Брезгливо морщась, Диман открыл заднюю дверь и впихнул мягкое тело в салон. Бомж покорно растянулся на полу. От него исходила жуткая вонища.
Диман резко стартовал. Номера номерами, но машина помята, а в салоне человек покалеченный. Благо до поворота на Свиблово постов нет, а по дороге можно будет его где-нибудь выкинуть.
Да вот только больно много машин вокруг.
***
К ночи опять спустился туман.
Час назад закончили хоронить солдат, сбросив тела в наспех вырытые братские могилы.
Что-то нехорошее было в ночной тишине. Эта земля была чужая, и все здесь было чужое. Солдаты приумолкли. Дальше ходу не было, назад тоже. Был дан приказ: держать позицию. 157—й полк готовил плацдарм для наступления подходящих войск.
Велибор сидел на обломках разбитого дота и курил. Дым сквозился через пальцы, размазывая желтый никотин по заскорузлой и обветренной руке.
Быстро загустело сыростью.
Как-то так получилось, что Велибор держался особняком, он редко общался с бойцами, только в случае служебной необходимости, да и то говорил крайне неохотно, словно экономя слова. В минуты отдыха он предпочитал быть наедине с самим собой. Война – это что-то омерзительно уродливое, сопряженное с постоянными тяготами пути и постоянным страданием. Единственное, что облагораживает её мрачный лик – необыкновенное чувство сплоченности, рождающееся в людях. Она все меняет. Неважно кем ты был до войны, неважно каков ты с виду. Эти условности исчезают моментально, стоит только влезть в истертую униформу и нахлобучить огромную каску. Это нисколько не походит на образ тех солдат-героев, который рисуется гражданским. Это больше напоминает толпу заключенных. Людей гонят на смерть, и они покорным стадом идут прямиком навстречу верной гибели. Поначалу – это вбитый в подсознании еще в подготовительных лагерях инстинктивный ужас перед ослушанием офицерского приказа, который сильнее даже страха смерти, потом это просто привычка. А со временем замечаешь, что нельзя не идти со всеми. Нельзя оставить товарищей под пулями. Когда начинаешь ценить свою жизнь не больше, чем жизнь соседа. Не во имя самопожертвования ради высших идеалов, а просто потому, что ребята не раз подставляли тебе свое плечо и ты знаешь, что иначе и быть не может, и ты самим собой разумеющимся фактом утверждаешься боевой единицей. Вот тогда-то некогда хлипкие и не находившие себя в мирной жизни астматичные юноши проявляют чудеса героизма, вытаскивая раненых или даже мертвых товарищей (а то и совершенно незнакомых им людей) из мясорубок полевых сражений, когда и сам, возможно, через мгновение будешь перемешан с землей и останками некогда убиенных, а ныне уже разложившихся людей, ошметки плоти и одежды которых щедро удобряют землю под твоими ногами. Здесь не существует суетности мирной жизни.
Бойцы дивились Велибору. Он не был жесток с подчиненными, он не пытался угодить начальству, при этом он не был ни скромником, ни гордецом. Что вело его вперед? Никто не знал. У него не было друзей, а на войне очень трудно без друзей, пусть и друзей на миг, на час, на день, до тех пор, пока они не останутся лежать в земле, а их место займут другие. А у него их не было. Он мог сутками молчать, не глядя ни на кого. Сидел в одной позе и, казалось, смотрит не перед собой, а внутрь. Ладно бы еще писал что-нибудь, были тут такие, у кого просыпалась бездна талантов и, как это бывает у пожизненно заключенных, они с головой уходили каждый в свое. Кто-то музицировал, пусть и ложкой о миску, кто-то сочинял печальные стихи, изводя тонны ценной для измученных постоянным несварением людей бумаги на свои более чем посредственные опусы, а Велибор просто молчал и все.
Однажды они пролежали двое суток в окопах под прицельным огнем и все это время из воронки сотней метров ближе к противнику раздавались истошные стоны раненой кавалерийской лошади, настолько страшные, что у бывалых бойцов мороз по коже шел. Она никак не могла умереть, по всей видимости осколком ей пропороло брюхо и она свалилась в воронку, где и лежала, терзаемая непередаваемой мукой. Первый день её почти не было слышно за воем и разрывами снарядов, но когда к вечеру орудийный обстрел начал стихать, её почти человеческое стенание зазвучало очень отчетливо. Часам к трем ночи люди были близки к помешательству. Кто-то пытался высунуться и пристрелить её, но, во-первых, воронка была достаточно глубока, чтобы скрыть её от пуль, а во-вторых, любое движение вызывало плотный огонь противника и не то что приблизиться к ней – просто задержаться снаружи означало верную смерть. С рассветом обстрел вновь усилился, а к вечеру она, мучимая жаждой и болью, почти умолкла. Почти. Её тихие жалобные, похожие на детские, вздохи еще больше резали человеческий слух.
Вот тогда это и случилось.
В какой-то момент в секундной паузе между грохотом разрывов снарядов и мучительными стонами животного люди услышали тяжёлое дыхание ползущего к воронке Велибора. Где-то раздался хлопок, шипение и пространство озарилось неровным красным светом от пущенной осветительной ракеты. И тут же шквал огня обрушился на него.
Тогда он встал и побежал вперед.
Что было дальше, никто не знал. С новой силой завыли снаряды и пули, в окопы посыпалась земля, и все вновь съежились в дрожащие клубки.
Потом все стихло.
В абсолютной тишине прозвучал один-единственный выстрел. Кто-то выглянул из окопа, потом еще и еще. Где-то вдали виднелись укрепления противника. Там белыми пятнами маячили лица. Руки сжимали винтовки, но никто не стрелял.
От воронки назад к окопам устало шел Велибор, глядя куда-то вперед, за спины оторопевших солдат.
Лошадь больше не стонала.
А Велибор шагал, не видя ничего, опустив плечи и держа в руке дымящийся пистолет, провожаемый безмолвными глазами с той и другой стороны.
***
Диман свернул с Проспекта Мира и начал заворачивать под мост, потом, чуть не доехав, взял вправо и остановился у придорожных деревьев. Сквозь ветви было видно, как отходит электричка от платформы «Северянин».
Он обогнул покалеченный передок своего авто, открыл заднюю дверь и подцепил бомжа за шиворот с целью вытащить его в близлежащие кусты. Тот был жив и хрипло дышал, роняя тягучие ниточки слюны на резиновый коврик.
– Фу, мерзота, всю машину обгадил…
И вдруг бомж перехватил руку и сжал его кисть. Диман физически ощутил, как трещит лучезапястная кость. От боли, а еще больше – от удивления, трехмиллиметровые волосы Димана встали дыбом, а потом он увидел глаза бомжа.
Противная волна щекотно прокатилась из-за ушей к самому копчику, и Димана захлестнул необъяснимый первобытный страх.
Тяжелый взгляд, казалось, пробил его черепную коробку и раскаленным буром вошел в его мозг.
– Да, ты что-то еще соображаешь.
Голос незнакомца был тих, но властен, и Диман ощутил младенческую беспомощность, ноги его подогнулись, и он плюхнулся на асфальт рядом с открытой дверью.
Железная хватка страшно сжимала его руку, он почувствовал себя кроликом перед удавом. Только бы вырваться… Да только страшно не то что сопротивляться – пошевелиться.
В довершение всего Диман понял, что не может выдавить из себя ни звука. Язык присох к гортани, а голова кружилась.
– А теперь слушай. Да не трясись ты так, доедешь до своего Петровича.
Утренний мужик на «Шахе» выглядел суровым покорителем горных вершин по сравнению с Диманом. Там, где сходились штанины джинсов, было горячо и мокро.
– Ну вот, обоссался. Сейчас весь салон измажешь. Ну да ладно, ототрешь в автосервисе.
Диман мучительно сглотнул.
– Сейчас ты сядешь за руль, и мы поедем.
Ах, только бы он разжал свою клешню. Диман был готов сделать все, что он скажет, только бы его отпустили, только не смотреть в эти жуткие бездонные глаза.
Пальцы разжались.
Секунду Диман смотрел на свою руку, а потом заплакал.
Ему и в голову не пришло бежать. Он был сломлен в одно мгновение.
– Поехали.
Диман пополз вдоль правого борта, не видя вытаращившихся на него и мокрое пятно на его штанах идущих с электрички людей.
– Будь человеком.
Не совсем понимая, чего от него хотят, он вскочил и, стукнувшись коленкой о разбитую фару, вернулся за руль.
Постепенно к нему возвращался дар речи.
– Ч-что вы хотите? Я сделаю все, только не трогайте меня. Вот деньги, вот документы на машину, все отдам, только не надо… – он снова заплакал.
– Что не надо?! Ты мне не нужен и машина твоя не нужна. А теперь успокойся. Ты же серьезный человек. Делай, что говорят и все будет нормально.
«К А К – нормально?» – подумалось.
– Да никак. Никто тебя не убьёт.