– Никаких официальных заявлений в полицию вы делать, конечно, не будете?
– Не буду, – упрямо замотал головой старик.
Скопин пожал плечами:
– Тогда нам остается только извиниться за вторжение. Но прежде, чем мы уйдем, я прошу вас отдать Марии ее вещи. Или вы не против, чтобы она осталась?
– Нет у меня никаких ее вещей. И пусть катится на все четыре стороны! – крикнул старик, приободряясь. – И на вас я подам жалобу. Врываетесь среди ночи! Будите честного человека. Навязываете ему какую-то девку.
– Слушайте, вы! – вскипел Архипов, но Скопин поймал его за руку и сжал, приказывая замолчать.
– Хорошо, господин Трегубов, – сказал он спокойно. – Я вас понял. Просто хочу предупредить. Если вы мне сейчас солгали…
– То что? – спросил старик саркастически. – Убьете меня?
– Я сделаю так, что вы об этом сильно пожалеете, – ответил Скопин, глядя прямо в глаза старика.
Этот взгляд был сильным, тревожащим. Трегубов почувствовал, что перегнул палку, повышая голос на следователя. Но отступать он уже не мог. Михайла Фомич считал себя смертельно оскорбленным Машей. И всех ее защитников теперь тоже воспринимал как своих личных врагов. Он был уверен, что Маша с самого начала состояла в заговоре с целью его ограбить. И пока приказчик отвлекал Михайла Фомича поездкой к мнимой генеральше, она впустила в дом грабителей, а теперь разыграла из себя наивную дурочку, чтобы потом, разделив деньги от награбленного, пуститься во все тяжкие. В то, что полиция будет на его стороне и поможет найти награбленное, Трегубов совершенно не верил, поскольку уже имел опыт общения с подобной публикой несколько лет назад. Тогда, после посещения частного пристава, пришедшего с обходом квартала, он недосчитался пяти серебряных ложек из французского сервиза времен Людовика Четырнадцатого, купленного за триста рублей! И хотя грабители основательно подчистили много ценного из хранилища, Трегубов был уверен, что отыщет похищенное и сам. Надо было просто обратиться к Маркелу Антоновичу Тимофееву, помощнику управляющего Шереметьевской больницы, через руки которого частенько проходили многие занятные вещички самого темного происхождения, принесенные на Сухаревку. Конечно, Тимофеев потребует награду за возвращение коллекции – и немалую, но зато это будет надежно.
– Не пугайте меня, молодой человек, – сказал Трегубов. – Уходите и заберите с собой эту девку. Я хочу спать.
Возвращение в часть проходило в молчании. Архипов сидел прямо, играя желваками. Маша безучастно смотрела в окно, хватаясь за ременную петлю, когда карету сильно накреняло. Скопин смотрел на ее лицо, по которому пробегал свет фонарей.
– Надо было осмотреть подвал, – бросил Архипов, не глядя на Скопина.
– Зачем? – ответил Иван Федорович. – Дело заведено по факту избиения. При чем тут подвал? При чем тут коллекция Трегубова? Он никаких заявлений об ограблении не делал, так что и повода для обыска не имеется.
Молодой пристав зло посмотрел на него. Все-таки очень хорошо, что скоро будет реформа и таких, как Скопин, вышвырнут вон. Захара взбесило, что старик так нагло разговаривал со следователем. А Скопин, понимая, что его дурачат и что Трегубов нарочно скрыл следы преступления, безропотно соглашался и ничего не делал, прикрываясь буквой устаревшего закона. Вот он бы живо поставил старикашку на место! Эх, если бы Сыскной отдел в Москве уже был открыт! Провести бы обыск по всем тем правилам, которые он узнал в Петербурге! С понятыми, протоколом и экспертами, которые живо бы установили факт сокрытия следов. А еще проверить на отпечатки пальцев и – он покосился на колени девушки – на наличие следов крови на постельном белье! Ведь куда-то же он запрятал и матрас, и белье! Вряд ли успел сжечь – тогда в доме пахло бы паленой тканью!
– Не сердитесь вы так, – сказал Скопин. – Старикашка от нас никуда не уйдет. Прижмем мы его. Я же предупредил его: если соврал, то сильно об этом пожалеет. Я своих обещаний на ветер не бросаю.
Архипов с досадой пожал плечами. Слова! Все это просто слова!
– Маша, хотите, переночуйте у меня, – предложил Скопин. – Я живу недалеко от части, на Лазаревской улице.
Маша отрицательно покачала головой.
– Понимаю, – согласился Скопин. – У вас есть еще родственники в Москве?
– Нет.
– Тогда езжайте в часть, поспите там на лавке. А завтра я займусь вами. Выправим вам временные документы и определим куда-нибудь. Хорошо?
Маша кивнула, не отрывая взгляда от окна кареты. Ей хотелось уснуть и больше не просыпаться.
Мужчина на кладбище поднял воротник и сунул руки в карманы. В темноте он едва нашел условленную могилу и теперь с досадой думал, что нанятый им человек может заплутать, а становилось холодно. От земли поднимался белесый туман, достигая колен. Но вот в тишине послышалось позвякивание – бритый, оступаясь, приблизился с мешком на плече. Свалил добычу на землю.
– Тише, – сказал первый. – Сторожа разбудишь.
Надеждин сплюнул.
– Не, дурак он, что ли, в такую погоду по кладбищу шляться.
– Принес?
Бритый кивнул на мешок.
– Не это! – с досадой сказал человек. – Самое главное принес?
– А! Ты там поройся, посмотри. Где-то завалялась.
Человек пристально взглянул в лицо Надеждину.
– Обманываешь?
– Да иди ты! – зло ответил бритый. – Че ты ко мне пристал? Смотри, говорю, сам! – Он пнул ногой зазвеневший мешок.
– Плевать мне на всю эту… твою… – человек задохнулся от гнева. – Мы о чем договаривались? Это дерьмо – дяде, а мне только то, что я хотел.
– А ты не ори на меня, козлина, – мрачно ответил Надеждин.
Человек тяжело вздохнул, будто укрощая свой гнев, а потом совершенно обычным голосом попросил:
– Открой пошире, посмотрю.
Надеждин пожал плечами и присел на корточки над мешком. В этот момент человек быстро шагнул ему за спину, выхватил из-за пазухи странный треугольный клинок и вонзил Надеждину точно между позвонками. Бритый покачался на корточках, а потом с остекленевшими глазами, без звука завалился на спину, не в силах двинуть ни единой конечностью. Убийца наклонился над ним, приставил свой клинок к груди бандита и, не отводя от его лица глаз, прошипел:
– Лжец! Мразь.
4
Лазаревское кладбище
В эту ночь выспаться Архипову так и не удалось. Утром, в восьмом часу, примчался послушник из храма Сошествия Святого Духа, что на Лазаревском кладбище, и сообщил, что среди могил нашли зарезанного человека. Захар Борисович как раз закончил оформлять временные документы для Маши, спавшей на старом диване в комнате старшего брандмейстера – пожарная часть находилась в этом же здании. Вызвав дежурного, Архипов приказал: как только появится доктор Зиновьев, отослать его на место убийства. Потом справил малую нужду в сортире, стоявшем во дворе, умылся под рукомойником, сполоснул ледяной водой лицо и провел рукой по светлой щетине, выросшей со времени последнего бритья в соседней бане: пока терпимо.
Пешком, в сопровождении послушника, он направился к кладбищу.
Москва уже проснулась – по Селезневке пошли пролетки, телеги, груженные утренним товаром для лавок и магазинов. Дым валил из всех труб – дворники уже заканчивали протопку печей, и хозяйки привычно выметали за ними дровяной сор. Под серым октябрьским небом летали одинокие вороны и стаи воробьев, а внизу по булыжным тротуарам шли люди – молчаливые, озабоченные, не выспавшиеся. Архипов, поскальзываясь, перешел площадь перед Екатерининским институтом, откуда начиналась высокая каменная стена Лазаревского кладбища. Впереди уже была видна огромная насыпь Камер-Коллежского вала. Здесь его еще не срыли, как в Грузинах, и вал по-прежнему отделял окраину Москвы от Марьиной Рощи – места нехорошего, темного, в котором только одна Шереметьевская улица и была безопасной настолько, что на ней селились приличные господа, но стоило свернуть в любой переулок, как двухэтажные каменные дома заканчивались и начинались настоящие деревенские дворы, в которых припеваючи жил московский сброд – воры, грабители, мошенники и опустившиеся шулера. На первой линии Шереметьевской улицы жить было безопасно – воровское правило «не работай там, где живешь» действовало безотказно. Но вот дальше…
Захар прошел по Александровской площади, справа из-за кованой ограды виднелся фасад Екатерининского женского училища, а слева – такого же женского, но Александровского. Потом – вдоль кладбищенского забора, через который свешивались черные сучья деревьев, и оказался перед воротами, за которыми желтело здание храма Сошествия Святого Духа.
– Куда дальше? – спросил он у послушника.
– Идите за мной, – сказал тот, забрал вправо и уверенно повел среди могильных оград.
Кладбищенские стены, неровные, выкрашенные в тот же желтый цвет, что и стены храма, как будто отсекли остальной мир. Здесь же были только могилы, пучки гниющей травы, втоптанные в грязь раскисших дорожек, черные деревья, узловатые, утыканные кривыми тонкими ветвями, уцелевшие, вероятно, еще со времен чумы 1758 года, когда тут по приказу Екатерины стали хоронить умерших от «дурной болезни».
Вдалеке, между крестов и памятников Архипов увидел небольшую группу, стоявшую кружком. Настоятель храма, протоиерей Никита Синицын, сложив пальцы на груди, прямо под бородой, хмурил седые брови. Стоявший рядом высокий монах увидел приближавшегося послушника и призывно махнул ему рукой. Тут же ошивался и кладбищенский смотритель – маленького роста человек в сапогах и овчинном полушубке. Он мял в руках шапку, время от времени вытирая ею потевший лоб.