Книга 1: «Сгоревшая яичница»
Достаю куски крысы. Они лежат на лопухе, розовые, с прожилками жира. Странно, но в свете костра они выглядят почти аппетитно.
— Ну, бабуль, — бормочу, — смотри, чему внук научился.
Ставлю сковороду на угли — пусть прогреется. Сам иду собирать коренья, как учила Книга. Лопух, одуванчик, какой-то дикий лук, который я нахожу по запаху. Всё это отправляется в миску с водой, отмокать от грязи.
Сковорода уже шипит. Кладу на неё кусок сала, которое чудом нашёл у крысы под шкурой, и жду, пока вытопится жир. Запах — божественный. Так пахнет только настоящая еда, а не синтетическая дрянь из пакетов.
«Молодец, — одобряет Книга. — Сало вытопил. Теперь мясо не пригорит и будет сочным. Бабушка бы одобрила».
Кидаю мясо. Оно зашипело, зашкворчало, и по поляне поплыл такой аромат, что у меня потемнело в глазах. Я сижу на корточках, как собака перед миской, и глотаю слюну. Она течёт так, что приходится вытирать подбородок рукавом.
— Переверни, идиот, — рявкаю сам на себя, потому что Книга молчит — видимо, тоже наслаждается.
Переворачиваю. Мясо подрумянилось, покрылось золотистой корочкой, жирок шкворчит и пузырится. Я снова сглатываю. Желудок издаёт такой звук, что, кажется, в кустах кто-то вздрагивает.
«Теперь коренья и воду, — командует Книга. — И соли не забудь, горе-повар».
Заливаю водой из фляги, кидаю коренья, солю от души. Бульон закипает, и запах меняется — становится глубже, насыщеннее. Я втягиваю носом пар и чувствую, как кружится голова. Не от голода — от предвкушения.
Десять минут варки тянутся вечность. Я сижу, уставившись в сковороду, и наблюдаю, как бульон темнеет, мясо размягчается, коренья развариваются. Я нюхаю, сглатываю, снова нюхаю. Руки трясутся от нетерпения.
И вдруг замечаю — сковорода начинает слабо светиться изнутри. Золотистое такое свечение, тёплое, как солнце сквозь веки.
— Ты видишь? — шепчу.
«Вижу, — тихо отвечает Книга. — Первое честное блюдо. Магия признала тебя. Давай, пробуй».
Снимаю сковороду с огня. Даю постоять минуту — не могу больше ждать. Зачерпываю ложкой бульон, дую, обжигаю губы и — отправляю в рот.
И мир останавливается.
Я не знаю, как это описать. Это не просто вкусно. Это… правильно. Бульон наваристый, с лёгкой горчинкой трав, мясо тает на языке, отдавая чем-то диким, первобытным, но при этом невероятно нежным. Я чувствую каждую ноту — хотя положил только соль и коренья. Это похоже на… ну, знаете, когда в детстве ешь что-то, приготовленное бабушкой, и кажется, что вкуснее ничего в мире нет. Вот тут так же, только в сто раз сильнее.
Я жру. Жру, обжигаясь, не чувствуя, как слёзы текут по щекам — то ли от пара, то ли от счастья. Вылавливаю куски мяса, отправляю в рот, чавкаю, рычу от удовольствия. Мясо нежное, сочное, с лёгким сладковатым привкусом — наверное, от тех магических отходов, которыми крыса питалась. Бульон обволакивает горло, разливается теплом в желудке. Выскребаю всё до дна, обгладываю каждую косточку, облизываю пальцы и ложку. Сковорода вылизана до блеска.
Откидываюсь на спину. Смотрю в небо. По телу разливается тепло — не только от горячей еды. Другое тепло, глубокое, внутреннее. Как будто я не просто наелся, а сделал что-то очень важное. Что-то, за что бабушка бы меня похвалила.
— Боже, — выдыхаю. — Я только что съел крысу и мне понравилось. Она была вкусной. Очень вкусной. Что со мной не так?
«Всё так, — отвечает Книга мягко, без обычной язвительности. — Ты просто впервые в жизни приготовил честно. С душой. Как бабушка учила. И теперь твоя душа откликается. Поздравляю, Антон. Ты только что сделал первый шаг».
— Но крыса же!
«А что крыса? Мясо как мясо. Ты бы ещё удивился, что в походе зайца едят. Или белочку. Или… не будем о грустном. Главное — вкусно и честно. Шкала выросла, ты сыт, мир прекрасен. Расслабься».
Лежу, перевариваю. И вдруг начинаю смеяться. Тихо сначала, потом громче, потом уже почти истерически.
— Я умер, — говорю сквозь смех. — Попал в другой мир. Убил крысу. Съел её. И мне понравилось. Моя жизнь превратилась в дешёвый роман про попаданцев. Только без гарема и геройств. Зато с крысой. С жирной, вкусной крысой.
«Гарем ещё будет, — ехидничает Книга. — Если доживёшь. А геройство — оно в мелочах. Крысу убил, похлёбку сварил — уже герой. Для начала».
— Утешила. — Вытираю слёзы. — Ладно, пошли дальше. Интересно, что ещё этот мир приготовил? Надеюсь, не придётся есть тараканов.
«Не зарекайся», — многозначительно отвечает Книга.
Вздрагиваю. Открываю Книгу. Страницы светятся золотым:
Шкала Совести: ---------- (30% — прогресс, бродяга! Скачок на 20% за первое честное блюдо! Уважаю.)
Эффект: Сытость (+10 выносливости, +20 настроения, +5 к самоуважению).
Достижение: «Первый шаг» — приготовить первое честное блюдо в новом мире.
Получен титул: «Крысолов-любитель».
P.S. Местные зовут это «Похлёбка бродяги». Ты теперь официально в клубе «Я жрал крысу и выжил». Гордись. И да, я серьёзно — это реально достижение. Не каждый попаданец решается».
— Крысолов-любитель, — усмехаюсь. — Звучит как оскорбление.
«Носи с гордостью. И не вздумай халтурить дальше. Я за тобой слежу».
Закрываю Книгу. В животе урчит от сытости, на душе — странный покой. Впервые за долгое время я чувствую, что сделал что-то правильное.
— Бабушка, — шепчу в темнеющее небо. — Кажется, я начинаю понимать. С душой — это действительно вкуснее. Даже крыса.
В кустах шорох. Хватаю сковороду.
Из кустов выходят двое. Бродяги: лохмотья, драные штаны, лица в саже. Один с дубиной, второй с кулаком-гирей.
— Эй. — Принюхивается первый. — Чем это так пахнет? Покажь, чё варил.
— Личное.
— Слышь, — здоровяк шагает вперёд. — Ты не местный. А мы местные. Хотим жрать. Давай сковороду, остатки, разойдёмся мирно.
Медленно поднимаюсь, сжимая сковороду.
— Сковорода моя. Еды больше нет. Всё съел.
— Врёшь. Должно было остаться.
— Это смотря как готовить.
«Если нападут — бей первого сковородой по голове, второго ногой в пах. Три секунды у тебя есть. Шкала Совести: самооборона не считается халтурой, так что валяй».
Здоровяк замахивается дубиной. Тело срабатывает быстрее головы — ухожу в сторону, со всей дури въезжаю сковородой ему в висок. Звук — будто по арбузу. Бродяга оседает.
Второй замирает, глаза по пятаку.
— Ну? — Заношу сковороду. — Иди сюда, угощу.
Тот пятится, разворачивается и сигает в кусты. Треск веток затихает вдали.
Опускаю сковороду. Первый дышит — жив.
«Шкала без изменений — самооборона не карается. Обыщи карманы — вдруг что ценное».
Наклоняюсь, обшариваю. Три медяка, грязный платок, засохший хлеб. Хлеб забираю, медяки тоже. Платок выбрасываю.
«О, смотри, это местные деньги. Три медяка — почти миллионер по меркам нищего. Шучу. На три медяка купишь только вяленую рыбу, да и то если продавец будет в хорошем настроении».
Прячу монеты, закидываю сковороду и книгу в рюкзак, подхватываю дубину поверженного (пригодится) и бреду к трактиру.
Перед дверью «Третьего позвонка» останавливаюсь, смотрю на вывеску.
— Ну что, Книга, работу искать?
«Заходи, знакомься с колоритом. Устроишься на посуду — там и до поварского ранга недалеко. Только не халтурь. Я слежу».
Толкаю дверь.
Глава 2: Третий позвонок, или Место, где умирают мечты
Толкаю дверь, и меня накрывает.
В прямом смысле. Волной запахов, звуков и визуального кошмара.
В нос — вонь кислого пива, пота, жареного лука и чего-то ещё, что я определяю как «аромат безнадёжности» с нотками «уборщица заболела месяц назад». Гул голосов, звон кружек, чей-то пьяный смех и мат — всё смешивается в какофонию, от которой закладывает уши.
Внутри темно, хоть глаз выколи. Свет дают только пара масляных ламп над стойкой да тусклое пламя очага в углу. Грязно — пол липкий, столы заляпаны, на стенах пятна непонятного происхождения.
За стойкой толстый красномордый мужик орёт на тощего паренька в замызганном фартуке:
— Мыть, а не нюхать! Ещё раз увижу грязную тарелку — сам её вылижешь, понял?! Я из тебя три шкуры спущу и на ремень пущу!
Паренёк, лет шестнадцати, с глазами загнанной лошади, часто кивает и исчезает в дверях, ведущих, видимо, на кухню.
Подхожу к стойке. Стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.
— Здравствуйте. Работа нужна?
Мужик оборачивается. Красная рожа, заплывшие глазки, золотой зуб сверкает в свете лампы. Окидывает меня взглядом с ног до головы: грязный, с фингалом под глазом (откуда он взялся — ума не приложу, видимо, при падении заработал), сковорода из рюкзака торчит, дубина в руке. На дубине взгляд задерживается чуть дольше.
— А это что? — Кивает на оружие.
— Для самообороны. — Пожимаю плечами. — Тут, говорят, опасно.
— Тут везде опасно, — хмыкает. — Особенно если с дубиной по трактирам ходить. Убери, а то клиентов распугаешь. И так рожи у них не фонтан, а тут ещё ты с бревном наперевес.
Сую дубину в угол у стойки, рядом с пустыми бочками. Провожает её взглядом, будто прикидывает, не пригодится ли она ему самому для выбивания долгов.
— Повар? — наконец выносит вердикт. — Больно доходяжный.
— Ну… — Пожимаю плечами. — Формально да.
— Посуду мыть умеешь?
— Умею. — Киваю, хотя вообще-то посуду я дома не мыл принципиально, считая это занятием для тех, у кого нет посудомоечной машины. Но у меня и машины не было.
— Жрать дадут? — спрашиваю главное.
— За еду и угол будешь вкалывать, — отрезает. — Научишься — будешь готовить. Не научишься — вышвырну. Понял?
— Понял.
— Меня Гуннар звать. — Протягивает руку. Ладонь широкая, мокрая и липкая. Я пожимаю, стараясь не морщиться.
— Антон.
— Давай, Антон. — Гуннар машет в сторону двери, куда убежал паренёк. — Там Кривой, посудомойка. Он тебе покажет, что к чему. Работай, не выёживайся. Без фокусов, ясно? За мух в тарелках знаешь, что бывает?
— Что? — на всякий случай спрашиваю.
— Самому жрать заставляем. Вместе с мухами. — Гуннар скалится, демонстрируя неровные жёлтые зубы. — У нас тут экология, понимаешь? Ничего не пропадает.
Сглатываю. Иду на кухню.
«М-да, — Книга вздыхает у меня в голове. — Интерьер в стиле „дно пробито, конец близок“. Ты как раз впишешься. Смотри, тут даже тараканы выглядят уставшими от жизни».
— Помолчи, — мысленно огрызаюсь. — Дай хоть осмотреться.
Кухня встречает меня горами посуды. Грязные тарелки, миски, кружки, кастрюли — всё это навалено в здоровенном корыте с мутной водой, на поверхности которой плавают остатки еды и что-то, напоминающее пену, но вряд ли мыльную. На полу липко, пахнет так, будто здесь не убирали со дня основания трактира. Кривой — тощий паренёк с нервным тиком — возится у корыта, яростно натирая тарелку мочалкой.
— Привет, — говорю. — Я Антон, новый посудомойка.
Кривой поднимает глаза. В них читается глубокая, вселенская усталость и лёгкое помешательство.
— Привет, — отвечает он тихо. — Я Кривой. Хотя вообще-то я не кривой, это просто кличка. Прозвище. Понимаешь?
— Понимаю.
— Гуннар говорит, я косой, потому что один глаз всё время щурю, — продолжает Кривой, не переставая тереть тарелку. — А я не щурю, у меня просто нервный тик. От стресса. А стресс у меня от Гуннара. Замкнутый круг.
Он вздыхает и откладывает тарелку в сторону чистой — по крайней мере, на вид.
— Ладно, давай покажу, что к чему. — Кривой вытирает руки о фартук, который чище не становится. — Вот это корыто. В нём вода. Воду меняют раз в день. Если успеешь. Я обычно не успеваю.
— А когда надо менять?
— Когда почернеет. — Кривой смотрит на воду, потом на меня. — Она уже почернела. Видишь?
Я смотрю. Вода и правда почти чёрная.
— И ничего?
— А что я могу? — Пожимает плечами Кривой. — Гуннар сказал: мой давай. Я мою.
«Стратегия „раб на галерах“, — комментирует Книга. — Эффективно, но для кармы вредно. У него, не у тебя. Ты пока просто наблюдаешь».
— А чистая посуда где?
— Вон там. — Кривой показывает на стеллаж, заваленный грязными тарелками. — То есть она должна быть там. Но её туда никто не убирает. Мы моем, Гуннар ругается, мы моем ещё.
— Мы? — переспрашиваю. — Нас двое?
— Ага. — Кривой кивает. — Но всё равно не справляемся. Гуннар говорит, что специально нанимает таких, кто долго не выдержит. Текучка у него, понимаешь? Я уже две недели держусь — рекорд поставил. До меня никто больше пяти дней не выживал.
— А чего ты держишься?
— А куда идти? — Кривой смотрит на меня с такой тоской, что становится не по себе. — Тут хоть жрать дают. И угол. А на улице — бродяги, стража, холод. Я лучше здесь, с тараканами.
«Парень — местный философ, — замечает Книга. — Экзистенциалист, мать его. Скоро начнёт рассуждать о смысле жизни в грязной посуде».
— А чего он на тебя орёт всё время? — спрашиваю, кивая в сторону зала.
— Гуннар-то? — Кривой усмехается. — Он на всех орёт. Это его способ общения. Если молчит — значит, или спит, или собирается уволить. Лучше уж пусть орёт.
Закатываю рукава. Вода ледяная, жир противно обволакивает пальцы. Беру тарелку, тру. Жир не оттирается. Тру сильнее. Тоже не особо.
— Надо горячей, — подсказывает Кривой. — Но горячую не дают. Гуннар говорит, дрова дорогие.
— А чем мыть?
— Вот этим. — Он протягивает мне серый комок, отдалённо напоминающий мыло. — Какое-то местное. Вроде щёлочь. Пальцы потом щиплет.
Пробую. Мыло и правда щиплет, но жир начинает отходить.
«Шкала пока не падает, — замечает Книга. — Но, если будешь халтурить, упадёт. Гуннар, может, и не заметит, но я-то всё вижу».
— Я понял, — бурчу под нос.
— Чего? — переспрашивает Кривой.
— Ничего. С тарелкой разговариваю.
Кривой смотрит на меня с новым интересом.
— Ты тоже? — спрашивает он шёпотом. — Я думал, я один такой. Иногда мне кажется, что кружки на меня обижаются. Особенно вон та, с отбитым краем. Она на меня косо смотрит.
«О, — встревает Книга. — А вот и подтверждение. Местный посудомойка точно с приветом. Или это у всех, кто здесь работает, крыша едет? Ты смотри, не подхвати».
— Кривой, ты вообще где? — орёт Гуннар из зала. — Работай, мать твою!
Кривой вздрагивает и ныряет обратно в корыто. Я остаюсь с тарелками.
Час. Два. Три. Руки распухли, кожа сморщилась, пальцы перестали чувствовать температуру воды. Я перемыл гору посуды, которая, кажется, только увеличивается. Кривой работает рядом, периодически вздрагивая и что-то бормоча.
«Шкала упала на пять процентов, — замечает Книга. — Жир на тарелке остался. Я же предупреждала».
Оглядываю тарелку, которую только что отложил. И правда, в уголке остался жирный развод. Вздыхаю, тру заново.
— Слушай, — обращаюсь к Кривому в перерыве между партиями посуды. — А что это за место вообще? Гурманград, гильдии… Я тут недавно.
— Недавно? — Кривой смотрит на меня с сочувствием. — Сочувствую. Привыкай. Гурманград — столица округи. Тут всем заправляют гильдии. Мясники, хлебопёки, солевары… У каждой своя территория, свои правила. Если не в гильдии — ты никто. Работаешь за еду.
— А ты в какой гильдии?
— Я? — Кривой горько усмехается. — Я посудомойка. Мне гильдия не светит. Максимум — в Гильдию Уборщиков, если такая есть. А её нет. Потому что уборщики никому не нужны.
Он замолкает, погружаясь в меланхолию.
«Парень прав, — комментирует Книга. — Гильдии — это элита. Но ты, если не запоришь, можешь до них дорасти. У тебя есть я. А у него — только кружки с отбитым краем и экзистенциальная тоска».
— Спасибо, утешила, — мысленно отвечаю.
— А что за гильдия Мясников? — спрашиваю у Кривого. — Я слышал про них.
— Мясники? — Кривой оживляется. — О, это крутые ребята. У них своя бойня, свои лавки, они поставляют мясо во все трактиры. Если мясник — ты при деньгах. Особенно если мастер разделки. Говорят, у них есть девушка одна… Грета, кажется. Молодая, а уже мастер. Её все боятся. Она с ножом обращается так, что мужики в штаны делают.
— Грета? — переспрашиваю.
— Ага. — Кривой понижает голос. — Говорят, она сирота, выросла на бойне. С детства с мясом. И характер — зверь. К ней лучше не лезть. А чего ты спрашиваешь?
— Да так. — Пожимаю плечами. — Интересно просто.
«О, уже интересно, — ехидничает Книга. — Роман на горизонте. Только сначала посуду домой, Казанова. И про фингал свой не забудь — с таким лицом только мышей пугать, а не мясницких девушке впечатление производить».
— Да ну тебя, — мысленно отмахиваюсь.
Часы тянутся. Гуннар периодически заглядывает на кухню, орёт на Кривого, иногда на меня, но в основном просто орёт — для профилактики. Я уже начинаю привыкать к вони, к липкому полу, к бесконечной грязной посуде. Руки болят, спина затекла, но внутри теплится странное удовлетворение. Я работаю. Честно. Не халтурю. Бабушка бы одобрила.
И вдруг, когда я уже собираюсь попросить у Кривого передышку, дверь на кухню распахивается с такой силой, что ударяется о стену.
На пороге стоит девушка.
Лет двадцати, может, чуть больше. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди. Одета в кожаный фартук, перепачканный кровью — свежей, судя по цвету. На поясе — несколько ножей разного размера, главный из которых — кривой мясницкий тесак, длиной с мою руку. Руки по локоть в том же красном.
Но главное — глаза. Тёмные, цепкие, оценивающие. Она окидывает взглядом кухню, Кривого, который вжимает голову в плечи, и останавливается на мне. Смотрит так, будто прикидывает, на какие куски меня лучше разделать.
— Ты что, новый посудомойка? — Голос хрипловатый, низкий, будто она только что кричала на кого-то или пела в рок-группе. — А где Гуннар?
Сглатываю. Во рту пересохло.
— В зале, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С клиентами.
Она хмыкает, проходит мимо, буквально на пару шагов, и я чувствую запах — дым, кровь, и что-то ещё, пряное, неуловимое. Останавливается, поворачивается ко мне.
— Новенький, значит. — Это не вопрос, скорее утверждение. — И как, справляешься?
— Стараюсь.
— Старается он. — Она усмехается уголком рта. — Смотри, тут если стараться, можно и без рук остаться. Гуннар за халтуру знаешь, что делает?
— Слышал уже.
— Ну-ну. — Она подходит ближе, смотрит на мои руки, распухшие от воды. — Первый день?
— Первый.
— Долго ты здесь не протянешь, — выносит вердикт. — Слишком чистый.
— Я не чистый, — возражаю. — Я просто… не местный.
— Это видно. — Она усмехается. — Ладно, удачи, неместный.
И выходит так же внезапно, как появилась. Дверь за ней захлопывается.
Я стою, глядя на дверь. В голове пустота. Только сердце колотится где-то в горле.
— Это… — начинаю.
— Она, — кивает Кривой, который всё это время старался быть незаметным. — Грета. Мясник. Я же говорил.
«Ого, — комментирует Книга с непередаваемой интонацией. — А она ничего. В смысле, страшная, конечно, как атомная война, но харизма — зашкаливает. Ты покраснел, кстати. И про фингал свой забыл — она даже не поморщилась. Это знак».
— Не краснел я.
«Краснел-краснел. У тебя даже уши горят. Первая любовь, ёлки-палки, в мире, где надо выживать, а не влюбляться. И посуду мыть. Мой давай, Ромео, а то Шкала упадёт ещё».
— Отстань.
«Не отстану. Это интересно. Продолжай мыть, у тебя ещё гора».
Вздыхаю. Возвращаюсь к корыту. Но мысли — не о посуде. Мысли о тёмных глазах, о хриплом голосе, о ножах на поясе.
— Кривой, — спрашиваю. — А она часто сюда заходит?
— Грета-то? — Кривой пожимает плечами. — Иногда. Мясо привозит. Или забирает кости для бульона. А что?
— Да так. Интересно просто.
«Интересно ему, — ехидничает Книга. — Ты бы видел своё лицо. Ладно, работай. Ещё успеешь налюбоваться. Если она, конечно, тебя в фарш не превратит раньше».
— Иди ты…
Но в душе — тепло. Не только от работы. От того, что в этом вонючем, грязном, безнадёжном мире есть кто-то, кто заставляет сердце биться чаще.
Мою тарелку и улыбаюсь.
Глава 3: Клиенты с арбалетами — лучшая мотивация
Утро в «Третьем позвонке» встречало меня привычным набором удовольствий: ломотой в спине от продавленной лежанки на кухне, запахом вчерашнего жира и мерным бормотанием Кривого, который уже полчаса раскланивался с горшком.
— Доброе утро, уважаемый, — шептал он глиняному изделию с отбитой ручкой. — Как спалось? Не дуло? Я тут подвинул тебя поближе к печи, чтобы ты просох… А вон та миска, она вчера на меня косо смотрела, пришлось извиняться три раза. Представляешь, она оказалась обидчивая, потому что я её с синей тарелкой в один ряд поставил, а они, видите ли, разных мастей…
Я сел, хрустнув шеей. Тело чувствовало себя так, будто я не спал, а участвовал в подпольных боях без правил и с треском проиграл. Пальцы, распухшие от вчерашней воды и щёлочи, отказывались сгибаться. Каждый сустав молил о пощаде.
— Кривой, — позвал я сипло. — Ты зачем с горшком разговариваешь?
Он обернулся, и в его глазах читалась глубокая, космическая грусть человека, познавшего тайны мироздания и обнаружившего, что они не особо радуют.
— Чтобы он не обижался, — пояснил Кривой тоном профессора, читающего лекцию первокурсникам. — Горшки тонкую душевную организацию имеют. Вчера я его уронил. Случайно. А он молчит, но я чувствую — осуждает. Надо было извиниться. Ты бы тоже извинился, если б тебя уронили.
Я посмотрел на горшок. Горшок смотрел на меня своей отбитой ручкой, и, клянусь, в его взгляде действительно читалось холодное презрение пополам с высокомерием.
— Кривой, — осторожно начал я, — а ты не думал, что горшки… ну, это просто посуда? Глина, обожжённая в печи. Без души, без сознания?
Кривой посмотрел на меня с безграничным состраданием, как смотрят на несчастного, потерявшего веру в человечество, или на котёнка, который пытается поймать лазерную указку и не понимает, почему не получается.
— Глупый ты ещё, Антон, — вздохнул он. — Необстрелянный. Вот поработаешь с моё, поймёшь. Здесь каждая тарелка характер имеет. Вон та, синяя, с ободком, — она злая. Я её всегда последней мою, чтоб не задиралась. Она, видишь ли, из престижного сервиза, а мы тут черти кто. А вон та, с трещиной, — она меланхоличная, любит, когда ей грустные песни поют. Я ей вчера «Ой, мороз, мороз» напел — она аж заблестела от благодарности.
Я решил не углубляться в психоанализ кухонной утвари. В конце концов, у меня была Книга, которая разговаривала, материлась и имела собственное мнение по любому вопросу. Мне ли удивляться?
Достав Книгу из рюкзака, я раскрыл её на странице статуса. За ночь она успела подсветиться новыми данными.
Статус Антона (утро после первого рабочего дня)
Уровень: 1 (ну, бывает, не всем же богатырями рождаться)
Ранг: Посудомойка-халтурщик (неофициально, но метко)
Освоенные школы: никакие, ты вообще ноль без палочки
Шкала Совести: ---------- (20% — упало ещё на 10% за ночь, потому что ты даже во сне умудряешься халтурить. Я серьёзно, ты во сне так некрасиво готовил, что у меня страницы сворачивались. Так и будешь дрыхнуть — проспишь всю карму)
Текущие дебаффы: «Распухшие руки» (-10 к ловкости, не сможешь нормально чистить картошку), «Запах безнадёжности» (отталкивает противоположный пол, -15 к харизме, даже крысы нос воротят)
Рецепты: 1 (Похлёбка бедняка) — ну, хоть что-то, мог бы вообще без рецептов сидеть
Достижения: «Крысолов-любитель» (носи с гордостью, идиот, не каждый может похвастаться, что убил крысу сковородой)
— Какие ещё пять процентов? — возмутился я шёпотом. — Я спал! Я вообще-то отдыхал, силы восстанавливал!
«Ты во сне воздух испортил, тем самым испоганил атмосферу на кухне, — невозмутимо отозвалась Книга. — Тоже, между прочим, халтура. Карма не дремлет. Она, знаешь ли, круглосуточно работает, без выходных и перерывов на обед. А у тебя обед, между прочим, скоро. Если, конечно, доживёшь».
— Да пошла ты…
Договорить я не успел.
Дверь из зала распахнулась с такой силой, что бедный Кривой подпрыгнул и уронил половник. Половник, судя по звуку падения и последовавшему за ним тоскливому вздоху Кривого, обиделся смертельно и, кажется, уже писал прощальную записку.
На пороге стоял Гуннар.
Но это был не тот Гуннар, который вчера орал на посудомойщиков с ленивой уверенностью хозяина жизни, этакого царька в тазике с грязной водой. Этот Гуннар был бледен, как мука высшего сорта, глаза его бегали, а руки мелко тряслись, словно у него случился внезапный приступ болезни Паркинсона, усиленный ужасом. Он напоминал человека, который только что встретил призрака, занял у него денег, а теперь не знает, как отдавать.
— Антон! — выдохнул он голосом, в котором смешались мольба, ужас и предсмертный хрип оперного певца, которому наступили на горло. — Антон, выручай!