88 этажей до бездны
Кирилл слушает её и ловит себя на поразительном внутреннем сбое. Ему впервые за долгие годы становится по-настоящему спокойно. Шагая рядом с этой ершистой незнакомкой в густеющих сумерках, он физически ощущает, как растворяется токсичное напряжение прошедшего дня.
— Сегодня ты обошлась без мороженого?
—Да, решила есть его исключительно дома. На моём фронте без перемен, — она весело хмыкает.
Кирилл подстраивается под её неспешный, размеренный ритм.
— Люблю проветрить голову перед сном. Помогает переключиться после изнурительных рабочих будней.
— И в какой сфере ты горишь?
— Финансы. Инвестиции. А ты?
— Какими именно финансами ты занимаешься? — она технично игнорирует встречный вопрос, заставляя его улыбнуться.
— Крупными, — Кирилл невольно усмехается. — Управляю капиталом, работаю с ценными бумагами, фьючерсными контрактами. Тебе это о чём-то говорит?
Они оба даже не фиксируют момент, когда официальное «вы» растворяется в вечернем воздухе. Граница стирается сама собой, без предупреждения.
— Да, представь себе, — девушка понимающе кивает. — Пару лет назад я совершила глупость и попыталась поиграть на бирже. В итоге все мои скромные сбережения испарились в один день. С тех пор я уяснила, что фондовый рынок — это точно не моё. Видимо, как и пение.
Она улыбается. Её карие глаза сияют весенним солнечным блеском, отражая оранжевый закат.
— Знаешь, а ты занятная, — Кирилл наконец-то может отчётливо разглядеть лицо спутницы.
Привлекательное, округлое, с россыпью крошечных веснушек на переносице. Высокие скулы, задорный носик, проницательные, живые глаза и совершенно обезоруживающая улыбка. Она не имеет ничего общего с теми безупречными, шаблонными манекенщицами, которые обычно ищут его внимания. В ней нет фальшивого глянца. Хрупкое телосложение, естественная красота. В её мечтательности и какой-то неуловимой воздушности Кирилл вдруг улавливает черты своей мамы на старых чёрно-белых снимках. А ещё никакой брендовой одежды и броского макияжа. Она кажется живой, настоящей.
— И всё-таки, какая индустрия тебя кормит? — с нарастающим любопытством спрашивает он.
— Для таких откровений мы слишком мало знакомы, — она заговорщицки прижимает палец к губам. — Возможно, когда-нибудь потом я приоткрою эту завесу. А пока пусть останется интригой. Увлекаешься детективами про шпионов? Считай, что мне придётся тебя ликвидировать, если ты начнёшь копать под меня дальше. Понимаешь намёк? — Она смеётся чистым, хрустальным звуком.
Кирилл откровенно любуется ею. Есть в этой загадочной незнакомке какое-то редкое, почти гипнотическое притяжение.
— Да, я питаю слабость к шпионским картинам, — иронично прищуривается он. — И особенно к их эффектным союзницам. Ты ведь из их числа?
— Не исключено, — туманно протягивает она.
Они ещё долго меряют шагами прохладные парковые маршруты, на ходу пикируясь, споря о культуре и развивая нелепые конспирологические теории. Но вечерний лимит исчерпывает себя — тропа выводит их к стеклянному павильону метро, и спутница сухо констатирует, что ей пора возвращаться. Кирилл тут же перехватывает смартфон и вопросительно смотрит на неё, готовый вбить контакты.
— Никаких цифр, — она делает предостерегающий жест, пятясь к дверям вестибюля. — Если провидение столкнёт нас в третий раз — я продиктую тебе код доступа. Согласно канонам классического нуара.
Она посылает ему короткий прощальный жест и растворяется в пассажирском потоке у эскалаторов.
Кирилл так и не выясняет её имени. Он медленно бредёт обратно к ожидавшему автомобилю, чувствуя, как его внутренний компас окончательно сбивается с курса. В её загадочной автономии, в этом бегстве без визиток кроется нечто пронзительно живое, лишённое привычных светских схем. Забытое, дикое чувство спортивного азарта снова пульсирует под кожей.
За двухслойным стеклом «Майбаха» вновь вспыхивают агрессивные огни, но теперь этот сверкающий Вавилон кажется Кириллу абсолютно пресным. Настоящая, неочищенная реальность остаётся там, на грунтовых дорожках Серебряного Бора. Финансист ещё не знает, что эта случайная встреча — не просто романтический эпизод. Документы на ликвидацию его бизнеса уже лежат в скрытом сетевом каталоге, а до рокового выстрела, который разнесёт этот иллюзорный мир в щепки, остаётся ровно два месяца. Кирилл Смолин закрывает глаза, уходя в спасительный сон, пока невидимая петля заговора стягивается на его шее.
Глава 4. Рецидив
Самое опасное безумие — это начать помнить всё
За десять дней до выстрела
Этой ночью химия внутри него почти побеждает. Кирилл лежит бревном, не в силах пошевелить даже пальцем. Сознание заволакивает густой, серый туман, в котором окончательно тонут остатки его «я».
И вдруг этот туман с треском рвётся.
Ему снится архив. Тёмный, бесконечный, заставленный высокими стеллажами. Кирилл бредёт по нему, зная, что за углом его ждёт Кристина. Он поворачивает — и снова видит её со спины. Медленно делает шаг, она оборачивается... и вместо её лица он видит злобную ухмылку Тимура. Архив трансформируется офис компании, затем в подпольный бар. Тимур тянет к нему руки, пытается успокоить. Кирилл в ужасе распахивает глаза. Простынь мокрая. Его жутко трясёт. В горле сухо. Постепенно сердечный ритм выравнивается, и Кирилл снова проваливается в знойный сон.
Он лежит на своей террасе. Рядом Кристина. Кирилл поворачивается и видит грустные глаза Кристины. Она смотрит на него в упор и кричит — отчаянно, оглушительно, пробивая всю толщу лекарств в его затуманенном разуме:
— Кирилл! Не верь им! Я здесь! Найди меня!
Кирилл резко вскидывается на кровати. Сердце колотится в рёбра как бешеное, на лбу выступает ледяной пот. В палате темно и тихо, лишь мерно подмигивает зелёный огонёк медицинского монитора. Но крик всё ещё звенит в его ушах.
Это не галлюцинация. Это его собственная память дала отпор ядам. Она жива. Она реальна. И она в беде. Или….
На шум в палату вбежала дежурная медсестра. Видя перепуганного пациента, она привычным, автоматическим движением ввела седативное в катетер. Кирилл снова провалился в удушливый кошмар, где прошлое и настоящее смешивались в ядовитый коктейль.
Он пришел в себя на рассвете. Тело содрогалось от дикой, крупной дрожи — капельницу ночью отключили, и к утру концентрация психотропного раствора в крови упала. Мозг, избавленный от сонного тумана, включился резко и болезненно.
Кирилл понял: это его «окно ясности». Короткая передышка перед утренним обходом и новой дозой тормозящих препаратов. Его мутило, в висках набатом стучала кровь, но мысли наконец-то стали прозрачными и острыми. Второго шанса у него не будет.
Преодолевая слабость в ватных ногах, Кирилл попросил разрешения выйти в больничный сквер. Санитар — плотный мужчина в штатском — шел поодаль, но не сводил с него глаз. Кирилл размашисто расхаживал по гравийной дорожке, заставляя легкие впитывать сырой утренний воздух. На периферии зрения мигала цель: в 07:15 у персонала была пересменка, и санитар, расслабившись, крутил в руках личный смартфон.
Кирилл резко схватился за грудь, согнулся пополам и рухнул на траву, симулируя сосудистый криз. Санитар среагировал профессионально: подбежал, упал на колено и потянулся к рации на поясе, чтобы вызвать дежурного реаниматолога. В эту секунду его внимание было полностью приковано к лицу пациента.
Сконцентрировав все остатки воли в онемевших пальцах, Кирилл сделал одно точное, выверенное движение. Он не тронул телефон. Он сорвал с пластиковой цепочки на шее санитара магнитную карту-ключ от ординаторской и мгновенно зажал ее в ладони, подвернув руку под себя.
Спустя минуту Кирилл демонстративно «пришел в себя». Его по-настоящему, мучительно вывернуло желчью прямо на газон. Он тяжело дышал, уверяя подбежавшую сестру, что кризис миновал, и покорно побрел в корпус, ссылаясь на вялость.
У него было ровно пять минут, пока санитар не зашел на пост и не обнаружил пропажу пропуска.
В коридоре отделения царила предрассветная тишина. Медсестра ушла в процедурный кабинет за препаратами. Кирилл бесшумной тенью скользнул к двери ординаторской, приложил украденный пластик к считывателю — замок мягко щелкнул.
На рабочем столе горел монитор компьютера с открытой базой данных клиники. Кирилл упал на стул. Пальцы плохо слушались, в глазах двоилось — нейролептический блок мешал сосредоточиться, превращая клавиатуру в размытое пятно. Время шло на секунды.
Он заставил себя сконцентрироваться и вбил в строку поиска: «Московские музеи». В поисковике высыпались сотни запросов. Действовать наугад было нельзя, и Кирилл кликнул по ссылке официального реестра, где содержался полный список всех культурных учреждений столицы с прямыми телефонами приемных и реставрационных отделов.
Он быстро нажал комбинацию клавиш печати.
В тишине ординаторской лазерный принтер HP загудел пугающе громко. Раздался щелчок, внутренний вал медленно пошел по кругу, прогревая термоэлемент. Кириллу казалось, что этот гул слышен на всем этаже. Аппарат начал неторопливо, с короткими паузами выплевывать теплые листки.
И в этот момент за дверью раздались шаги. Хрусткие, уверенные удары форменных ботинок по кафелю коридора. Кто-то из дежурной смены возвращался на пост.
Времени не осталось. Кирилл резким движением выдернул первые три листа из лотка, едва не порвав плотную бумагу. На них успела напечататься большая часть центральных и ведомственных музеев. Он аккуратно, стараясь не шуметь, сложил страницы вчетверо и засунул глубоко под тугую резинку больничных штанов, прикрыв плотной тканью футболки. Казенная бумага обожгла кожу своим сухим теплом.
Шаги смокли прямо у створки. Ручка двери дернулась.
Кирилл бесшумно рванулся в сторону, проскользнул за спину открывающейся двери и тенью выскочил в пустой коридор, пока зашедший санитар недоуменно разглядывал гудящий вхолостую принтер.
Он быстро пошел по линолеуму обратно к своей палате. Проходя мимо пустующей стойки ресепшена, Смолин незаметно бросил украденный магнитный пропуск на пол около поста — пусть думают, что дежурный просто выронил его сам.
Замок его палаты мягко щелкнул. Кирилл скользнул внутрь, запрыгнул на кровать и натянул одеяло до самого подбородка, пряча рваное дыхание и лихорадочный стук сердца. Когда спустя минуту дверь открылась для утреннего обхода, он уже лежал неподвижно, надежно спрятав свой единственный билет на волю под казенным матрасом.
Утренний обход закончился ровно в восемь. Медсестра привычным движением протянула Кириллу пластиковый стаканчик с ядовито-желтыми капсулами и дождалась, пока он послушно заглотит их, запив теплой водой. Едва за ней захлопнулась металлическая дверь палаты, Кирилл рванулся к раковине. С трудом сдерживая рвотный позыв, он выплюнул не успевшие раствориться оболочки лекарств, включил воду на полную мощность и тщательно промыл рот.
Кирилл выждал двадцать минут, вслушиваясь в монотонные шаги санитаров за дверью. Все было тихо. Тогда он опустился на колени у кровати, запустил руку под матрас и извлек три сложенных вчетверо листа, которые чудом успел вырвать из больничного принтера.
Из внутреннего кармана куртки в шкафу он тайно выудил свой старый кнопочный аппарат. Телефон грел ладонь, напоминая, что это — его последний шанс.
Кирилл забрался с ногами на кровать, с головой укутался в плотное казенное одеяло и сполз в самый угол, поближе к тумбочке. Внутри этого импровизированного тканевого кокона было душно, пахло стерильной прачечной, а экран телефона слепил глаза.
Он начал обзванивать музеи по списку.
Кирилл говорил шепотом, едва шевеля губами и прижимая динамик к уху так сильно, что пластик хрустел. Он мастерски гасил в голосе одышку, чтобы случайный прохожий в коридоре не заподозрил неладное.
Отказ. Короткие гудки. Не туда попали. Снова отказ. Лист уже превратился в мешанину рваных полос.
На тридцать седьмом звонке трубка наконец отозвалась живым, ленивым женским голосом.
— Здравствуйте. Это приемное отделение тридцать первой городской больницы, — чеканил он, гася тремор пальцев, сжимавших телефон. — Старший ординатор Климов. Мне срочно нужна Смирнова Кристина из реставрационного отдела.
— Смирнова? — лениво отозвался динамик под аккомпанемент стука старых клавиш. — Так её нет на месте. В официальном отпуске она с двадцать пятого июня. А что случилось-то?
Кирилл почувствовал, как сердце сделало мощный, болезненный толчок. Двадцать пятое июня — дата, которую она назвала, ломала сознание. Это было ровно через два дня после его вылета в Астану. Заговорщики убрали её одновременно с его изоляцией.
Воздуха под казенным одеялом критически не хватало, легкие словно одеревенели. Но Кирилл волевым усилием удержал маску. Пора было бить по её скрытым психологическим триггерам:
— Что случилось? — Кирилл профессионально раздраженно выдохнул в трубку. — Слушайте меня внимательно. На неё пришла федеральная квота на экстренную операцию. Очередь, которую она ждала больше года. Госпитализация назначена на завтрашнее утро, но все её мобильные номера отключены. Если мы не подпишем документы в течение часа, квота аннулируется и уйдет следующему по списку. Вы понимаете, что человек останется без медицинской помощи по вашей вине? Мне нужен её домашний адрес из личной карточки. Живо. Отправляйте кого угодно, поезжайте сами, но адрес дайте мне прямо сейчас. Время пошло.
В трубке воцарилась ошарашенная тишина. Ленивая вальяжность музейной сотрудницы испарилась в секунду. Медицинский прессинг и страх взять на душу чужую смерть сработали безотказно. Кирилл слышал, как её дыхание стало частым, а клавиши старой клавиатуры застучали с панической скоростью.
— Господи... Да подождите вы, доктор, не шумите! — запричитала она, растеряв весь свой казенный апломб. — Я сейчас, сейчас открою архив... Она же тихая девочка, сирота, за неё и заступиться-то некому... Сейчас, Климов, погодите... Вот, нашла! Смирнова Кристина. Записывайте адрес, ради бога, помогите ей...
Она быстро наговорила улицу, номер дома и квартиры в одном из старых спальных районов на окраине столицы. Кирилл, не имея под рукой карандаша, начал ногтем с силой процарапывать заветные цифры прямо по рваным полям музейного листа, оставляя на плотной бумаге глубокие белесые борозды.
— Зафиксировано, — коротко отрезал Кирилл, возвращая голосу ледяную докторскую сухость. — Завтра при оформлении укажу, что данные получены от вас. Спасибо за содействие.
Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Быстро, пока цифры не рассыпались в голове, Кирилл перенёс адрес в пустые заметки телефона, сохранил их и глубоко, судорожно выдохнул. Сердце колотилось прямо в горло.
Как раз в этот момент в коридоре раздались уверенные, гулкие шаги. Следом донёсся знакомый, мягкий баритон — голос того самого человека, который ещё вчера так искренне и заботливо убеждал его, что Кристина — это всего лишь плод его утомлённого, выгоревшего воображения.
Тимур пришёл раньше обычного.
Дверь распахнулась. Вместе с санитаром в стерильное пространство палаты вошёл Тимур.
На нём был безупречный, дорогой костюм, лацканы пиджака сидели идеально, а в руках он держал пакет с отборными фруктами и свежей прессой. На его холёном лице застыло выражение глубокой, почти братской скорби, смешанной с неподдельной тревогой. Санитар лишь подозрительно осмотрел растрёпанного, задыхающегося пациента, проверил датчики медицинского монитора, сиротливо пищащие у изголовья, и, буркнув что-то невнятное, ушёл на пост, оставив друзей наедине.
— Кирюха... Ну ты как, брат? — Тимур вальяжно, но бережно опустился на край кушетки, поставив пакет на тумбочку. Он потянулся вперёд и ладонью коснулся лба Кирилла, проверяя температуру. Рука Тимура была странно горячей и влажной. — Слава богу, лицо хоть посвежело. Олег Борисович сказал, что утренний кризис миновал.
Он со вздохом достал из кармана пачку влажных салфеток, аккуратно вытер Кириллу выступивший на лбу холодный пот и принялся заботливо поправлять сбитое, тяжёлое казенное одеяло, тщательно подтыкая края со всех сторон, словно укладывал тяжелобольного ребёнка.
— Ты полежи, не дергайся, — тихо, убаюкивающе журчал Тимур, доставая из пакета крупный мандарин и начиная медленно, методично сдирать с него оранжевую кожуру. — Я тут все дела холдинга на себя перемкнул, юристов приструнил, активы заморозил, чтобы комплаенс тебя не дёргал. О бизнесе вообще не думай. Твоя единственная задача сейчас — выполнять команды врачей и лечить мозг. Я Олега Борисовича за горло взял, он лучших профессоров подключил. Вытащим мы тебя из этого психоза, Киря. Слышишь меня? Снова в строй вернешься, как в старые добрые времена.
Резкий, цитрусовый аромат мандарина мгновенно заполнил стерильную комнату, смешиваясь со сладковатым запахом хлорки и лекарств. Этот контраст показался Кириллу верхом изощрённого кошмара. Он лежал неподвижно под надзором лучшего друга, чувствуя спиной, как под подушкой жестко давит в лопатку спрятанный кусок пластика.
Тимур бережно протянул ему очищенную дольку:
— На, держи витамины. Давай, Кирюха, поправляйся. Ты мне нужен живым и здоровым.
Кирилл послушно взял мандарин, глядя прямо в тёплые, полные сочувствия глаза Тимура. Внутри него всё кричало от ярости, но лицо оставалось пустой, покорной маской. Игра была принята. Ловушка захлопнулась, и теперь, когда у него в кармане был заветный адрес, Кирилл должен был доиграть эту роль образцового сумасшедшего до конца — ровно до наступления темноты.
Тимур облокотился на спинку стула, бросил очистки в пластиковый пакет и устало потёр переносицу. По его поведению было видно: навалившаяся операционка холдинга выжимала из него все соки.
— Я, собственно, чего заскочил пораньше, Кир, — Тимур поднялся, застегнул пуговицу дорогого пиджака и поправил манжеты. — Завтра я к тебе прийти не смогу. И в ближайшие три-четыре дня, скорее всего, тоже. Придётся срочно смотаться во Владивосток.
Он подошёл к окну, рассеянно глядя на блёклое июльское небо за безопасным пластиковым монолитом.
— По нашему флагманскому азиатскому контракту пошла накладка. Дальневосточные порты не справляются с оперированием, терминалы перегружены. Китайцы начинают нервничать из-за риса, требуют личного присутствия кого-то из акционеров. Надо лететь, перепроверять всю логистику на месте, пинать таможню и смотреть, как идёт работа. Раз уж ты временно выпал из обоймы, полечу сам. Всё улажу по высшему разряду, не переживай.
Тимур вернулся к постели, по-хозяйски, крепко похлопал Кирилла по плечу. Его ладонь снова показалась Смолину липкой и неестественно горячей.
— Ты тут без меня дров не ломай, Олега Борисовича слушайся. Лекарства принимай вовремя. Прилечу — проверю. Всё, Кирюха, давай. Обнимаю.
Он развернулся и быстрыми, уверенными шагами покинул палату.
Кирилл остался в звенящей больничной тишине один. Аромат мандарина всё ещё удушливо висел в воздухе, но слова Тимура запустили в его голове чёткий, гроссмейстерский расчёт. Владивосток. Три дня. Вся охрана клиники, ориентированная на ежедневные визиты Морозова, расслабится. Внимание СБ холдинга ослабнет. Заговорщики уверены, что Смолин надёжно заперт и послушно глотает нейролептики.
Лучшего катализатора для побега нельзя было и вообразить. Время пришло. Кирилл медленно вытащил изо рта не пережёванную дольку мандарина, швырнул её в раковину и запустил руку под подушку, нащупывая угловатый корпус телефона.
Пульс оглушительно бил в уши. В руках у него была первая настоящая, осязаемая нить к свободе. Но чтобы добраться до этого адреса, ему нужно было совершить невозможное — вырваться из этой охраняемой стеклянной клетки. А пока нужно набраться сил. И Кирилл позволяет себе уснуть. В голове звенящая темнота, ни снов, ни кошмаров. Он слишком устал. Но теперь точно знает, что Кристина – это реальная девушка. Его любимая девушка, которая куда-то пропала…, и он должен во всём разобраться и вернуть свою жизнь обратно. А пока нужен сон…
Кирилл очнулся ближе к полуночи. Палата тонула в бархатном, монохромном полумраке, и лишь сквозь матовую стеклянную вставку в двери просачивалась тонкая белая нить из коридора, рассекавшая пол ровным флуоресцентным лезвием. Во рту остался металлический, въедливый привкус, а в мышцах застыла парализующая, вязкая неподвижность. Пронесло. Экспериментальные седативные растворы ещё не успели въесться в ткани, а утренняя порция капсул, которую он так расчетливо вытолкнул в раковину, почти полностью вымылась из кровотока. Это был его единственный анатомический зазор. Минутное окно уязвимости системы.
Кирилл осторожно опустил ноги на холодный пол. Коленные суставы отозвались острой, пронзительной ломотой от резкой перемены положения, но хлынувший в вены адреналин уже выжигал остатки медикаментозного плена. Он запустил руку под складки матраса, нащупал незамеченный санитарами кнопочный аппарат и переложил его в карман больничных брюк. Выходить на ночные улицы в бесформенном больничном реглане и тапочках было бессмысленно — первый же патруль срежет его на выходе из больничного сквера. Нужна была его собственная одежда. Его прежняя броня.
Смолин едва заметно приоткрыл дверь палаты и высунул голову наружу.
Бесконечный коридор казался хирургически стерильным, залитым безжалостным, слепящим светом люминесцентных ламп, в котором все предметы теряли объем и казались плоскими, вырезанными из картона. Стойка ресепшена пустовала. Медсестра оставила пост — она ушла в глубь ординаторской, откуда доносился монотонный, убаюкивающий бубнёж работающего телевизора. Ночных санитаров тоже не было видно. Персонал элитной клиники пребывал в сонной уверенности: здесь все пациенты отделения сладко дремали под действием сильных седативных препаратов. Дежурные резонно полагали, что в этой хрустальной тишине они тоже могут позволить себе передышку.
Кирилл осторожно дошёл до подсобки, где хранились личные вещи пациентов. На двери тускло поблескивал накладной магнитный замок — современное, бескомпромиссное устройство защиты. Без авторизованного чипа ловить здесь было нечего.
Стараясь не издавать ни звука, Смолин вернулся к ординаторской и заглянул внутрь сквозь приоткрытую створку. Медсестра дремала на кожаном диване, отвернувшись к мерцающему экрану. Из бокового кармана её медицинского халата сиротливо торчала тонкая капроновая веревочка, на конце которой угадывался контур нужной ключ-карты.
Кирилл зашел в комнату. Шаг, еще один. С замирающим дыханием, контролируя каждый миллиметр движения своего непослушного тела, он подкрался к дивану. Воздух в ординаторской казался густым, пропитанным запахом остывшего кофе. Кирилл протянул руку. Его пальцы, всё еще хранившие едва заметный тремор после лекарств с ювелирной точностью ухватились за край капроновой нити. Он потянул её на себя. Пластиковый прямоугольник скользнул по ткани халата.
Вдруг девушка шумно вздохнула и пошевелилась, переворачиваясь на другой бок.
Кирилл едва успел упасть вниз на пол, занырнув в узкую тень за спинкой дивана. Сердце колотилось в ребра с такой яростью, что, казалось, его стук эхом разносился по комнате, заглушая телевизор. Медсестра поднялась, сонная и дезориентированная, оглядела полутемную ординаторскую. Несколько бесконечных секунд она сидела неподвижно, уставившись остановившимся взглядом в пространство. Решив, что шорох ей просто показался во сне, она глубоко вздохнула и вновь легла на подушку, уходя в дремоту.
Кирилл выждал три минуты, до боли зажав в кулаке отвоеванный пластик. Когда её дыхание снова стало ровным и спокойным, он бесшумной тенью покинул комнату.
Автоматика подсобки сдалась мгновенно, издав короткий электронный писк. Кирилл вошел внутрь, быстро отыскал бокс со своей фамилией и переоделся прямо там, среди стеллажей, сбрасывая с себя постылую казенную пижаму. В свои джинсы, футболку и плотные кроссовки он возвращался, как в родную кожу. Его портмоне с наличными было на месте.
Смолин вышел в коридор, пересек вестибюль и приложил карту к считывателю парадных дверей корпуса. Электромагнитный замок щелкнул, освобождая створки.
Кирилл сделал шаг через порог, и ночная июльская прохлада, напоенная ароматом прибитой дождем пыли и тополиной листвы, буквально обрушилась на него с ног, выжигая из легких остатки больничной химии. Он сделал несколько глубоких, жадных вдохов, пытаясь надышаться этой внезапной свободой. Ноги крупно, неуправляемо дрожали от пережитого напряжения и физического истощения, но обратного пути не было. Впереди его ждал старый спальный район на окраине мегаполиса.