Книга 1: «Сгоревшая яичница»

Я насторожился. Когда трактирщики, которые за халтуру руки отрезают (и это не фигура речи, как выяснилось), начинают просить о помощи голосом нашкодившего щенка, это не к добру. Это к большой, жирной, хорошо организованной беде.

— А что случилось? — спросил я, предусмотрительно придвигая к себе сковороду. — Пожар? Потоп? Нашествие гигантских тараканов? Кривой вон говорил, что его горшок что-то подозрительное бормотал ночью про беду.

— Хуже! — Гуннар схватился за сердце. — Сейчас приедут ОНИ!

— Кто — они?

— «Клыки Черепа»! — выпалил Гуннар и закашлялся, поперхнувшись собственным страхом. — Банда Крута! Самый страшный сброд в округе! Грабят трактиры, выбивают долги, а недовольных клиентов… ну, в смысле, нас… пускают на фарш! В прямом смысле! У них там мясорубка ручная, говорят, очень качественная, ещё гномьей работы!

Кривой тихонько взвизгнул и спрятался за бочку с соленьями. Оттуда донёсся его приглушённый, полный экзистенциальной тоски голос:

— Я говорил! Говорил, что синяя тарелка беду накликала! Она вчера так зло сверкнула, когда я её мыл! Я ещё подумал: не к добру это, не к добру! Надо было жертву принести, половник ей подложить, а я поленился!

Гуннар даже не обратил на него внимания. Он вцепился в мою руку мокрой, липкой ладонью, пахнущей кислым пивом и отчаянием.

— Понимаешь, какая штука, Антон… Повар мой, Косой Захар, он… ну, он заболел. Сильно.

— Чем?

— Белой горячкой, — выдохнул Гуннар трагическим шёпотом. — Вчера перепил с заезжими купцами из Вяленого края, и теперь ему мерещится, что он — румяный пирожок с капустой и его хотят съесть. Лежит в подсобке, накрылся скатертью и трясётся. Боюсь, к вечеру совсем зачерствеет. А если его съедят, кто мне посуду мыть будет? Ты один не справишься!

Я представил мужика, который искренне считает себя выпечкой. Мужик, накрытый скатертью, дрожит и бормочет: «Не ешьте меня, я ещё не пропёкся». С одной стороны, смешно. С другой — диагноз. Тяжёлый случай кулинарного помешательства.

— А я тут при чём? — спросил я, пытаясь высвободить руку из липкого плена. — Я посуду мою. Ты сам сказал: «Пока готовить не умеешь — мой давай, не высовывайся». Я и мою. Между прочим, честно. Почти. Кривой вон подтвердит, я сегодня ни одной тарелки не разбил и даже с горшком поздоровался.

— Готовить будешь! — рявкнул Гуннар, мгновенно теряя молящий тон и возвращаясь к привычному ору, от которого у Кривого начинался тик. — Давай, шевелись! Если «Клыки» не накормить, они всю таверну разнесут! Меня убьют! Тебя убьют! Кривого убьют! Даже синюю тарелку разобьют! А она, между прочим, антиквариат, мне её тёща дарила!

— А Кривой как раз говорил, что она злая… — машинально заметил я. — Может, оно и к лучшему?

— МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЕЁ МНЕНИЕ! — заорал Гуннар так, что с потолка упал кусок штукатурки и, кажется, обиженно вздохнул. — Ты готовить будешь! Живо! Быстро! Бегом! И чтоб без мух в тарелках!

«А вот и первое серьёзное испытание, — прокомментировала Книга с пугающим энтузиазмом, от которого у меня похолодело внутри. — Клиенты с арбалетами — лучшая мотивация для профессионального роста. Или для мучительной смерти. Но об этом потом, в следующих главах, если доживёшь. Драматургия, понимаешь, требует жертв».

— Какое испытание? — зашипел я, делая вид, что поправляю рюкзак, чтобы Гуннар не видел, как я разговариваю с книгой. — Я готовить толком не умею! Я вчера крысу зажарил, и то по твоей инструкции, и то она, бедная, чуть не сбежала!

«А сегодня будешь жарить мясо для бандитов, — философски заметила Книга. — Эволюция, блин, видовая. От крысы до оленя за один день. Давай, не дрейфь. Шкала Совести у тебя и так на двадцати процентах, хуже уже некуда, почти. Одно неверное движение — и поминай как звали. В прямом смысле — поминать будут, если найдут, кого поминать».

Гуннар уже тащил меня к плите, пихая в руки поварской нож с пятнами ржавчины, который, кажется, использовали в последний раз ещё до того, как я родился, и с тех пор не мыли.

— Вот! — Он ткнул пальцем в груду продуктов на разделочном столе. — Мясо! Картошка! Лук! Сделай что-нибудь! Быстро! Они уже на подходе! Гонцы донесли!

— Какие гонцы? — не понял я, косясь на мясо, которое выглядело подозрительно сизым.

— Крысы! — рявкнул Гуннар. — Местные! Умные, заразы! Они всегда перед приходом банды разбегаются. Если крысы из подвала в панике ломятся наружу, топчут друг друга и давятся в дверях — жди гостей!

Я посмотрел в угол, где обычно была дырка в полу. Дырка зияла пустотой. Из неё торчал только обгрызенный хвост, который дёргался и исчез в панике. Даже местные грызуны, мои потенциальные конкуренты за звание «главного падальщика», предпочли свалить, чем встречаться с «Клыками Черепа».

— Твою ж дивизию… — выдохнул я.

И начал готовить.

Сначала я хотел сделать всё честно. Честно — это как бабушка учила: с душой, не торопясь, любовно, с уважением к продукту. Но когда за стеной начали грохотать колёса подвод, а Кривой забился в самый дальний угол и накрылся пустым мешком, изображая мебель (причём довольно убедительно — я бы купил такой шкаф), про любовь думалось плохо.

Руки тряслись. В голове была каша размером с супницу.

Я схватил мясо. Куски были огромные, с прожилками жира, пахли свежестью и кровью, но при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что мясо это… ну, как бы сказать… не первой молодости. Края подсохли, цвет был неравномерный, а запах имел лёгкую кислинку, которую я предпочёл списать на «пикантность».

Такое мясо требовало уважения. Маринада. Танцев с бубном. Вымачивания в уксусе и долгих молитв. А времени не было. Совсем.

— Так, быстро, быстро, — забормотал я, кидая мясо на сковороду. Оно зашипело, брызнуло жиром мне в лицо, словно в отместку за непочтительное обращение. Я взвизгнул и вытерся рукавом, оставив на фартуке жирное пятно в форме карты неизвестного континента.

«Мясо надо было отбить, — заметила Книга тоном школьной учительницы, застукавшей ученика за списыванием. — И замариновать хотя бы на полчаса. В вине, в уксусе, в луковом соке — неважно. А ты его просто шмякнул на сковороду, как мешок с картошкой. Это халтура чистой воды. Даже не воды — халтура высшей пробы».

— Некогда мариновать! — огрызнулся я, переворачивая куски, которые уже начинали подгорать с одного края и оставались сырыми с другого, создавая уникальный эффект «два в одном» — и сырое, и горелое одновременно.

«Они ворвутся и сожрут тебя с потрохами, если мясо будет резиновым. Выбор за тобой. Я, конечно, переживу, меня не съедят — я несъедобная, у меня переплёт дублёный. Но ты мне как-то привычен стал, жалко терять такого идиота».

Я заскрипел зубами, но спорить было некогда. Глаза заметались по столу в поисках спасения. Картошка — старая, с ростками, морщинистая, как бабка у подъезда, которая помнит ещё царя Гороха. Лук — мягкий, начавший прорастать, с зелёными перьями, которые, впрочем, я решил выдать за «свежую зелень». Овощи явно лежали тут с прошлого урожая, а то и с позапрошлого, пережив пару войн и эпидемию.

— Господи, — простонал я. — Гуннар, у тебя продукты нормальные есть?

— Это нормальные! — донеслось из-за стойки, где Гуннар уже соорудил баррикаду из бочек и теперь напоминал партизана в тылу врага, только без оружия и с трясущимися коленками. — Для бандитов сойдёт! Они всё равно не разбираются! Им бы пожрать, да пожирнее!

«Спорное заявление, — хмыкнула Книга. — Бандиты, может, и не разбираются в высокой кухне. Но Крут, говорят, в прошлом поваром был. Серьёзным поваром. У них там целая иерархия: кто лучше готовит — тот ближе к главарю. Так что не расслабляйся. И молись, если умеешь».

У меня внутри всё похолодело. Повар? У бандитов? Это как? Он что, сбежал из ресторана, потому что клиенты не платили, и решил, что грабить выгоднее?

Мысль о том, что меня сейчас будут оценивать не просто головорезы, а головорез со вкусом, добавила скорости, но не качества. Я лихорадочно кидал в сковороду картошку, не чистя её толком (ну, подумаешь, немного земли, она при жарке хрустеть будет, как корочка, как дополнительная текстура!), лук нарезал крупными кольцами, кое-где с шелухой (витамины! клетчатка!), солил на глаз, перчил из коробочки, где перца осталось на донышке, и вместо перца посыпал какой-то бурой трухой, похожей на молотые сушёные грибы.

— Главное — погуще, — бормотал я, перемешивая это месиво деревянной лопаткой. — Побольше жира, чтоб всё скользило и не чувствовалось. Маслом кашу не испортишь, а мясо тем более.

Мясо на сковороде сиротливо съёживалось, подгорая с одного края и оставаясь сырым с другого, создавая эффект «сюрприз» — никогда не знаешь, какой кусок тебе попадётся. Я переворачивал его как попало, ножом протыкал, чтобы проверить готовность, выпуская драгоценный сок, который с шипением испарялся на сковороде.

Бабушка бы меня убила. Потом воскресила бы и убила ещё раз, для верности, чтобы запомнил.

«Шкала Совести: ---------- (15%), — равнодушно констатировала Книга голосом судьи, зачитывающего смертный приговор. — Ещё чуть-чуть, и войдёшь в красную зону. Там, знаешь ли, рецепты закрываются, ингредиенты портятся в руках, а карма становится такой вонючей, что даже бомжи шарахаться будут и креститься на всякий случай».

— Да пошла ты, — прошипел я, пытаясь лопаткой отделить пригоревший кусок от сковороды. Кусок не отделялся, он врос в чугун, как часть экспозиции, как музейный экспонат «Еда, которая решила остаться навсегда». — Я занят. Я тут, между прочим, жизнь спасаю.

«Ты занят тем, что убиваешь еду. И, скорее всего, себя в придачу. Но дело твоё, мне не жалко, я бессмертная. Хотя нового хозяина искать замучаюсь — знаешь, сколько среди попаданцев идиотов? Один другого краше».

В этот момент дверь таверны с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались ОНИ.

Если вы думаете, что бандиты в фэнтези — это такие колоритные ребята в кожаных доспехах с отмычками и благородными принципами «не убивать женщин и детей», вы глубоко заблуждаетесь. Видимо, вы слишком много смотрели диснеевские мультики.

Эти были страшные. По-настоящему, до дрожи в коленках.

Их было человек десять. Здоровенные, немытые, в рваных плащах и прожжённых кольчугах, которые, кажется, не чистили со дня ковки. У каждого на поясе — арбалет, меч или топор, причём топоры выглядели так, будто ими не только дрова рубили, но и оппонентов в спорах переубеждали — быстро и эффективно. От них разило потом, дешёвым пойлом, и ещё чем-то кислым, что я мысленно назвал «аромат разбоя и полевой жизни».

Лица у всех были такие, что хотелось сразу отдать кошелёк, извиниться и спросить, не нужно ли им чего ещё. Кривой под мешком издал звук, похожий на писк попавшей в мышеловку мыши, и затих — видимо, надеялся, что его не заметят.

Но самым страшным был тот, кто вошёл последним.

Крут.

Он не был самым высоким — но казался скалой, втиснутой в человеческую кожу. Плечи — шире дверного проёма. Ручищи — как мои бёдра, только мышцы вместо жира. Лицо — грубо вытесанное из гранита, с глубоким шрамом через всю левую щёку, от виска до подбородка. Кто-то когда-то хорошо прошёлся по этой физиономии, и явно не бритвой.

Глаза — светлые, почти бесцветные, как ледниковая вода, и такие холодные, что при взгляде на них хотелось надеть валенки, тулуп и залезть в печку. В этих глазах не было ни злости, ни ярости — только спокойная, равнодушная сила человека, который видел много дерьма и знает, что мир — штука простая: кто сильнее, тот и прав.

Бандиты расступились перед ним, как море перед Моисеем, только уважительно, без намёка на фамильярность. Крут прошёл к центру зала, оглядел пустые столы, баррикаду из бочек и трясущегося за ней Гуннара. Потом его взгляд, тяжёлый, как пресс для отбивных, упёрся в меня.

Я стоял у плиты со сковородой в руке, чувствуя себя муравьём под микроскопом, который ещё и готовит.

— Э-э-эй, Гуннар! — гаркнул один из бандитов, тот, что с рыжей бородой и шрамом на носу, рассекающим бровь. — Ты чё, гостей не ждал? Накрывать будешь? Или нам самим накрыться? У нас, знаешь ли, аппетит зверский после дороги!

Гуннар высунул голову из-за бочки. Лицо его было белее мела, а лысина блестела от пота, как начищенный самовар.

— Ж-ждал, господа хорошие! — залебезил он голосом, в котором не осталось ни грамма вчерашней уверенности, одна сплошная подхалимская дрожь. — К-как не ждать? Уже и повар наш, Захар, специально для вас готовит! Лучший повар во всём Гурманграде! Мастер! Виртуоз! Художник своего дела!

Бандиты повернулись ко мне. Я судорожно сглотнул и попытался изобразить на лице уверенность мастера-виртуоза. Получилось, судя по их лицам, лицо человека, которого тошнит.

— Этот? — Рыжий прищурился, разглядывая меня с ног до головы. — Что-то доходяга какой-то. Хилый. Бледный. Захар, говоришь? А где твой фартук, Захар? Где колпак? Где гордый взгляд профессионала?

— Запачкал, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В стирке. А колпак сдуло ветром. А взгляд… ну, творческий кризис, понимаете, бывает у художников.

Рыжий хмыкнул, но Крут уже шагал к стойке. Тяжёлые сапоги гулко стучали по деревянному полу, и каждый шаг отдавался эхом в моём позвоночнике. Он сел за самый большой стол, жестом приказав остальным рассаживаться. Бандиты мгновенно заняли места, гремя оружием и перебрасываясь грубыми шутками.

— Жрать давай, — коротко бросил Крут, даже не взглянув на меня. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он перекричал не один шторм или переорал не одну пьяную драку.

Я заметался. Сгрёб мясо и картошку в огромное глиняное блюдо, кое-как разровнял, посыпал сверху вялой зеленью (она была вялая, но зелень есть зелень, авось не отравятся), и, трясущимися руками, понёс к столу.

Поставил блюдо перед Крутом. Отступил на шаг. Вжал голову в плечи. Задержал дыхание.

Крут лениво взял вилку — огромную, как садовые вилы, — ткнул в самый большой кусок мяса, подцепил, поднёс к лицу. Понюхал.

В зале повисла тишина. Даже бандиты перестали перешёптываться и звенеть оружием. Все смотрели на Крута, как прихожане на проповедника.

Он откусил.

Жевал долго. Лицо его оставалось каменным, непроницаемым, как маска древнего божества. Я не дышал. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом он выплюнул мясо обратно на тарелку.

— Это что? — спросил он, глядя на меня впервые за всё время. В глазах — лёд, под которым угадывалась кипящая лава.

— М-мясо, — промямлил я. — С картошкой. По-нашему, по-домашнему.

— Это, — Крут ткнул вилкой в разжёванный кусок, который жалко лежал на краю тарелки, — не мясо. Это подмётка. Старая, драная подмётка от сапога, которую неделю вымачивали в болоте, а потом сушили на солнце. А это, — он перевёл вилку на картошку, которая почернела с одного бока, — угли. С примесью грязи. Ты мне угли принёс, повар? Ты решил, что мы будем топку разводить?

Я открыл рот, но ничего не сказал. Горло пересохло так, что язык прилип к нёбу, а мысли разбежались, как те самые крысы.

Крут поднялся. Медленно, с тяжёлым вздохом человека, которому всё надоело — и жизнь, и люди, и особенно бездарные повара. Взял тарелку. И с размаху швырнул её в меня.

Я еле успел пригнуться. Тарелка врезалась в стену за моей спиной и разлетелась на сотню осколков, которые брызнули во все стороны, как шрапнель. Жирные ошмётки мяса шлёпнулись на пол, картошка покатилась под ноги бандитам.

Кривой под мешком издал такой звук, будто его режут, и затих окончательно — кажется, потерял сознание.

— Ты что мне подсунул, щенок? — Голос Крута не повысился, но от этого стало ещё страшнее. Тихая ярость страшнее громкой. — Ты хоть знаешь, что я с такими поварами делаю? Нет? Сейчас расскажу.

Он обошёл стол. Подошёл ко мне вплотную. Я смотрел на его сапоги, потому что поднять глаза на лицо было страшно — казалось, от одного взгляда можно превратиться в соляной столб.

— Я, может, и бандит, — продолжил Крут, нависая надо мной скалой. От него пахло кожей, железом и почему-то чесноком. — Но я бандит, который уважает еду. Я на кухне с детства. У мамки в трактире посуду мыл, как ты. Лет с пяти. Потом поваром был. Хорошим. У меня учителя были — ого-го. Пока меня за гордость не попёрли. За то, что не захотел халтуру готовить для всяких… — он скривился. — А знаешь, что самое обидное?

Я мотнул головой, боясь издать хоть звук.

— Самое обидное, — Крут наклонился, и я увидел его глаза вблизи. В них плескалась холодная ярость, но сквозь неё пробивалось что-то ещё. Разочарование. Обида. Усталость от постоянного разочарования в людях. — Самое обидное, что это мясо даже собака жрать не будет. А собак я своих люблю. Они меня не предавали. Не обманывали. Не подсовывали горелую подмётку. В отличие от таких вот умельцев, которые из хорошего продукта делают говно, а потом удивляются, почему их бьют.

Он выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде читался приговор.

— Ладно. — Он махнул рукой своим. — Забираем его. На нашей кухне он нам сготовит. Лично для меня. Если и там намудрит — сварим из него суп. Говорят, из таких доходяг бульон наваристый получается. Горечь жизни придаёт пикантности, а глупость — мягкости.

Бандиты заржали — громко, радостно, предвкушая зрелище. Двое тут же подскочили ко мне, схватили под руки, как куклу.

— А ну отпустите! — Дёрнулся я, но куда там. Руки, как тиски, даже не дрогнули. — Я сам! Я пойду! Только без рук!

— Гуннар! — крикнул я в отчаянии, когда меня поволокли к выходу. — Гуннар, скажи им! Я же твой работник! Ты меня защищать должен! Ты же хозяин!

Гуннар выглянул из-за бочки. В глазах его читалась такая степень животного ужаса, смешанного с облегчением от того, что жертва нашлась, что я понял: помощи не будет. Никогда.

— О-отпускаю, — пролепетал Гуннар, пряча глаза. — В смысле… забирайте, ребята, пользуйтесь. Повар, он… ну, временный. Не жалко. Совсем не жалко. Даже тарелку за ним мыть не надо будет. Экономия. И посуды меньше биться будет.

— Гуннар, скотина! — заорал я, когда меня поволокли к двери. — Я к тебе с душой! Я посуду мыл! Я крысу ловил, между прочим, своими руками! Я горшки с Кривым утешал! А ты?!

Но Гуннар уже нырнул обратно за бочку, и только верхушка его лысины предательски поблёскивала в щели между досками, да ещё, кажется, дрожала.

— Эй, а это что? — Рыжий бандит, который держал меня за левую руку, заметил рюкзак за моей спиной. Рюкзак дёрнулся. — Там кто-то шевелится! Ты что, контрабанду возишь?

Он рванул лямку, и рюкзак упал на пол. Раскрылся. И оттуда, сверкнув потрёпанным переплётом, вывалилась Книга.

«Аккуратнее, гориллы! — рявкнула она голосом, от которого рыжий попятился и чуть не сел на пол. — Я не мебель! Я не контрабанда! Я — древний артефакт, между прочим, и вообще женщина, если вы понимаете, о чём я! И, между прочим, этот доходяга, которого вы тащите — единственный, кто может вас накормить по-человечески! Если вы его убьёте, будете жрать свою баланду до конца дней! А она у вас, я посмотрю, не фонтан, судя по цвету ваших лиц!»

Все замерли.

В зале повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Бандиты смотрели на книгу. Книга, судя по лёгкому свечению страниц, смотрела на них. Я смотрел на всех сразу и пытался не описаться.

Крут медленно обернулся. Посмотрел на книгу. Потом на меня. В его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не злость, не ярость, а именно интерес — холодный, изучающий, как у коллекционера, нашедшего редкий экспонат.

— Говорящая книга, — констатировал он. — Редкость. Очень редкая вещь. Я такие только на восточных базарах видел, и то подделку. И при этом… — он усмехнулся, — защищает тебя. Забавно.

Он подошёл, нагнулся и поднял Книгу. Та даже не попыталась вырваться — видимо, почуяла серьёзного человека.

«А ты ничего, — оценила Книга тоном заправской свахи, рассматривающей жениха. — Морда бандитская, но глаза умные. И шрам сексуальный, придаёт загадочность. Слушай, командир, а давай договоримся? Ты этого придурка не трогаешь, а он тебе обед нормальный сварит. Честный. Без халтуры. С душой, как бабушка учила. А если сбрешу — сама его и зарежу. Нож у тебя найдётся приличный, не чета этому ржавью?»

Крут засмеялся. Впервые за всё время. Смех у него оказался неожиданно глубоким, почти добрым, с хрипотцой. Почти человеческим.

— Забавная книга, — повторил он. Сунул Книгу обратно в рюкзак и кинул его мне. Я поймал на лету, прижал к груди, как ребёнка. — Ладно, повар. Тащи свою говорящую собственность. Посмотрим, чему она тебя научила. Если обед будет хорош — отпущу. Если нет — сварим суп. Из вас двоих. Книжный бульон, говорят, для ума полезен. Особенно если книга умная, а не как некоторые.

Бандиты снова заржали, подхватили меня под руки и поволокли на улицу, к подводам.

Перед тем как дверь захлопнулась, я успел увидеть, как Кривой высунул голову из-под мешка. В глазах его читалось: «Я же говорил! Синяя тарелка! Злая! Я же предупреждал!».

Дверь захлопнулась, отрезая меня от «Третьего позвонка» и относительной безопасности.