Путь в Арвейн
Олиан настоял на скором бракосочетании, чтобы успеть вернуться в Дирк. Я не возражала, хотя моего на то мнения и не спрашивали. Любая девица в Кедровом Лале мечтала о пышной свадьбе, о танцах до полуночи, о гостях, пьющих за её счастье. Но мне хотелось одного — уехать как можно скорее и дальше.
Отец пустился сорить сорить деньгами из первой части выкупа, а у меня появился личный кошель.
Я долго рассматривала серебряные монеты, лежащие в тёмном бархатном мешочке, не осмеливаясь даже представить, как стану их тратить.
Кошель дал мне Олиан. Варн стал настаивать, чтобы я отдала его ему, мол, незамужней девке ни к чему носить при себе столько металла. Да и Нойта, по его словам, заслуживала «компенсации» — я ведь увела у неё возлюбленного. Я не умела с ним спорить, хотела было всё отдать от греха подальше, но выручил жених. Беспрекословно отобрав у брата кошель, Олиан пригрозил, что, если хоть медяк из него пойдёт кому-то иному, он вычтет тройную сумму из оговорённого выкупа.
Я прикусила губу, сжимая в пальцах тёплую ткань бархата. Как странно. Эти деньги должны были ощущаться иначе. Они ведь мои. Я могу купить себе всё, что захочу. Выбрать ткань для прекрасного платья. Найти украшение, которое будет сверкать, как солнечные лучи. Найти ленту в волосы из настоящего шёлка. Или приобрести новый гребень, как тот, что…
Тревога неизвестности растворялась в странном предвкушении. Где-то там, за границей привычного мира, ждала новая жизнь. Новый дом, почти достроенный в Дирке. Новая мебель, которую смастерили совсем недавно. Новый гардероб, даже плащ тёплый, с меховой оторочкой.
Олиан не был беден. Неспроста он был самым завидным женихом Кедрового Лала. Любая с радостью заняла бы моё место.
Но у меня на душе было так гадко, будто я шла на эшафот.
Жгучая, разъедающая горечь разливалась в груди. Хоть на плаху иди, всё одно — радости не прибавится.
Я отняла у самого доброго, самого лучшего и единственного моего друга шанс на настоящее счастье. На любовь. Словно примерила на себе чужую роль, надела, будь она тёплым плащом, и не отдаю хозяйке. И вот стоит рядом голая грациозная Джинна, подходящая ему в десят раз лучше меня, и мёрзнет, а я — несуразная, неумелая — топчусь перед ней в её плаще. Он сидит на мне нелепо, чарующе пахнет дорогой женщиной, и этот запах никак не сочетается с запахом моего тела.
Совесть грызла нутро, не давая покоя. С раннего утра, когда я нарезала мясо на засолку, до позднего, когда выбивала пыль из ковров, и днём, когда чистила печь, и позже, когда бродила по нарядному рынку, так ничего себе и не подобрав.
Я не знала, что выбрать. Я не умела выбирать.
Всю мою жизнь за меня выбирали другие, и теперь я и понятия не имела, как жить дальше. А дальше был жених, который терпеливо за всем этим наблюдал, не упрекнув ни словом, отчего становилось ещё хуже.
Однажды, возвращаясь из Шилейлы, я его встретила.
Било седьмое биение, и сумерки окрасили небо густой розовой дымкой, размытой, будто кистью в неумелых руках.
Он стоял у калитки, не решаясь зайти. Ждал? Знал, что меня там нет? В последнее время я никак не могу его разгадать.
Из дома доносился приглушённые голоса за ужином. В эти дни семья собиралась пораньше, чтобы не сидеть со мной за одним столом.
— Игния, — позвал меня Олиан осторожно.
Он стоял, опершись о наш высокий забор, скрестив руки на груди. А на лице читалась тревога.
— Привет, Оли. Зайдёшь? — Я всем сердцем надеялась, что он согласится, войдёт, и тогда я смогу спокойно поесть, пока семья будет засыпать его вопросами. Но он качнул головой, обрывая мою надежду.
— Странно всё получилось… — выдохнула я наконец первое, что шло в голову. Главное — разбавить гнетущую тишину.
— Почему? — Голос его чуть охрип, он выпрямился, потянулся рукой к моему плечу, но передумал, заметив как я напряглась.
Изо всех сил я старалась не отпрянуть.
Мы больше не были детьми, об этом кричало всё, в ледяных тисках осознания, что прошлое осталось позади, а будущее — в густом непроглядном тумане.
Что теперь, мой дорогой друг? Мы будем разыгрывать влюблённую пару? Как жить дальше? Как мне вести себя рядом с тобой?
Как же гадко. Боги… как странно всё.
— Ты боишься, — он кивнул, будто сам себе, и в голосе зазвучала уверенность. — Это нормально.
Я промолчала. Боюсь… Нет, не так. Я в ужасе!
— Не боюсь. Просто… не знаю, что будет дальше.
Олиан шагнул ближе.
— Дальше будет дом. — Он заключил моё лицо в свои тёплые ладони, склонился, улыбнулся мягко. — Наш дом, Огонёк.
Я вскинула на него взгляд. Такой родной и близкий. А я ломаю ему жизнь. За что?
Он слишком добрый и благородный, чтобы пройти мимо моей беды.
Что бы сделала я на его месте? Да то же самое, небось.
— Мы сыграем свадьбу снова, — пообещал он внезапно.
Я удивлённо глядела на него.
— В Дирке. Настоящую. Как… положено. А это всё останется только в воспоминаниях.
Он махнул рукой на дом, в котором я выросла, и вместе с тем на мою семью и жизнь, горькую и пресную, как прокисшая овсянка на воде.
— Ты будешь счастлива. Обещаю.
В его голосе было столько уверенности, что я не могла не улыбнуться. В груди разлилось неуверенное тепло, которое только напугало меня.
— Стемнело, — пробормотала я. — Я должна зайти.
Олиан кивнул. А потом осторожно, почти невесомо провёл пальцами по моему лбу, спрятав выбившуюся прядь под косынку, так будто я хрупкая стекляная кукла.
— Добрых снов, милая.
Затем он нагнулся… и коснулся губами моих губ.
Ласково и бережно, Олиан Вальдис поцеловал меня. Моё сердце подпрыгнуло где-то у горла, а щёки опалил жаркий румянец.
Я рванула к калитке, отперла её, закрыла за собой и постыдно сбежала в дом, осознав страшное:
Да, он собирается разыгрывать настоящую семью.
Я знала, что будет ночь. Важная ночь, доказывающая, что мы настоящие супруги. Что нужно быть красивой, покорной и обязательно плодовитой. Что зачатие в первую брачную ночь принесёт удачливого первенца, даже если это будет девочка. Знала, что надо непременно бояться. И что нужно готовиться.
Хельга перед свадьбой показывала своё бельё — отделанное тонким кружевом, как паутиной, подобранное матерью с особой тщательностью.
А я?
Мне никто ничего не объяснял, не подбирал. Ни белья, ни платья, ни фаты.
Я была одна.
Напугана и растеряна.
Глава 15 На вес золота
Я виляла между прилавков праздничного рынка Шилейлы, стараясь не замечать повышенного внимания к своей персоне. Оглушающий гомон голосов смешивался со звоном металла, мычанием скота и ржанием лошадей. Знакомые, завидев меня, торопливо предлагали товар, другие молча расплывались в услужливых улыбках и одобрительно кивали. Казалось, будто я попала в другую страну, где все чужие, даже я сама.
Внезапно не оставляющее меня чувство чужого взгляда стало столь острым, что я всем телом напряглась, внимательно рассматривая лица прохожих.
И тут позади раздался спокойный, насмешливый женский голос, отчётливо прорезавший рыночный гам:
— Ох, Игния, Игния… Такая сильная и такая беспомощная.
Я резко обернулась — и застыла.
В проёме пёстрого, полосатого шатра, в полумраке, стояла девушка в знакомом одеянии. Химера. Точно она — я узнала её по чёрной дорогой форме, выглядывающей из-под плаща. В её непринуждённой позе сквозила скрытая угроза — как у кобры, затаившейся перед прыжком.
— Лови, — вдруг бросила химера.
Едва шевельнув запястьем, она метнула в меня небольшой кожаный мешочек. Я не успела опомниться, как поймала его. Охнула от неожиданности, но не выпустила.
— За жизнь в наших краях платят жизнью, — негромко проговорила химера, однако каждое её слово звучало отчётливо, будто отрезанное от общего гула. — Но, смотрю, тебя уже спасли.
Я растерянно моргнула, сердце всё ещё дико колотилось. Опустила взгляд на мешочек в руках. «Жизнь за жизнь»? О чём это она?
Перед внутренним взором тут же всплыло лицо Олиана — вот кто спас её тогда, не иначе…
— Бери, — химера кивнула на мешочек. — Ты, конечно, народишь ему крепкую детвору.
Меня обдало жаром. Я резко вскинула голову, хотела было возразить, но слова застряли в горле.
Она лишь усмехнулась и покачала головой:
— Жаль… а ведь могла бы стать хоть кем-то сама. — Она цокнула языком, притворно вздохнув. — Но, думаю, на большее ты бы не решилась.
Каждое слово жалило, точно плеть. Я прикусила губу, не до конца понимая смысл её слов. Или же… чересчур понимала, потому что думала об этом сама.
Она лишь озвучила мои собственные мысли, но так тонко, что они звонили колоколами в разболевшейся голове.
Химера презрительно сморщилась, будто потеряв интерес:
— Не стану с тобой возиться… — бросила она скучающе. — Бери и иди. Я отдала всё, что имела, как и полагается в таких случаях. Оставила себе всего-то процента два, не больше, но ты ведь не против, ты вообще обычно ничему не сопротивляешься. Всегда буксуешь на нейтралитете.
Она уже почти скрылась за пологом, но вдруг замерла на полушаге и снова глянула на меня искоса. Карие глаза поблёскивали недобрым огоньком.
— Или… может, всё-таки захочешь послушать? — прозвучало тихое, почти ласковое предложение.
Я стояла как вкопанная. В ушах шумело. Сердце то рвалось в бешеный галоп, то замедлялось, гулко отдаваясь в груди. Толкотня рынка, крики, запахи — всё отступило, сузилось до маленького мира между мной и химерой.
«Могла бы стать хоть кем-то сама…» — звенело в голове.
Я чувствовала тяжесть мешочка в руках. Сквозь тонкую, мягкую кожу проступали монеты, наверняка мягкие на зуб. В душе боролись страх и странное, упрямое желание понять, что же имела в виду химера.
Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в горле. Медленно разжала ладонь, позволив мешочку соскользнуть и повиснуть на запястье на крепком шнурке, и ступила под полог.
— Говори, — тихо, но твёрдо потребовала я у незнакомки.
Химера приподняла бровь и чуть склонила голову набок, разглядывая меня с новым интересом. На её губах появилась тонкая полуулыбка.
— Дам тебе выбор, — негромко начала она, не сводя хитрого взгляда. — Ты размазня, но потенциал я видела. Безродная чернь, — она хмыкнула. — По тряпкам мастерица, рожать да готовить — вот твои два главных предназначения, смиренная, работящая — и на этом всё. Опа! А ведь ты умеешь злиться. — Химера, подняв красивое лицо к потолку, дала себе волю отсмеяться вдоволь, как от весьма удачной шутки. А я взяла себя в руки, не заметив вдруг, как лицо перекосила подавленность, которую ошибочно приняли за нечто более вызывающее.
— Это хорошо. Открой мешок.
Дрожащими пальцами я развязала шнурок. Внутри блеснуло золото. Монеты отбросили яркие отблески на стены мрачной палатки, выражая своё величие, тогда как мои ладони под ними мелко задрожали.
— Золото… — прошептала я.
— Ругелии, — поправила она надменно. — Знаешь, сколько стоят?
«Дороже, чем моя жизнь», — мелькнула мысль.
— Вот-вот, — кивнула она, усмехаясь. — Это всё, что у меня было.
В том мешочке было целое состояние. Уверена, даже у Олиана не оказалось бы столько денег. Химера усмехнулась охватившему меня вдруг страху и, хмыкнув, заговорила:
— Невероятная сумма для такой простушки, не так ли? Но только представь, что я могу дать тебе кое-что иное, не менее, а даже более дорогое, чем просто деньги. Пусть и с виду никакой ценности оно не представляет, но для тебя это может стать настоящим избавлением.
Она покопошилась за пазухой и вынула что-то небольшое и тонкое. Я не сразу разобрала, что это небольшой ключ. Химера помахала им и принялась ловко вертеть между пальцами.
— Выбор за тобой, — почти шёпотом проговорила она. — Либо ругелии, либо… шанс. Что ты выберешь?
Глава 16 Шаг в туман
25 Аерра Йола 400 год с п.д. Зима
«Не теряет лишь тот, кто ничего не имеет.» Гай Юлий Цезарь.
— Этих денег хватит на безбедную жизнь на многие годы, — бормотала я, поглаживая головку мышонка. Тот уже не так меня боялся, как при первой нашей встрече, и, забравшись на гору монет, устроился на верхнем, плоском, золотом троне и с некоторым укором смотрел на меня.
— С таким приданым даже я теперь достойная невеста для Олиана, — продолжала я, уговаривая грызуна, который с сомнением оглядывал окружающие его монеты. — Мы будем жить хорошо. Нет, красиво!
Я снова дотронулась до одной из ругелий, высыпанных на мой кушак, и вновь трусливо отдёрнула руку.
— Оли отучится, и мы каждый день будем покупать вкусные завтраки, носить красивые вещи, в которых никогда не будет холодно. Купим каждому по лошадке. А наши дети… Их, наверное, будет много.
Я нервно сглотнула, но продолжила тем же ровным тоном:
— Женщина должна быть в состоянии родить хотя бы троих, иначе она недостойная жена обманутого мужа. Я, конечно, хочу быть достойной… Конечно, хочу…
Сглотнула горечь. Сегодня нет времени на хандру. Но как же она жгла нутро! Поднималась и накатывала с новой силой. Всё решено, и выбор я сделала самый правильный и логичный. Кто бы на моём месте отказался от золота?!
— Булочки! — неожиданно подпрыгнула я. — С изюмом! Мы будем есть их каждое утро. И миндальное печенье. И у нас будут книги. Много-много книг…
Платье на мне почти не розовое, а кремовое — если не стоять под солнцем. А солнце сегодня бледное, маленькое, высоко над густыми облаками. Выцвело. Устало. И горит утомлённо, по-зимнему, хоть и дни становятся длиннее. Всё вокруг серое, невыразительное и тусклое, особенно я.
Жаль, что Оли достанусь в таком виде. Некрасивая невеста, костлявая и тусклая, в платье, недостойном такого жениха.
Холодно. Будто идии день прокляли.
Хорошо хоть сестринский плащ остался. Тот, новый, что Оли привёз, отхватила Нойта, сказав, что это плата за жениха. А всё плата. То одно, то другое. Что пироги гостям — так она изголодалась от тоски, что живые цветы привезли — так её душа плачет и только маки ей сейчас в радость.
В моих руках — традиционный букет. Кедровый, с ветвью остролиста, перевязанный красной шёлковой лентой. Всё как полагается. Его Бут привёз на рассвете. Старую бледную шаль мне Пиона одолжила, она её себе в приданое пятьдесят лет назад расшивала, а осталась почти как новёхонькая. Своей у меня нет, приданого я не собирала, и, как сказала мама: кто ж знал, что я кому пригожусь.
Странный день. У Джины было бы иначе. Ей бы подвели чёрного скакуна, она бы села верхом, как валькирия, в нежно-розовом одеянии. Нет… Это тоже странно. Мысли путаются. Но её букет точно был бы с пламенными розами, а волосы мать заплела бы вокруг головы и поцеловала в макушку. Благословила.
Отец меня не повёз — Нойта впала в слёзную истерику, и ему ничего не оставалось, кроме как увезти её чуть ли не силой в храм. Семья уехала без меня. Зато Оли заказал карету.
Я глазам своим не поверила, когда увидела её в окне, и ещё несколько раз переспросила, точно ли это за мной, прежде чем подняться.
Вся карета — в алых розах, с горящими настоящим огнём колёсами. Чёрная, блестящая, с золотистыми узорами. Кучер в парике и в костюме.
Я чувствовала себя замухрышкой среди этого роскошного убранства. Бархатные черные сиденья и подушечки, окна занавешены пурпурными шторами а потолок искусно расписан. Право слово, будто везут королеву, не меньше. Неловко и страшно, но удивительно.
В дороге меня колотил страх. Внезапно я поняла, что сегодня выхожу замуж, и то, что ждёт меня этим вечером… Меня сотрясали ужас и пляска по кривоватой сельской дорожке, а сомнения прижимали ближе к окну и двери.
Я вцепилась ледяными пальцами в занавеску, заставила себя мерно дышать, чтобы не стошнило. Хорошо, что брат выехал рано.
Я его со вчерашнего вечера не видела. Если бы остался, сменил бы сейчас отца. А мне и без него не очень хорошо.
За окном неторопливо проплывала Шилейла. Будто я сидела на ржавой улитке. Я разглядела лавку овощника за домами, пекарню и даже хмурую зелейницу. Люди толпились потолковать о нашей свадьбе, кивали в ответ на реплики мужика в бобровой шапке, смеялись громко и с завистью косились на дорогу, по которой проезжала карета.
Я заметила беременную женщину, грузившую картофель в кривоватую тачку. Ей было не до пересудов. На боку у неё сидел малыш, под ногами визжали ещё двое. Как же я её понимала: столько дел, не успеешь закончить — ещё навалится, иди дальше разгребай. Не до сплетен ей, не до кареты с горящими колесами.
Однако она нашла короткое мгновенье для того чтобы мельком глянуть в мою сторону — и по спине медленно прошёлся мерзкий холодок. Я её знала.
Ровесница Хельги. Её подруга детства.
Я спряталась за занавесь и вжалась в стенку.
Внезапное, ледяное осознание повергло в ужас.
Вот куда я свой путь держу. Вот куда катит меня эта телега.
И это огромное счастье и удача. Я как все. Я стану настоящей женой. Я уеду.
Но горло жгла кислота, и в какой-то момент по языку разлился вкус крови — я прокусила губу.
Что будет завтра? А через год? Будет ли у нас ребёнок? И сколько у меня их будет?
У меня и у моего лучшего друга!
До храма уже недалеко.
Карета едет медленно, но скоро всё кончится. Мне стало душно или холодно?!
Ответственность за свой наряд изнуряла. Я достала мышонка, посадила на колени.
— Ну как ты, малыш? Скоро доедем, а потом уедем из Кедрового Лала подальше. Я тебе домик построю и кроватку сошью.
Мышонок сбежал в карман. Нервная я ему не понравилась. И вот указатели храма мелькнули в окне. Всего часик по этим ухабинам — и мы доедем.
Успокойся, Игния, говорила я себе, успокойся. Ну что такое один короткий часик безделья и ожидания? Ты гораздо сильнее этого, бывало, и три часа мучений переживала, стоя полураздетая во дворе в назидание, и ничего, и это пройдёт.
Я поскребла дверцу кареты, собираясь с силами. И это пройдёт…
И вдруг рванула её — и спрыгнула на ходу. Ноги не выдержали, я покатилась и ушиблась, но несерьёзно.
Карета продолжала путь в сумрак леса.
А я… Я осталась стоять на дорожке, ошарашенно глядя ей вслед, пытаясь переварить, что натворила. Надо бы крикнуть, чтобы остановилась. Надо бы сделать хоть шаг в сторону храма.
Ведь там Оли. И его отец.
Какой позор!
Невеста в грязи и пешком. Порвала платье. Ах!
Я попятилась. И ещё шаг, и ещё один. И куда я иду? И зачем? И что теперь будет?
Я всё пятилась и пятилась до тех пор, пока до ушей не донёсся чей-то злой окрик:
— Куды ты прёшь, остолопка?
Я обернулась. Здесь, на окраине Шилейлы, стоял гостевой двор. Можно зайти. Просто перевести дух. Но, конечно, по-хорошему следует совсем не двигаться. Стоять, где стою, и ждать.
Скоро Олиан вернётся за мной, за дурочкой на дороге.
— Тее чё, места мало?
Под ногами мешки, а перед лицом какой-то мужик с усами до груди. Я отошла. Холодно-то как.
Побрела в сторону гостевого дома. Хотела войти. Правда. Но не вошла. Не хотела ранить Оли. Это действительно то единственное, из-за чего я переживала. Но и тут, кажется, сама же наделала делов.
Я хотела остановиться. Но побежала. Со всех ног. Как безумная, охваченная злыми духами сущность, бежала вперёд, не разбирая пути.
Бежала, не помня себя и своего имени. Бежала, не желая себя знать.
Куда я бегу? К кому?
Ведь не домой. И дома у меня теперь нет.
А Олиан за спиной, в храме, вот-вот откроет дверцу кареты… и увидит, что она пуста.
Ох, если б я только могла понять, как меня такую горемычную белый свет то держит.
Но я бежала. От него, от себя, от брата и сестёр, отца и матери.
От той женщины на базаре с тёмными кругами под глазами, которая лучше любых трезвых мыслей олицетворяла моё будущее.
Как отвратительно, что здесь все друг друга знают. Как это ужасно. Ведь меня видели люди, провожали удивлёнными взглядами, и кое-кто даже пустился догонять.
— Химера! — крикнула я, заглядывая в окна домов, вертя головой, едва не падая, спотыкаясь шаг через шаг.
Вот кто мне нужен. Она точно сможет мне помочь.
Я спасла ей жизнь!
— Химера… Химера… Ну пожалуйста…
Я бежала вдоль протоптанной дороги, мимо сновали собаки, запряжённые в нарты, женщины с корзинами на голове оборачивались, переглядывались.
Дети… наверное, те самые, что растащили сдачу.
Что делать? Где её искать? Она наверняка уже покинула деревню.
Вдруг под ногами потёк туман. Густой, влажный и холодный. Он поднялся выше, окутал меня, словно ослепительные мрачные объятия. Я остановилась, пытаясь отдышаться. Туман был всё выше, перекрывая всё вокруг, кроме шума голосов, зовущих меня. А я остановилась прямо посреди людной улицы, в чёрном мареве непонятно чего, надеясь, что это она его напустила.
— Знала, что ты придёшь, — голос её, ленивый, заскучавший, прозвучал прямо напротив, резко контрастируя с моим паническим состоянием.
Я тяжело дышала, пытаясь её разглядеть ослеплёнными паникой глазами.
— Я верну деньги! — выкрикнула я, не зная, как попросить изменить моё решение и правильно ли это.
— Эти, что ли?
Химера выплыла из тумана медленно, наслаждаясь моментом, и подняла руку.
В её тонких длинных пальцах был тот самый надутый кошель. Она повертела его со змеиной усмешкой на красиво очерченных губах.
Я судорожно втянула воздух.
— Никогда не оставляй деньги в доступном месте, — посоветовала она.
— Но… я спрятала их…
Я беспомощно ощупывала себя, понимая, что кошелька не было.
Химера скривилась, отмахнулась, убрала его за пазуху, но достала нечто другое. То, что не давало мне уснуть, то, о чём я вспоминала так часто, что незаметно превратилось в навязчивую, почти болезненную мысль.
— Ты ведь за ним бежала?
Я уставилась на ключ. Самый обычный, из тёмной стали, поцарапанный и маленький.
— Он тебя звал?
— Нет… никто не звал… я…
— Звал, — возразила она. — Фигурально выражаясь.
Она небрежно перекинула ключ из одной руки в другую, будто он ничего не значил.
— Он не волшебный. Нет. Это просто ключ. — Она сделала паузу. — Но в каком-то смысле он чудеснее любого артефакта. Ведь он в состоянии повернуть твою жизнь в совершенно иное русло. Ты ведь этого хочешь? За этим бежала?
Я немо глотала воздух. Сомнения и глас рассудка кричали громко, да только сердце, бившееся в перепонках ушей, и минутное безрассудство глушили всё.
— Игния, Игния… глупышка-огонёк. — Химера рассудила моё молчание по-своему, засмеялась и ступила ближе. Оценивающе рассматривая меня, она обошла и со спины полушёпотом молвила на ухо: — Ты пламя тонкой свечи на кухонном столе.
Вздохнула, и её дыхание коснулось второго уха:
— Никто и не догадывается, на что ты способна.
Она обошла меня кругом, с ленивой хищной грацией.
— Вопрос лишь в том: хочешь ли ты раздуть пожар или будешь услужливо освещать комнатушку?
Её голос был сладок и ядовит одновременно.
Я не знала, чего хочу и зачем предаю лучшего друга. Пальцы непроизвольно коснулись ключа в удивительно грубой ладони Химеры.
Чего бы я хотела в самых романтичных своих мечтах? Таких буйных, как волны дикого моря, таких вольных, как горный ветер? Своих, свободных от предрассудков мечтах? Хотела бы я быть той, что начинает войну? Или той, что решает исход сражения? Смогла бы стать той, что ничего не боится? И ни перед кем не склоняется? Той, на чью карету сбегаются посмотреть просто потому, что она проезжает мимо?
— Сомневаешься. — Химера глумливо покачала головой, смеясь надо мной. — Твоя жизнь предсказана заранее.
Её голос стал тише. Губы едва шевелились, но слова звучали громче, чем крики на рынке, хотя каждый раз переходили на шёпот.
— Пуста, как треснувший кувшин. Сколько ни лей в него — всё вытечет сквозь щели. И ты снова останешься пустой. Неинтересной, серой мышкой.
Во рту пересохло. Я не спускала глаз с головки ключа. Рукоять была украшена фигурой блестящего чёрного паука с красной меткой в виде песочных часов на брюхе. Матовый, неприглядный, старинный блеск не обещал ни благ, ни счастья, ни известности. Но я касалась его как самого дорогого, что мне когда-либо доводилось видеть воочию.
— Не останусь… — прошептала я заворожённо.
Сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку.
— Тогда возьми его.
Химера протянула ключ и довольно облизнулась.
— И пообещай себе, что никогда не обернёшься. И не пожалеешь.
Пальцы сжались на тёплом металле, и я осторожно забрала ключ.
— А теперь слушай.
Голос Химеры обрёл внезапную силу, стал довольным и зазвучал ещё более властно.
— В глубинах особняка лорда Вестмора спрятан тайник. В нём ты найдёшь нечто настолько ценное, что всё золото мира покажется потухшими углями рядом с ним.