Дочь Императора

— Сюда, — распорядилась старшая сестра. — Быстрее.

Носилки подняли, и Анне пришлось отступить к стене, пропуская их внутрь.

Солдат открыл глаза всего на секунду. Взгляд проскользил по потолку, по людям вокруг и остановился на ней. Кажется, он узнал её — или только понял по платью и окружению, кто перед ним. Губы шевельнулись, но звука Анна не услышала.

Его унесли в палату.

Военный с папкой остался в коридоре.

— Фамилия совпадает? — спросил он у второго.

— Совпадает.

— Часть?

Ответ Анна не разобрала. Да это и не имело значения — каждый день сюда поступали новые, а со временем она сама знакомилась с ними, в очередной раз исполняя свои обязанности у кроватей раненых.

Она уже собиралась вернуться к своим обычным делам, когда услышала:

— Значит, тот самый. Отметьте, что доставлен живым. Когда врачи разрешат — передадим.

Анна задержалась.

Последние слова прозвучали необычно.

Раненых, как водилось, никуда не передавали. Их лечили, а потом либо оставляли до восстановления, либо отправляли дальше. Некоторые возвращались в строй. Других отпускали домой. Но с этим, по всей видимости, всё обстояло иначе.

Анна посмотрела вслед военному, который уже закрывал папку.

Спрашивать его самого не имело смысла. Ответить дочери Императора он, конечно, ответил бы. Только вряд ли сказал бы что-нибудь кроме того, что ей положено знать.

Вместо этого она вернулась в палату. Нового раненого успели переложить на свободную койку. Врач разрезал штанину, сестра готовила инструменты.

Анна подошла ближе.

— Что с ним?

Врач двумя пальцами осторожно надавил на кожу возле раны, наблюдая за реакцией солдата, и лишь после этого ответил:

— Пуля прошла навылет, Ваше Высочество. Если воспаления не будет, ничего страшного.

Прозвучало обнадёживающе.

Анна посмотрела на солдата. Он уже пришёл в себя и теперь молча следил за руками врача.

— А почему его потом должны передать?

Сестра на мгновение перестала раскладывать на металлическом подносе ножницы, щипцы и зажимы.

— Кого?

Анна сдержанно кивнула в сторону койки.

Сестра взглянула сначала на солдата, потом на княжну.

— Так он дезертир, Ваше Высочество.

Она взяла ножницы, проверила их и положила ближе к врачу.

Анна подождала.

Показалось, что за этой фразой должно последовать что-нибудь ещё. Хотя бы короткое объяснение того, как он здесь оказался или что успел сделать.

Но не последовало.

— Дезертир?

— Так в бумагах написано.

— И что теперь?

Сестра пожала плечами, развернула чистую салфетку и накрыла ею край подноса.

— Сначала лечить.

Ответ был настолько простым, что Анна не сразу нашлась.

— А потом?

— Это уже не наше дело.

Сестра взяла с металлического подноса длинные щипцы и протянула их врачу. Рядом лежали ножницы, несколько зажимов и ещё два инструмента, названия которых Анна пока не знала. На одном из них блеснула кровь. Она невольно задержала на нём взгляд.

Разговор, очевидно, закончился.

Анна отошла от койки.

«Дезертир».

До сих пор она слышала это слово только в разговорах взрослых, газетных сообщениях и редких сводках, которые зачитывали при отце. Там оно всегда существовало вместе с другими такими же — дисциплина, трусость, предательство.

Самого человека за ним Анна никогда не представляла. Скорее что-то смутное и неприятное: бегущую с поля боя фигуру, которая одновременно вызывала жалость и почти неизбежное осуждение.

Теперь у этой фигуры появилось конкретное молодое, бледное, покрытое дорожной пылью лицо.

Понадобилось усилие воли, чтобы снова заставить себя вернуться к работе.

В соседней палате нужно было помочь написать письмо. Потом принесли чистое бельё, и она вместе с сестрой разбирала его почти четверть часа. Ещё один раненый попросил прочесть вслух письмо от жены.

Анна читала аккуратно, не пропуская ни одной строки.

«Корова опять устроила бедлам, — писала жена. — Вчера утром нашла дыру в ограде и решила, что ей непременно нужно проверить, что происходит у соседей. Пришлось посылать работников ловить её по всему двору. Она бегала между сараем и садом, а дети стояли у окна и смеялись так, что едва не падали с подоконника. В конце концов её заманили обратно яблоками».

Анна опустила взгляд на письмо и едва сдержала улыбку.

Дальше жена писала о старшем сыне, который наконец научился плавать, о соседях и о том, что дома всё хорошо и ему совершенно не о чем беспокоиться. В самом конце она снова просила его вернуться.

Взгляд задержался на этих словах.

Ей снова вспомнился солдат в соседней палате. Он ведь вернулся. Или попытался. Ждал ли его кто-нибудь дома? Или вернуться заставило совсем другое?

Этого Анна пока не знала.

Она попробовала заняться следующей просьбой, потом ещё одной, но мысль возвращалась к нему с раздражающим постоянством. В конце концов Анна поймала себя на том, что уже ищет вполне приличный повод ещё раз пройти через соседнюю палату.

К обеду она всё-таки его нашла.

Повод оказался довольно слабым: проверить, не требуется ли кому-нибудь вода. Обычно этим занимались без неё, но никто бы не заметил ничего предосудительного в том, что она озаботилась этим вопросом.

Солдат не спал.

Ногу уже перевязали, грязную изорванную гимнастёрку убрали. Без неё он казался ещё моложе. На нём осталась тонюсенькая нижняя рубаха с распахнутым воротом. Светлые волосы после сна торчали на висках, будто он даже не заметил, что выглядит небрежно. На подбородке темнела едва заметная неровная щетина. Его щёки запали от усталости, а на чересчур худой шее отчётливо проступали ключицы. Она вдруг подумала, что перед ней не солдат из донесений и не имя в списке раненых, а просто мальчишка, которого ещё совсем недавно могли ругать дома за разбитое окно или поздний приход к ужину.

Если бы Анна встретила его где-нибудь в деревне возле резиденции, то, пожалуй, приняла бы за одного из тех юношей, которых совсем недавно забрали из родительского дома.

На тумбочке рядом стояла нетронутая кружка.

Анна остановилась.

Он сразу попытался приподняться.

— Лежите.

Солдат замер.

Несколько секунд Анна смотрела на него, пытаясь понять, как вообще задают подобные вопросы.

Оказалось, никак.

— Мне сказали, что вы оставили часть.

Солдат едва заметно напрягся. Губы сжались, а взгляд, до этого направленный на Анну, опустился к краю одеяла.

Он лишь отвёл глаза.

— Так точно, Ваше Высочество.

Анна ожидала объяснения, но и в этот раз оно не последовало.

— Почему?

Теперь он молчал дольше.

— Испугался.

Признание прозвучало слишком обыденно.

Странно было признать, что ей почему-то хотелось услышать другую причину: ошибку или недоразумение, или наконец приказ, который неправильно поняли. Что угодно, что сразу превратило бы всё произошедшее в очевидную несправедливость.

— Просто испугались?

Он посмотрел на неё.

— Там многие испугались.

— Но ушли вы.

Анна почувствовала себя неловко.

Её вопросы вдруг начали походить на допрос, хотя именно этого она не хотела.

Она перевела взгляд на его перевязанную ногу.

— А потом? — спросила она уже мягче.

— Что потом?

— Вы вернулись?

Солдат помолчал.

— Я хотел.

— Почему?

На этот раз он чуть усмехнулся, но улыбка тут же исчезла.

— Домой хотелось вернуться не так.

Анна ничего не сказала.

Он снова посмотрел в сторону окна.

Через несколько секунд добавил:

— До своих не дошёл, потому что началась стрельба. Потом уже здесь очнулся.

Он действительно ушёл. Никто не обвинял его по ошибке, не перепутал фамилию, словом, не произошло ничего, что можно было бы исправить одним письмом или объяснением. Но одновременно с этим он и вернулся, или, во всяком случае, собирался.

Анна провела взглядом по его рукам. Пальцы были в мелких царапинах, под ногтями ещё оставалась въевшаяся грязь.

— Что с вами будет?

— Не знаю. Разберутся.

Последнее слово Анне не понравилось больше всего. В её жизни оно почти всегда означало, что взрослые знают, что делать: отец разберётся, матушка разберётся, управляющий разберётся.

— Вас будут судить?

Солдат посмотрел на неё, и в его лице мелькнул страх.

— Наверное.

В коридоре позвали сестру. Анна обернулась на голос, а когда снова посмотрела на него, его глаза уже были закрыты. Сначала ей показалось, что он просто не хочет продолжать разговор, но дыхание быстро стало ровнее. Он уснул.

После обеда в лазарете разносили чай. Санитары прошли между койками с большими жестяными чайниками, и в палатах запахло крепкой заваркой. Кто-то попросил сахару, из дальнего угла послышался спор о вчерашней газете. Анна помогла раздать кружки и ловила себя на том, что уже ни в первый раз смотрит в сторону койки нового раненого.

Солдат лежал, отвернувшись к стене.

Вокруг всё шло своим чередом. Похоже, только для неё одной его появление что-то изменило.

Сестра, у которой она попыталась осторожно узнать подробности, только повторила, что раненый поступил с бумагами и до выздоровления останется в лазарете.

— А если в бумагах не всё?

— В каком смысле, Ваше Высочество?

Анна и сама не знала, в каком.

— Он вернулся.

— Значит, это учтут.

— Кто?

Сестра задумалась.

— Военные.

Это было не особенно полезно.

Зато для самой сестры вопрос, очевидно, оказался исчерпан. Она уже смотрела поверх плеча Анны на следующую койку, где кто-то звал её второй раз.

Анна отпустила её. Наверное, она действительно мешала.

Здесь каждый отвечал за своё. Врач должен был сделать так, чтобы солдат не умер от раны. Сестра — следить за перевязкой и температурой. Санитар — менять бельё и выполнять распоряжения врача. Никто из них не должен был решать, что произойдёт с человеком после того, как он снова сможет ходить. Это казалось разумным, но одновременно совершенно не помогало.

До конца дня Анна больше ни о чём не спрашивала. Она помогала сестрам, несколько раз заходила в соседние палаты и даже почти убедила себя, что оставила эту историю там, где ей и следовало оставаться.

Но по дороге во дворец снова вспомнила короткое: «Наверное».

В малой гостиной её уже ждала Наталья. На столе лежали несколько листов бумаги, чернильница и список фамилий.

Анна остановилась у двери.

Она совершенно забыла.

— В пятницу, — напомнила Наталья.

— Я помню.

Наталья кивнула и устроилась напротив с вышиванием.

В конце недели из лазарета должны были выписать сразу несколько человек. Часть возвращалась в свои подразделения, двоих отправляли домой. От Анны ожидали нескольких слов перед отъездом.

Она знала, что должна сказать что-то правильное, но каждый раз, когда она смотрела на этих людей, вспоминались совсем забавные вещи: кто-то просил не убирать со стола яблоки, кто-то рассказывал о своей деревне, а кто-то всё время спрашивал, пришло ли письмо от семьи. Теперь нужно было с ними прощаться.

Обычно это не составляло труда, но нужные слова не приходили.

Анна посмотрела на написанное и зачеркнула.

Попробовала ещё раз.

«Ваше мужество…»

Перо остановилось.

Перед глазами снова возникла та самая палата.

«Испугался».

Анна отложила перо.

— Наташа.

— Мм?

— Что бывает с дезертирами?

Наталья подняла глаза от вышивания.

— С кем?

— С дезертирами.

— Не знаю.

— Совсем? Иногда ты знаешь совершенно бесполезные вещи.

Наталья нахмурилась и отложила пяльцы.

— Зачем вам это?

Анна некоторое время водила кончиком пера по краю чернильницы.

— Сегодня привезли одного.

— В лазарет?

Анна кивнула.

— Он ушёл из части, а потом решил вернуться. Его ранили раньше, чем он добрался до своих.

Наталья ждала продолжения.

— И? Я не понимаю, о чём вы спрашиваете, Ваше Высочество.

Анна откинулась на спинку стула.

— Его будут судить.

— Если он дезертировал, да.

Анна нахмурилась.

— Но он вернулся.

— Вы сами сказали, что не успел.

— Потому что его ранили.

Наталья некоторое время смотрела на неё.

— Вы уверены, что всё было именно так?

Анна открыла рот и закрыла.

«Нет».

Она знала только то, что рассказал сам солдат, и, как ни странно, до этой минуты этого ей хватало.

— Я не говорю, что он непременно врёт, — осторожно продолжила Наталья. — Но вы знаете о нём только то, что он сам вам рассказал. Может быть, всё было именно так. А может быть, нет. И потом… даже если он действительно передумал и возвращался, я всё равно не понимаю, что именно вы хотите сделать.

Анна посмотрела на исписанный лист и задумалась.

В лазарете находились люди, которым было гораздо хуже. У одного офицера вчера поднялась температура, и врач почти весь день не отходил от его койки. В дальней палате лежал человек, которому несколько дней назад ампутировали ногу. Ещё один всё утро ждал письма, которое не приходило уже третий месяц. По сравнению со всем этим судьба солдата, собственными ногами ушедшего из части, вообще не должна была занимать её особенно сильно. Но занимала.

Возможно, потому что рану можно было перевязать. Высокую температуру — попытаться сбить.

Даже человеку без ноги можно было принести книгу, написать за него письмо или просто посидеть рядом.

Но тут Анна впервые не понимала, что именно ей делать.

— Не знаю, — призналась она.

Наталья снова взяла пяльцы.

— Может быть, пока оставим его военным? А вы закончите хотя бы несколько строк к пятнице. Утром вы сами просили меня напомнить.

Анна посмотрела на неё.

Наталья явно старалась сказать это как можно мягче, но смысл от этого не менялся.

Анна невольно улыбнулась и снова взяла перо.

«Ваше мужество…»

Она зачеркнула и эти слова.

— Боюсь, здесь я вам не помощник, Ваше Императорское Высочество.

Врач даже не поднял головы. Он стоял у окна и просматривал утренние записи о состоянии больных, время от времени делая пометки карандашом.

— Но вы хотя бы знаете, что происходит после выздоровления?

— С ним? Передам заключение, что он может покинуть лазарет. На этом моя часть заканчивается.

— А дальше?

Врач наконец посмотрел на неё.

— Дальше им займутся военные.

К следующему утру, как выяснилось, ничего не изменилось.

В палатах уже открыли окна, и сквозняк шевелил занавески. Из кухни тянуло запахом горячей каши с едва уловимой горелой ноткой — повар опять торопился. По коридору носили тазы с горячей водой, кто-то просил добавить хлеба, кто-то искал свою кружку.

Анна с самого завтрака продолжала задавать один и тот же вопрос разным людям и получать почти одинаковые ответы.

Управляющий резиденцией оказался ещё бесполезнее в её деле. Он выслушал Анну внимательно, дважды уточнил фамилию солдата и в конце предложил обратиться к коменданту лагеря.

Это был хотя бы ответ, но Анна сразу вообразила дальнейший разговор. Ей придётся объяснять, почему она вдруг заинтересовалась делом рядового, обвинённого в дезертирстве. Затем комендант наверняка доложит кому-нибудь выше. Оттуда вопрос вполне мог добраться до отца или матери. И всё это прежде, чем сама Анна поймёт, есть ли вообще о чём просить.

Идея спрашивать раненых офицеров казалась ещё хуже. Разговоры о том, что один из солдат бросил часть, едва ли были тем, с чем великой княжне следовало обходить палаты.

Анна сидела за письменным столом и перебирала людей, к которым могла обратиться.

Список оказался неожиданно коротким.

Матушка.

«Нет».

Она почти слышала, что ей скажут: этим занимаются военные, у них есть свои порядки, а Анне лучше не вмешиваться. Причём скажут спокойно и без раздражения, но таким образом, что возразить будет нечего.

Отец был при Ставке. Писать ему из-за солдата, чью фамилию она узнала только вчера, было бы ещё страннее. Даже если внутри она всё ещё чувствовала, что просто оставить это так не может.

Братья тоже были далеко.

Анна положила подбородок на ладонь. На столе остывал чай. Рядом лежала вчерашняя речь, исполосованная зачёркиваниями, а у чернильницы скопились три скомканных листа. Она машинально развернула один из них, прочла начало, снова смяла и попыталась попасть им в корзину у стены: ничего не вышло.

Анна глянула на упавший лист, но поднимать не стала.

Оставался комендант.

И ещё один человек.

Эту мысль она отвергла сразу.

Через минуту вернулась к ней.

«Павел».

Анна выпрямилась.

«Нет».

Совершенно необязательно, потому что она наверняка найдёт кого-нибудь ещё.

Прошло ещё несколько минут, но никого другого не появилось.

Анна раздражённо отложила перо.

В конце концов, Павел несколько лет провёл среди военных. На днях он без труда объяснял собственной матери, какие припасы нужны лазарету в первую очередь.

Можно было хотя бы узнать у него, к кому обращаться.

Анна поднялась.

Комнаты Ольги Владимировны и Павла находились в восточном крыле летней резиденции, где обычно размещали родственников императорской семьи. Анна поднялась по парадной лестнице на второй этаж и свернула в длинную галерею.

Она знала, какую комнату отвели Павлу. Узнать это оказалось нетрудно: достаточно было спросить дежурного лакея. Труднее оказалось решить, действительно ли ей следует идти прямо туда.

Анна дошла почти до нужной двери и остановилась.

«Нет».

Являться без предупреждения в комнату молодого мужчины было совершенно невозможно. Даже если этот мужчина приходился ей родственником. Особенно если Анна не хотела к вечеру получить письмо от матери с вопросом, что именно она себе позволяет.

Пришлось отправить лакея узнать, может ли князь её принять, а самой ждать в небольшой гостиной в конце галереи.

Это раздражало ещё больше.

Через несколько минут лакей вернулся.

— Его Светлость ожидает вас, Ваше Императорское Высочество.

Анна прошла следом.

Дверь в комнату Павла уже была открыта.

Он стоял у стола, заваленного бумагами. Мундир был расстёгнут у горла, длинные чёрные волосы убраны назад. Услышав шаги, он поднял голову.

На мгновение в его лице появилось удивление.

Почти сразу исчезло.

Павел выпрямился и поклонился.

— Ваше Высочество.

Анна вдруг подумала, что теперь придётся объяснять, зачем она пришла.

Всю дорогу сюда это казалось самой простой частью.

Лакей остался у открытой двери. Анна мельком посмотрела на него и только теперь вспомнила, что закрыть дверь за собой она, разумеется, не могла.

Это почему-то сделало предстоящий разговор ещё менее удобным.

Она снова посмотрела на Павла.

— Мне нужна ваша помощь.