Леди, любовь и кинжал

Первая — миниатюрный портрет матери. Королева Изабелла смотрела с него спокойно, чуть насмешливо, как всегда. Тёмные волосы, такие же, как у Ариадны. Глаза — умные, глубокие. Она умерла восемь лет назад, но Ариадна до сих пор помнила её голос, её духи, её манеру напевать колыбельные на старом языке, который уже никто не помнил.

— Мама, — прошептала Ариадна, прижимая портрет к губам. — Что мне делать?

Портрет молчал.

Вторая вещь — сложенный вчетверо лист пергамента. Письмо. Она не помнила, чтобы клала его в карман. Может быть, отец? Или Марта? Ариадна развернула лист дрожащими пальцами и пробежала глазами по строчкам.

Почерк был отцовским.

«Ариадна, если ты читаешь это, значит, я не успел сказать тебе правду. Прости. Я не хотел, чтобы ты несла этот груз, но теперь выбора нет.

Война началась не вчера. Она началась двенадцать лет назад, когда мы сожгли Шепчущий Лес. Ты знаешь эту историю как победу — на самом деле это было преступление. Мы уничтожили святыню Северной Империи. Убили Хранителей. Твоя мать была против. Она заплатила за это жизнью — не болезнь, Ари. Яд.

Империя пришла не завоёвывать. Они пришли мстить. И они имеют на это право.

Сердце Шторма — не просто источник магии. Это живая душа их народа. Я пытался использовать его, чтобы воскресить твою мать, и только истощил. Теперь оно умирает, и с ним умирает наша земля.

Ты — наследница не только короны, но и этого долга. Я не прошу тебя простить меня. Я прошу тебя исправить то, что я сломал.

Будь осторожна. Канцлер Хьюго знает о Сердце и хочет его для себя. Он опаснее Империи. Не доверяй никому.

Люблю тебя, папа».

Ариадна перечитала письмо трижды.

Потом ещё раз.

Слова расплывались перед глазами. Смысл ускользал, отказывался укладываться в голове. Отец — не защитник, а агрессор? Священная война — всего лишь месть за старое преступление? Мать — отравлена? И Сердце Шторма — не легенда, не метафора, а реальность, которую скрывали даже от неё?

Хотелось разорвать письмо. Сжечь. Притвориться, что она никогда его не читала. Хотелось верить, что отец был безумен в последние дни и нёс чепуху. Но что-то внутри неё — холодное, трезвое, безжалостное — знало: это правда. Вспомнились обрывки разговоров. Недосказанности. Тени на лицах советников при упоминании Северной Империи. И мать, задыхающаяся в постели, с синими губами, шепчущая: «Не вини их, Ари».

Она всегда думала, что мать бредила.

Теперь поняла — прощалась.

Ариадна опустилась на землю. Свежий ветер трепал её спутанные волосы, донося запах дыма из догорающей столицы. Она смотрела перед собой невидящим взглядом и впервые за сутки не знала, кого ненавидеть больше. Империю, которая пришла мстить за сожжённую святыню? Отца, который скрывал правду? Дядю-канцлера, который, судя по письму, охотится за Сердцем Шторма? Или себя — за то, что жила в неведении, упиваясь привилегиями, и ни разу не спросила, какой ценой они оплачены.

— Эй, ты долго там? — раздался голос мельника. — Трогаемся через час. Если с нами хочешь — поторапливайся.

Ариадна поднялась. Сунула портрет и письмо в карман грубого шерстяного платья. Вдохнула. Выдохнула.

— Я не еду, — сказала она, выходя из-за поленницы.

— Чего так?

— У меня нет цели. А у вас — нет лишнего места.

Мельник пожал плечами. Он не стал спорить. В конце концов, чужая судьба сейчас никого не волновала.

Телега отъехала. Ариадна осталась на краю лагеря беженцев — босая, в колючем платье, с портретом мёртвой матери и письмом мёртвого отца за пазухой. Перед ней лежала дорога. Разбитая, ведущая на восток — туда, где, по слухам, собирала силы имперская армия.

Она ещё не знала, зачем идёт туда.

Может быть, чтобы сдаться. Может быть, чтобы мстить — но уже не за королевство, а за правду. Может быть, просто потому, что идти больше некуда.

Она сделала первый шаг. Потом второй. Босая нога ступила в холодную грязь, и Ариадна впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Вечером того же дня на перекрёстке Дальнего Холма остановился имперский патруль. Командир, молодой лейтенант с въедливыми глазами, опрашивал беженцев. Он размахивал листком с описанием: «Женщина. Около двадцати лет. Тёмные волосы. Благородная осанка. Была одета в чёрный шёлк. Особая примета — кольцо с гербом».— Капитан Вэлл лично приказал найти, — говорил он каждому встречному. — Кто укажет — получит золотой..Но Ариадны среди беженцев уже не было. Только старуха, молившаяся у костра, сказала: «Была тут одна. Чернявая. Красивая, как смерть. Ушла на восток. Босиком».