— Дембеля, хотите анекдот?
— Рассказывай, — согласился Роман.
Остальные лениво дремали. Грибанин давно посапывал на второй полке.
— … До армии учился? — спросил Миха, посмешив соседа.
— О, два института до середины довёл! — Роман полупечально-полурадостно улыбнулся: он уже забыл гражданскую жизнь. — После армии в третий поступлю.
— Тогда тебе интеллектуальная загадка.
— Давай.
— Может ли управлять сложной военной техникой человек совсем без образования?
— Нет, конечно.
— Может! Человек, вооружённый марксистско-ленинской теорией!
Через пять часов приехали в Синегорск. Объединённая колонна всех учебок прошла какими-то закоулками по вечернему городу и оказалась в огромной конюшне пересыльного пункта. Здесь Шпенёнок пожелал своим удачи и, передав их документы кому следует, ушёл обратно на вокзал.
Размещались сиротливыми кучками ближе к отоплению. Митяй занял себе и куда-то исчезнувшему другу верхние места и начал устраиваться на ночлег. Внизу бурчал Шутов:
— Грибанин, пошёл на… отсюда. Не ложись рядом.
— Почему? Мы же вместе все должны…
— Я тебе ничего не должен.
Что-то зашуршало с другой стороны. Митяй повернул голову. Миха, заглядывая на верхние нары, манил его пальцем и негромко переговаривался с Романом. Митяй подвинулся ближе.
— Пошли, отсюда можно выходить, а неподалёку есть железнодорожная столовая. Солдат не прогонят.
Они вышли из здания, пересекли двор. Дежурный у ворот сказал только « вы ж вернитесь» и выпустил на улицу.
Рабочая слободка — бараки, мусорные кучи, сараи — видно, сохранилась неизменной ещё с царских времён. Непонятное переплетение дворов, тропинки в сугробах, заводящие в тупик, грязь и темень… Приятели блуждали минут сорок и, хотя спрашивали о столовой пять раз, нашли её с трудом.
Зал с двенадцатью столиками оказался почти пустым, зато выбор блюд четверым молодым солдатам, месяц не евшим досыта, показался просто шикарным. Миха и Митяй заставили весь свой стол тарелками и, решив потом купить ещё, расплатились и сели. Только взялись за ложки, как слащавый голос пропел: «Парни, приятного аппетита… Почём здесь борщ?.. А вкусный?.. А сколько стоит пюре?.. А компот?» Шутов минуты две не давал Митяю приступить к еде. Миха не отвечал. За него говорило выражение лица. Однако Шутов не замечал или делал вид, что не замечает презрительного отношения к себе. «Так, парни, у вас двадцать копеек не найдётся?..» Миха молча выгреб мелочь и положил не в протянутую руку, а на стол.
Между тем Роман и Пётр устроились неподалёку, доброжелательно поблагодарив Миху за то, что посодействовал их ужину.
— Чёрт, сказал только им, а этот шут унюхал. Уж лучше бы Грибанин увязался за нами, — пробурчал тот.
Впрочем, по мере насыщения настроение у всех пятерых становилось всё добродушнее. Миха с Митяем, на удивление, быстро наелись. Очевидно, их желудки сильно уменьшились в объёме за последнее время. То же было и у другой неразлучной пары. Шутов же зорко приметил две нетронутые тарелки с картошкой и два компота и подскочил к соседям:
— Наелись? Ну, давайте, я съем. Не пропадать же, раз уплачено.
— Конечно, бери, — уже без раздражения в голосе согласился Миха.
Он тяжело поднялся, нащупывая сигареты во внутреннем кармане пэша. Митяй лихо поднял стопку тарелок и отнёс к окошку. На выходе до них донеслось:
— Покурите пока, я мигом…
Миха ответил что-то утвердительное, но едва вышли, сказал:
— Пойдём, а то меня от этого Шутова вырвет. Опять придётся жрать.
Возвращались, не торопясь. Да и чего спешить: впереди целая ночь спокойного сна плюс дремали в поезде.
— А ты, Митяй, не любопытный… Терпеть не могу любопытных… — сказал Миха, когда прошли половину пути. — Сигареты… те, из-за которых мы здесь, мне купил один солдат, узбек ли, казах — не разбираюсь. Я ходил за нашу кочегарку гвоздей надёргать с ящиков, ну, и попросил купить. Не знаю, чего он там околачивался… Говорил, год прослужил. Купил две пачки за свои, а я ему, когда ещё раз туда побежал, дал два рубля. Курить-то охота…
— Да я знал, конечно, что ты шутишь. Только подумал, ты сам в магазин смотался.
— Куда там… Если б в шинели… Жалеешь, что выперли с сапёрной?
— Не знаю… Смотря какая будет новая часть. С одной стороны, вроде привыкать стал… Опять же лычки сержантские светили через полгода…
— А с другой?
— С другой — ещё недельку такой жизни, и я точняк бы заболел от постоянных недосыпаний… И постоянно над тобой кто-то стоит, как надсмотрщик, целый день.
— Да… Ну, что было, то было. Может, на новом месте повезёт… Во, — Миха вытянул руку, — смотри: дорога. И в ту сторону. Пошли по ней. Лучше, чем по закоулкам спотыкаться.
— Пошли.
— Митяй? — возобновил разговор Миха через пару минут. — А ты в Афган хочешь?
— Когда шёл в армию, хотел. В Афган или хотя бы в десантуру… Как и все. А сейчас смотрю, как трудно на простой службе, где не стреляют, и думаю: выдержу ли там, где война… Хотя, конечно, хочется, чтоб служба была интересной…
— Да, приятно вернуться домой с орденом… — Миха заговорил тихо, задумчиво, словно сам с собой. — А то два года потратишь на наведение «идеального порядка», и нечего будет вспомнить… Как пообвыкну на новом месте, буду писать рапорт, может, пошлют туда…
— Я тоже тогда… Попробуем вместе.
— Ну ладно, давай, я лучше расскажу тебе, как продал свою гитару и откуда у меня деньги.
— Кому ты её мог продать?
— Спишь, Митяй, крепко. Тогда, когда ночевал на полу перед утренним распределением, только ты засопел, солдаты начали нас подымать. Хотели собрать денег. Их четверо, ну, а нас поднялось человек тридцать, да спящих начали будить. Они шуганулись. Подозвали меня и стали выпрашивать гитару. Всё равно, говорят, у тебя её отберут да ещё заставят по ночам играть…
— Как Бугулюн.
— Точно… Ну, я им: купите. Короче, базарили, базарили… Наши пацаны не ложатся, поддерживают меня. Представляешь, купили, за пятнадцать рублей! Я, конечно, больше просил, но и то неплохо. В сапёрной её у меня даром бы отняли.
— Конечно… А как ты башли сохранил?
— Э, бумажную деньгу нетрудно спрятать, я тебе потом покажу… Ну, кажется, пришли. Держи по последней сигарете. Дай Бог, завтра купим. Покурим — и спать.
…«Хорошо засыпать сытым и знать, что впереди ещё семь-восемь часов сна и никаких „сорок пять секунд подъём“ утром, равно как и зарядки, не будет. Каждый день бы, наверное, спал в одежде, — думал Митяй, — лишь бы утром не натягивать её сломя голову, а потом бежать на зарядку со сбившимися в комок портянками». Он улыбнулся в темноте и пожалел храпевшего внизу Грибанина. Наверняка, бедняге снилась жратва. Надо было ему хлеба принести из столовой… И земляку тоже. Где-то здесь он, среди этих длинных рядов нар… Ладно, хоть отоспятся, и то хорошо…
— Миха, спишь?
— Нет покедова.
— Соври какой-нибудь анекдот, — Митяй расслабленно в потолок. — Ты их до фига знаешь.
— Длинный расскажу, не уснёшь?
— Рассказывай.
— Зайца призвали в армию. Ротный — волк. Замполит — волк. Комбат вообще медведь. Зверьё, короче. Стоит косой на тумбочке. Ротный идёт мимо: «Почему в шапке?» Бух по голове. Заяц шапку в тумбочку. Замполит идёт мимо: «Почему без шапки?» Бух по голове. И так каждый день. Придираются, со света сживают… Заяц — к комбату. Так мол и так, защитите, нет сил терпеть. Медведь вызывает волков. «Ну, что же вы? Если решили задрочить, то — по уставу, чтоб повод был. Например, дайте невыполнимое задание. Не сделает — накажите». Ну, те: «Добро, товарищ медведь». А заяц-длинные уши всё подслушал, на ус намотал. На следующий день вызывают его волки в каптёрку. «Заяц, принеси-ка нам яблоко, десять минут тебе!» Заяц умчался, а они думают: «Принесёт маленькое, скажем, что хотели большое. Принесёт красное, скажем, что хотели жёлтое. Всё равно оттырим».
— Эт точно, — согласился Митяй словно сам себе и тут же спохватился. — Рассказывай, рассказывай.
— Через десять минут заяц входит с подносом яблок и говорит: «Вам какое? Большое, маленькое? Красное, жёлтое, зелёное? С листочком, без листочка?..» Ротный встаёт: «Почему в шапке?» Бух по голове.
На следующий день бывших курсантов вихрянских учебок снова посадили в поезд и повезли в областной центр. Три часа езды, потом по разным машинам, и через двадцать минут в кузове Кириллюк и Митяев оказались в новой части. Кругом очищенный от снега асфальт, по линии посаженные деревья, чистота. Последнее радовало мало: чисто, значит, солдаты ежедневно вкалывают на морозе с лопатами и вениками.
До вечера простояли у штаба. К счастью, день был солнечный, умеренно холодный. Когда стемнело, молодых разделили на три группы и повели к казармам. Вся сапёрная учебка оказалась в одной группе.
Первое впечатление от новой казармы — холод, который ощущался даже через шинель. Здесь был размещён целый пехотный батальон, и широкий коридор — как двухполосная дорога, — умывальник, спальные расположения были заполнены разношёрстным народом. Миха, никогда не видавший столько наций, почувствовал себя как среди строителей Вавилонской башни после смешения языков.
Вновь прибывшие — девять сапёров и пятнадцать человек из мотострелковой учебки — сиротливой кучкой встали у двери с надписью «штаб». Про них словно забыли. Мимо сновали солдаты: одни шли вразвалку, громко кричали, другие передвигались исключительно бегом, прижимаясь к стенам. Разговоры, крики — на десятках языков.
Через несколько минут мотострелков по двое, по трое начали куда-то уводить. Возвращались они, ничего не рассказывая, но по лицам было видно — некоторым доставалось. Дошла очередь и до бывших сапёров. Какое-то жутко худое, с истрёпанной одежде чучело, отдалённо напоминающее советского солдата и комсомольца, подошло к ним и сказало Михе и Роману: «Сходите в умывальник. Дедушки вас зовут… Потом — вы двое…»
— Пойдём? — спросил Миха приятеля.
— Пойдём. Всё равно никуда не денешься. Нам же здесь ночевать…
В умывальнике, на подоконнике, сидели трое, ещё один стоял рядом, курил и рассказывал сослуживцам что-то весёлое. К ним и подвёл посыльный Миху и Романа.
— Откуда будете, бродяги? — спросил сидевший справа, на вид русский, с рыжим лицом, рыжими волосами и подчёркнуто строгим выражением глаз.
— Из Вихрянска, — ответил Роман, — с сапёрной учебки.
— Ну, и сколько же вы прослужили? — продолжил другой.
Подошли ещё несколько любопытных, но обитатели подоконника некоторых прогнали. Какой-то старослужащий, вытирая махровым полотенцем крепкое, упитанное тело, пошутил:
— Только с поезда?
— Да, — сказал Миха, считая, что в любом случае он ответил правильно: и если имелось в виду, что они недавно из дома, и если — что только с вокзала.
— Ну, и как там, в учебке? Сержанты издеваются?
— Да так себе. Привыкаешь со временем…
— Ничего, — снова заговорил рыжий, — здесь жизнь, как у мамы: можно опухать.
— Но очень осторожно.
Оба духа молча выслушивали шутки, в которых, впрочем, проскальзывал холодок, вежливо улыбались.
Их обыскали. У Романа нашли три рубля, и рыжий оставил себе фотографию его девушки, сказал: «Всё равно она уже блядует». У Михи забрали ручку и начатую пачку папирос. Затем им объяснили, что они должны «тащить службу» тихо, мирно, на рыпаясь, и что только таким способом можно дожить до возвращения домой. Проинструктировав, отпустили. Когда подошли к своим, Миха заметил, что возле Митяя стоит какой-то смуглый солдат с большим носом. Донеслись обрывки их разговора:
— … Русский, хохол, узбэк?
— Русский! — ответил Митяй, и собеседник, строго посмотрев на него, отошёл.
— Чего он, Митяй?
— Да вот, у Грибанина карманы обыскал и у Петра тоже. Ну, а там что?
— Так, весёлая беседа. Остался без курева.
Митяй с Грибаниным отправились в умывальник, а к Михе подошли двое, по виду и манерам старослужащие.
— Какой размер шинель? — спросил один.
— Сорок восьмой.
Посоветовавшись между собой на непонятном языке, они предложили:
— Давай меняемся? Мы тебе даём такой же шинель, но немного старый.
Миха покачал головой.
— Ты что, шибко опухший? К тебе нормально обращаемся…
— Вам сейчас выдают бушлаты. Шинель не пригодятся, — добавил другой.
— Выдадут так выдадут, — ответил Миха, — но я в чём приехал, в том и буду ходить.
— Ну, ты сука… Тебе здесь жить…
Миха промолчал. В это время из штаба вышел офицер и потребовал, чтобы новички построились. Миха сбегал в умывальник за своими и успел заметить у Грибанина что-то похожее на синяк. Офицер вызвал старшин и разделил им бывших курсантов по своей бумажке. Грибанин, Головко, Кириллюк, Митяев, Петрянин, Шутов были определены в первую роту. Служба продолжалась.
Глава 2
Ночь прошла спокойно. Утром, в половине седьмого, дневальный хрипло прокричал о подъёме, но никто не заставлял молодых одеваться за сорок пять секунд. Сержанты произносили привычное «наводим идеальный порядок», однако больше заботились о том, чтобы успеть до построения умыться, как впрочем, и все в этой роте. Новенькие же, привыкшие ходить в умывальник по команде, на завтрак отправились с сонными глазами.
Столовая поразила своими размерами — не меньше стадиона — и собачьим холодом. Прочие впечатления были у каждого свои. Миха, лишь увидев, как напряглись лица у сидевших рядом, когда все выполнили команду «батальон, садись», понял, что жратва здесь так просто не достаётся. Сориентировавшись же, он ловко наложил себе каши сразу после двух сержантов и какого-то старослужащего и, передав им масло, взял кусочек себе. Пяток волчьих взглядов был оценкой его действиям. Сидевший за соседним столом Митяй остался без масла и без кружки для чая: посуды не хватало. Шутов не успел схватить хлеб и начал клянчить, но если у кого и был второй кусок, то лежал под столом на коленях. Хуже всего пришлось Грибанину: тоскливо озираясь, он сжевал свой хлеб и, лишь выпросил чашку, раздалась команда: «Встать! Выходи строиться!» Невелики успехи в борьбе за пайку были и у Петрянина с Головко. Они сели за один стол со старшиной и большинством старослужащих, съели много пшённой каши, но «неположенные по сроку службы» масло, сахар и чай проплыли мимо молодых.
После завтрака молодёжь навела ещё один, более идеальный, чем предыдущий, порядок в спальном расположении, а затем по приказу командира роты расселась в ленкомнате для изучения текста присяги. Дневальный прокричал: «Строиться на развод!», и в коридоре постепенно стихло: построение батальона происходило на площадке перед казармой.
«Четырнадцать духов», — сосчитал Миха. Все сидели, изображая чтение клятвы на стене. Грибанин делал вид, что не спит, Головко с Петряниным испуганно разглядывали небольшой стенд «Будь бдителен! Враг рядом! До границы 800 метров». Миха быстрее других новеньких поняв, что особого контроля за ними нет, повторил на всякий случай выученную ещё в учебке присягу Родине и партии и обернулся к молодым из прибывших ранее.
— Ну, как тут жизнь?
— Как с ними ладите? — спросил и Митяй, кивнув на нерусских.
— Всё как в армии… Меня Николаем зовут…
— Миха.
— Слава.
— А этих лучше не трогать. Вон у того, что балабонит, не все дома…
— Дурак что ли? — удивился Митяй.
— Хуже. Ему старшина дал прозвище Душман.
— В столовой постоянно так? — Миха перешёл с шёпота на полный голос: всё равно четверо смуглолицых на соседнем ряду начали шумно обсуждать что-то своё, переходя на крик и перебивая друг друга.
— Старослужащие всё съедают: дедушки, фазаны и черепа.
— И сержанты, — прибавил сосед Николая. — А вас из учебки почему перевели сюда.
— Перебор, — Миха пристально посмотрел на любопытного. — А ты откуда родом?
— Встать! Смирно!
Все подскочили и уставились на высокого черноволосого солдата. Тот закатился смехом:
— Правыльно, духы. Я полтора год уже прослужил, надо вставать, когда вхожу.
Двое сидевших у двери, увидев, что перед ними не сержант, сразу сели.
— Это чечены, — прошептал Николай соседям.
Сели и остальные. Самозванец полистал подшивку газет, останавливая внимание на фотографиях, и вышел.
— А я родом из Чувашии… Степан. Знаешь, где это?
— Знаю, у нас в школе была карта…
«Удивительно, — подумал Миха про себя, пока его приятель поддерживал разговор с новыми знакомыми, — вроде бы и русский, а что-то есть такое… Чуваш. Никогда и не видел их… Хоть в нациях начну разбираться».
Митяй стал было в розовых тонах расписывать жизнь в учебной сапёрной роте, но Миха пристыдил его.
— Имей совесть. Там бы ты сейчас умирал на угле или на траншее, а здесь уже полчаса сидим спокойно.
— Здесь тоже работы хватает, — заметил чуваш. — Водители работают в парке боевой техники, другие на всяких работах. Даже в город попасть можно на работу…
В эту минуту сидевший в среднем ряду Шутов спросил что-то у смуглых соседей и получил резкую оплеуху от Душмана. Русские промолчали, остальные захохотали. Смеялся и Головко, пока не получил от Шутова толчок. Они едва не подрались. Так прошло знакомство бывших сапёров с новой ротой.
…Работы на морозе, действительно, хватало и здесь. Почти весь день шестого декабря, второй день, прожитый в Голопольске, Миха и Митяй провели за отогреванием и отдалбливанием земли: в целях укрепления обороноспособности части было решено вырыть вдоль центральной аллеи прямоугольные ямы. Ватная одежда и костры более-менее согревали; кроме того по очереди ходили греться в казарму. За работой новенькие узнали, что они попали служить в пехоту, в первую роту второго батальона, что эта войсковая часть — укреплённый район (УР) — охраняет границу, что передвигаться по территории части нужно только строем и всегда отдавать офицерам честь. Ближайшим событием личной жизни для новобранцев должно было стать принятие присяги через несколько дней.
Вскоре произошло первое столкновение с азиатскими сослуживцами и у Михи. За обедом он вновь словчил, за что получил от Душмана кружкой по голове. Ответным действием было торжественное одевание чашки с супом на голову. Противников быстро угомонили и сделали строгое внушение. Вообще, как-то сразу произошло так, что Душман (Мирзоев) сплотил вокруг себя троих земляков из молодых, и вся четвёрка постоянно кидалась то на одного, то на другого духа из русских. И не зная тюркских языков, можно было понять, что старослужащие их подзадоривают. Осёкшись на Михе, Душман успел за день разбить лицо трусливому Петрянину и несколько раз пнуть Грибанина. Шутов вздумал было заигрывать с задирой, но, на его несчастье, тот плохо понимал по-русски и любое обращение к себе не на родном таджикском языке воспринимал как оскорбление. Особняком держались ещё двое новобранцев первой роты, которых Колька Шашков назвал «чеченами»: чеченец Чабаев и Арасов из Дагестана.
…Рота занималась ямами до ночи. На каждый «объект» приходилось по двое-трое молодых и столько же солдат старших сроков службы. На вооружении каждой группы состояли погнутый лом и древняя БСЛ-110 ЧБТ (большая сапёрная лопата), инструмент, судя по всему списанный местными пионерами по причине негодности в металлолом. Если днём возле ям ещё вертелись закреплённые старослужащие и сержанты, показывавшие иногда «щеглам», как нужно работать, то после ужина молодым была предоставлена возможность совершать подвиг на благо Родины самостоятельно.
Миха и Митяй попали на одну яму. Поначалу с ними работал Мурат Курбанов, но он явно отлынивал и очень обрадовал напарников, когда вообще ушёл к землякам. На соседнем объекте копошились, матеря друг друга Шутов и Головко, дальше — остальные. Душман и его друзья работали активнее всех: лишь ушли сержанты, как компания отобрала более глубокую яму у соседей, потом поменялась обратно, а потом вообще ушла греться в приёмную санчасти, что располагалась рядом со штабом УРа.
Часов около одиннадцати в батальоне прошла вечерняя поверка — к всеобщей радости, в помещении казармы. Молодых первой роты пока поставили отдельно, на левом фланге.
Вообще, батальон, едва вместившийся на первом этаже, представлял собой внушительное явление: две с лишним сотни солдат, кричавших «я» на самый разный манер и тембр, и — перед каждой ротой — старшина: высокий, крепкий, в словно на заказ сшитой форме. «Такой толпе враг не страшен», — подумал Митяй, осторожно озираясь и ощущая что-то вроде гордости от сопричастности к этой грозной силе. В голове его друга и земляка, стоявшего справа, промелькнула более практичная мысль: «Хорошо, что много народу: легче затеряться».
После поверки какой-то офицер радостно объявил первой роте, что злополучные прямоугольники вдоль центральной аллеи к утру должны быть закончены. Цифра один метр в глубину повергла копателей в уныние, словно им приказали добраться до центра Земли. Из старослужащих одни пошли спать, другие, одев тёплую одежду и приняв рабочий вид, направились в кочегарку и другие места к землякам; старшина же перепоручил общее командование младшему сержанту с сутуловатой фигурой, широким лицом и какими-то угловатыми манерами по фамилии Зайцев, а сам скрылся в каптёрке, забрав туда Кольку Шашкова.
Вновь пришлось облачаться в тёплую одежду: в бушлаты, подбушлатники, ватные штаны, валенки. Особенно медленно одевался Зайцев, явно недовольный назначением. Он раздражённо покрикивал на молодых и отвёл их на работу строем. «Все по своим местам. Быстро находим дрова, отогреваем землю, затем отогретое убираем ломом и лопатами. Как только сделали один метр, идём спать… Так, если что — я на КПП. Ямы меряйте лопатами, их черенки — сто десять сантиметров».
Зайцев ушёл в одну сторону, а «чечены» и группа Мирзоева отправились по направлению к казарме. Однако через пару минут все они резво вернулись и застучали ломами.
— Наверное, прочитали лозунг «Защита Родины — священная обязанность гражданина СССР», — сказал Миха.
— Или напоролись на старшину, — прозаично предположил его друг.
— Вечно ты всё опошлишь, курсант Митяев…
— Рядовой. Теперь рядовой, а не курсант. Учебку закончили.
— Да, сапёрами уже стали, теперь ещё армию осталось по-быстрому закончить…
— Что с ямой-то делать будем? — спросил Митяй, измерив глубину и не удовлетворившись результатом.
— Оставим в покое, пусть спит.
— А как же один метр?
— Ты думаешь, кто-нибудь выполнит? У нас даже больше, чем у этих олухов, — Миха показал на соседей. — Но если ты горишь желанием потрудиться на оборону, я так и быть, уступлю тебе этот агрегат.
Миха протянул лом. Митяй быстро стукнул раз двадцать, но, увидев, что выдолбил лишь горсточку глины, остановился.
— Свинья этот Зайцев. «Отогреваем дровами!» А по всей части ни щепки. Попробовал бы сам помахать. Знал бы, не пошёл в эту армию…
— Да, таким двоечникам, как ты, нельзя доверять грозное оружие…
— Это ты называешь грозным оружием? — Митяй отшвырнул лом и начал стучать нога об ногу: валенки уже капитулировали перед морозом.
— Ладно, дружище, я не зря предложил тебе держаться вместе. Выручу твои нежные ноги, которые до этого знали лишь золотой песок Ямайки. Заодно и посчитаюсь с этими чмырями Грибаниным, Петряниным, Шутовым и Петровым.
— Да, они шугаются урюков. Сегодня…
— Они сами хуже урюков. Я сказал: держимся вместе против Душмана. Не хотите — как хотите. Я о себе всегда позабочусь сам… Будь здесь, я сейчас.
Не успел Митяй сделать короткую гимнастику, чтобы разогреться, как Миха вернулся в сопровождении тех, кому он хотел отомстить за трусость, а также Петьки Головко.
— Значит так, чурки смотались, но им хуже. А мы в соответствии с последним указанием сержанта Зайцева выкапываем эту первую яму и идём спать.
Митяй не успел ещё ничего сообразить, как помощники накинулись на работу. Под шумок Миха шепнул ему: «Молчи. Пусть пашут». Вшестером (Головко, словно о чём-то догадываясь, больше стоял без дела), они довели яму до метровой глубины минут за сорок. После этого Миха привёл сержанта, показал результат своей с Митяевым работы, и Зайцев отвёл их двоих в казарму. Уставшие и замёрзшие простофили не сумели даже доказать, что произошёл обман. Зайцев не стал их слушать, считая, что они просто «рубят колоду».