красотой пейзажей. В какой-то степени, в общем, напоминал
меня.
48
Поначалу было мы разговорились, но общение прервалось, как
только я спросил, как идет преодоление реальности. Не любит, когда ему задают вопросы, – сделал я вывод. Однако вскоре попутчик