Мы желали друг другу:
– Держись!
…Не орел я и малого роста,
Над землей не парил в облаках;
Что другим доставалось
так просто, —
Я с киркой брал да с ломом в руках.
Может быть, и порою безвинно
Жизнь хлестала меня, словно плеть, —
Мне живучести воробьиной
Чуть хватало,
чтоб смерть одолеть.
Не однажды и зимняя вьюга
Будет в плаче со мной подвывать:
Потеряю я лучшего друга,
И отца потеряю, и мать.
…Годы шли.
А судьба куролесила,
Столько было
глубоких скорбей…
– Мы ведь живы! – ликующе, весело
До сих пор мне кричит воробей.
Село Волхонщино, наши дни
МАМА
В раннем детстве меня не без оснований считали маменькиным сыночком. И действительно, я ходил за мамой везде. Наверное, это происходило по большей части от того, что мне очень не хватало отца. Я почему-то постоянно переживал, что и с мамой что-то может случиться.
Самый яркий эпизод таких переживаний был, в принципе, небезосновательным. Я часто вместе с мамой ходил на дойку. Коров доили возле Пчелейки, небольшой речушки в нашей деревне. Мы брали бидоны, которые наполнялись парным молоком и которые я помогал донести до дома. Помню, что нести их было очень тяжело, но осознание того, что я помогаю маме, придавало сил.
– Сынок, устал ты, давай мне, – беспокоилась обычно мама по пути домой.
Я кряхтел, руки немели, но вслух говорил только:
– Мам, да мне совсем не тяжело!
В тот день, получив молока, мама решила пойти еще и на родник, набрать чистой воды. Родник был в стороне от Пчелейки. К нему вела небольшая тропинка, идущая под гору. Каждый день туда приходило много деревенских набирать питьевой воды себе в дома. В тот день меня с бидонами мама оставила стоять на пригорке. Оттуда до родника было около километра. С утра стояла палящая невыносимая жара, а когда мы шли на дойку, то небо уже заволакивали серые тучи. Все шло к дождю. И вот, как только мама ушла, раздались первые раскаты грома. Сначала где-то вдалеке. Спустя несколько секунд небо озарило вспышкой молнии. Не яркой и пока вовсе не страшной. Но удары грома нарастали, и каждый последующий становился сильнее предыдущего, а между ними неизменно сверкала молния. Дождь никак не начинался. Говорят, что такие сухие грозы – самые опасные. Я занервничал и уже пристально всматривался в сторону родника. Оттуда торопились люди. Все шли с коромыслами, ускоряя шаг. Женщины постарше крестились при каждом раскате грома. Мамы все не было. И мне казалось, что прошла целая вечность. Я начал вспоминать все страшные истории, связанные с грозой. Например, в прошлом году в деревне сгорел дом – хозяева не успели поставить в печке заслонку, и через трубу в дом попала шаровая молния. Дом сгорел за считанные минуты. Хорошо, что никто не погиб. Вспоминал рассказы деда о том, как молния ударила в дерево, возле которого он стоял. И так далее, и тому подобное. Гроза мне стала казаться надвигающейся катастрофой! Стоять на месте я больше не мог. Мамы все не было. Я пошел к роднику, стараясь идти максимально быстро и, при этом, не расплескивая молоко из бидонов. Начался дождь. И вдруг кто-то из пробегающих женщин на ходу бросил:
– Ой, как сверкает. Вот так убьет молнией и все! Бежать надо!
И я побежал. Вместе с бидонами в руках, из которых на ходу выливалось молоко, оставляя за мной белую дорожку. Я бежал к роднику и кричал на всю деревню:
– Ма-а-а-ма-а-а!
На меня оглядывались женщины, но мне уже было не до них и не до молока, которого почти не осталось.
И вот, наконец, я увидел знакомый силуэт. Мама тоже ускорила шаг настолько, насколько это вообще было возможно с коромыслом на плечах. Сцена, как в финале какого-то драматического фильма: я бегу с криком, и мама бежит ко мне. При этом вокруг сверкает, а вся одежда на нас насквозь промокшая.
– Сынок, ты чего это? Чего ты, глупый? – мама обнимает меня, гладит по волосам и даже не ругает за пролитое молоко. Мы вместе спешим домой, и почему-то рядом с мамой мне больше не страшна гроза.
После этого случая упреки, что я хвостиком хожу за мамой, стали слышатся еще чаще, но мне было все равно. Правда, будучи школьником, точно такое же беспокойство уже маме доставлял я сам. Мы уходили с друзьями на речку и могли купаться там даже в грозу. А мама в это время ждала дома и переживала.
Дерево в нашей деревне, в которое когда-то ударила молния
Переживала она за меня и сестру всю нашу взрослую жизнь. А когда маме перевалило за семьдесят, настал наш черед вновь переживать за нее. У мамы обнаружили диабет, а потом и стремительно развивающуюся гангрену. Ей ампутировали ногу, и после этого она очень быстро угасала. Нужно было подниматься и ходить на костылях, но руки, настолько уставшие от работы в деревне и натруженные за всю ее тяжелую жизнь, совсем не слушались. И мама, всегда твердившая всем вокруг, что «движение – это жизнь», вдруг сама осталась без движения и былой энергии. В марте 1989 года мы с сестрой и нашими семьями отметили мамин юбилей – 75 лет, а в начале июля ее не стало. Помню, что в тот вечер никак не мог это осознать. В голове, словно на кинопленке, прокручивались картины из детства, в том числе и этот эпизод со страшной грозой. Верно говорят: пока живы родители, все мы – дети. И как же не хочется становиться взрослыми.
Мама с сестрой Зоей
Семья (Уфа, 1987 год)
Я с мамой часто говорю,
Увы, не лично, а с портретом.
И ощущаю я при этом —
Пришел как будто к алтарю.
И каюсь как перед живой,
Что груб порой, горяч, как пламень…
И чувствую: с души, как камень,
Снимается ее рукой.
И в роднике моей души
Светлее помыслы, надежды…
И мама словно бы, как прежде,
Шепнет: «Сыночек, не спеши».
МАМЫ ОГОНЕК
Мне раньше было невдомек,
Когда любуясь небом звездным,
Шел, не спеша, я ночью поздней
И дома видел огонек.
Тот свет в окне грел душу мне
И, возвращаясь среди ночи,
Я был уверен, между прочим:
Мать ждет в полночной тишине.
Потом, волнуясь и любя,
Твердила: «Я вот только встала,
К окну – и сразу увидала,
Узнала издали тебя».
О матерей святая ложь,
Где радость смешана и слезы!
Ты огоньком в душе, сквозь грозы,
К порогу дома нас ведешь.
НАСЛЕДСТВО
Стихи не вспомню наизусть:
Тоска и грусть, как в день осенний…
Среди житейских потрясений