Товарищество БФБК. Книга 2

Через три часа мы бросили якорь в гавани острова, где располагались верфи. К трапу подали электромобиль, на котором я передвигался по этому острову. На этом электромобиле прошли испытания аккумуляторы, которые потом начали устанавливать на подводные лодки. Гавань, где делались подлодки, строго охранялась. Вообще, весь остров, где строились корабли, был секретным, потому что применялось много новых технологий, разработанных в моем НИИ. Кораблестроители заключали десятилетний контракт и во время него жили на острове вместе с семьями, не выезжая. Строители подводных лодок не покидали даже свой поселок. Самых первых рабочих и инженеров мы отправляли на год стажироваться на верфи в Филадельфию, а потом они передавали опыт другим. Даже я прошел несколько ворот с проверками документов, прежде, чем оказаться на сверхсекретной базе.

– К вашему приезду запланирован выход в море, мистер Фери, доложил мне начальник верфи. – Будем испытывать перископ и плавание в подводном положении.

– Что намечено на завтра? – спросил я.

– Торпедные стрельбы, – получил я долгожданный ответ.

Не откладывая дела в долгий ящик, я сразу поднялся на борт подводной лодки, походящей на сигарообразную консервную банку, и мы начали погружение.

С подводными лодками вышло все очень сложно. В прошлой жизни я был далек от подобного, знал лишь общие направления о жизнеобеспечении подводного судна, как и Жуль Верн, когда писал свои «Двадцать тысяч лье под водой». Но я точно знал, что подводные лодки к концу двадцатого века стали комфортабельными находящимися по полгода под водой крейсерами. Я выделил целый отдел института для решений задач подводного плавания. Они даже изобрели подводный гальюн, а это целая проблема. Поэтому я решил сделать первые подлодки максимально простыми. Нужно было спешить, пока еще никто в мире не догадался, на сколько они грозное оружие. Подлодки типа «Фери-Барракуда» были тридцать пять метров в длину, четыре метра в диаметре, могли плыть над водой со скоростью в двенадцать узлов и под водой – восемь узлов. На вооружении у них было два торпедных аппарата, а экипаж составлял двадцать человек. Над водой они могли плыть целую тысячу километров, а под водой на полном заряде всего сто. Предполагалось, что к месту боевых действий у чужих берегов их будут доставлять крейсера сопровождения, с которыми должна была поддерживаться радиосвязь.

– Начать погружение, – приказал я, когда люки были задраены.

Подняв перископ, я осмотрел поверхность из подводного положения.

– Выводите лодку из гавани, – передал я управление капитану.

– Есть, мистер Фери, – ответил тот.

Я, подражая Боцману, уже примерял эполеты адмирала подводного флота.

Ночевать я отправился на яхту, где мою ночь скрашивала официантка. Я уснул в объятьях новой женщины. Мне снилась морозная Москва, паперть храма и я, скачущий с цепями и кричащий, что японцы нас победят. Проснувшись в холодном поту и почувствовав рядом молодое упругое женское тело, услышав плеск ласковых волн, я начал успокаиваться.

«Приснится же такое», – подумал я, хотя шесть лет назад я считал просить милостыню нормальным занятием.

На следующий день я поучаствовал в торпедных стрельбах подводной лодки. С шести километров старая деревянная шхуна была разнесена в щепки новой торпедой. Затем дотемна я был на верфи и наблюдал за закладкой двух новых подводных лодок. Сейчас в строю было две подлодки, две дооборудовались, а еще две должны быть изготовлены к концу года.

В конце недели к острову подошли крейсера «Муромец» и «Святогор» под командованием Боцмана. Подводные лодки были взяты ими на буксир. Мы отправились в учебный поход подальше от транспортных путей и островов вдаль Тихого океана. Прихватив с собой молоденькую официантку, я разместился в комфортабельной каюте «Муромца» и на подлодки ездил редко. Подводные лодки в это время ходили то в надводном, то в подводном положении, то на буксире, отрабатывая по рации взаимодействие с кораблями сопровождения.

– Фантомас, ты постоянно бухой, – наехал на меня Боцман через неделю, обозвав обидной кличкой. – Ты сейчас на учениях или отправился в увеселительный круиз, где можно пить и развратничать?

– Ты сам не монах! – отшил его я. – С училкой своей не расстаешься!

– Копейкина мой секретарь, старший матрос флота. Она через пару месяцев сдаст экзамен на офицерский чин и будет моим флаг-офицером.

– Ты хочешь сказать, постель-офицером? – рассмеялся я, меня несло от банановой водки, которую я обожал.

– Фери, уматывай с крейсера на свои подводные консервные банки вместе со своей бабой, – схватил меня за грудки бывший вор.

Мы разругались с Боцманом, и мне пришлось съехать. Бытовые условия на подлодке были минимальные: воняло нечистотами и потом, машинным маслом и соляркой, даже у капитана не было своей отдельной каюты. Зато была мощная радиостанция, и я радировал на свою яхту, чтобы она прибыла в район учений. Промучившись три дня на подводной лодке, я вновь обрел на яхте комфорт и спокойствие.

Двухнедельный учебный поход показал, что крейсера и подлодки могут отлично осуществлять атаки на транспортные коммуникации противника. Короблю и подводные лодки, проводившие совместные учения, должны были находиться теперь на военной базе на одном из засекреченных островов, чтобы не просочился даже слух о подобных маневрах. Свою официантку я оставил на этом острове в матросской столовой. В столице Товарищества я возьму для личных услуг новую красивую женщину.

Состоялся новый совет директоров, на котором мы с Боцманом доложили об успешно проведенных учениях. Российский флот понес первые потери, два броненосца и один крейсер залатывали подводные пробоины в Порт-Артуре. Крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» погибли в Чемульпо. Крейсер «Боярин» подорвался на минах.

– Что будем делать? – спросил нас Квили, вечно ведущий и протоколирующий собрания.

– Ждать, пока броненосец «Петропавловск» вместе с адмиралом Макаровым пойдет на дно, – высказался Боцман. – А потом предлагать военный союз Николашке.

– На каких условиях мы вступим в войну? – задал Владлен другой вопрос.

– Я думаю, что надо ввязываться в дело только, если нам отойдут: остров Тайвань и архипелаг Рюкю, – предложил Боклин. – Все эти территории вошли в состав Японии недавно, и они еще не успели их как следует колонизировать. Пускай они сидят на своих исконных островах и не помышляют о господстве в Азии.

– Японцам лучше выпуском качественной радиоэлектроники заниматься, как они начали делать после Второй мировой войны, – заявил я. – Но к предложенным тобой, Боклин, островам я бы добавил еще Хоккайдо.

– Он слишком далеко от Гуама, – не принял моего предложения Обувщик. – Я предлагаю потребовать с русского царя сто миллионов золотых рублей, – перевел он разговор в экономическое русло.

– Это будет выглядеть как контрибуция, – отверг предложение Историк.

– Российская империя потеряет гораздо больше, отвергнув наш союз, – поддержал я Боклина. – Два флота Тихоокеанский и Балтийский почти в полном составе, южную ветку КВЖД, Квантунский полуостров с военно-морской базой в Порт-Артуре и торговым портом в Дальнем, а также половину Сахалина. Если же приплюсовать убытки от первой русской революции, то просить у Николашки надо полмиллиарда и не в долг, а безвозмездно.

– Царь же об таких потерях еще не знает, – все равно отвергал это предложение Квили.

– А если Россия выделит нам беспроцентный кредит лет на двадцать? – вступил в этот спор Боцман. – Англия же сейчас вооружает Японию за свои деньги, которые те много лет будут отдавать, грабя Китай и Корею.

– А мы кого грабить будем? – спросил я. – У Товарищества БФБК политика мирная. Лучше половину Сахалина потребовать.

В итоге спора мы решили попросить у России беспроцентный кредит.

Следующий насущный вопрос выдвинул Боклин:

– Перевооружение на АКФ идет медленно. Казенный завод по их выпуску работает только в две смены, и необходимо вводить третью, чтобы через полгода все боевые части были с новым оружием. Квалифицированных рабочих для этого не хватает.

АКФ расшифровывался как автоматический карабин Фери. Это оружие разработал в моем НИИ отдел кандидата наук товарища Мартышкина. В моем институте все научные разработки шли через меня и получали в основном мое имя, да и карабин Мартышкина звучало бы несолидно. Карабин обладал калибром в шесть с половиной миллиметров, промежуточным патроном, мог вести одиночный огонь и очередями. Меня много ругали служившие Боклин и Боцман за то, что я уменьшил калибр карабина с привычно российско-советского. Квили, проходивший военные курсы позже уже с новым автоматом Ак–74, поддержал меня. Я ссылался на японский опыт с винтовкой Арисака, утверждал, что отдача будет меньше, кучность выше, а увечья от меньшей пули будут такие же. Экономиться при меньшем калибре будет металл, порох, а общий вес патрона будет на три грамма меньше, значит пехотинец сможет брать с собой на четверть больше боеприпасов. На испытаниях мой автоматический карабин показал себя отлично и уже больше года поступал в охранные войска.

– Можно работать и в четыре смены, главное, чтобы качество не страдало, – сказал я.

– Я думаю, что надо распределить квалифицированных рабочих между сменами и назначить их наставниками над молодежью, – придумал Обувщик сам решение проблемы.

– Боклин, ты оказывается все знаешь, вот и займись этим, – сделал заключение я после его реплики.

После собрания все разошлись по своим делам, и работа закипела с удвоенной силой. Решение вступить в войну на стороне России было принято окончательно, и это могло произойти в любой момент, как только для этого созреют благоприятные условия.