Дикая: в большом городе

Глава 0

Вместо введения:

Москва, Патриаршие пруды. Малая Бронная. Я иду здесь и кожей чувствую этот шлейф — запах нужды. Он не имеет ничего общего с селективным парфюмом, хотя тщательно надушен им и завернут в кашемир. Пакетом из ЦУМа замаскирован под безупречную «вежливость». Но мне этот запах слишком знаком, это запах страха и дефицита.

В Москве я вижу их каждый день — хороших девочек. Да и в Сибири вижу. Они заказывают авокадо-тост в кафе, и потом не знают, как его съесть элегантно, или боятся сделать слишком громкий глоток кофе, чтобы не разрушить свой образ. Они изо всех сил стараются быть удобными, чтобы их не выгнали с этого праздника жизни. Играют роли. Но правда в том, что они продают свою живую суть за мимолетное одобрение. В них нет свободы. Они — добыча. Для мужчин, для семьи, для всего мира.

Я знаю их парфюм наизусть, потому что когда-то тоже имела на ментальной полке духи «Le désespoir» (фр. «Отчаяние»).

Мое «приручение» началось в Сибири, в Томске, в провинциальной квартире, где правила, подчинённые идее «не высовывайся» были вписаны в мой ДНК на уровне рефлексов. Но неподъёмный багаж правильной девочки разбился о свежую плитку тротуаров Садового кольца не сразу. Сначала она надавала мне горячих пощёчин.

Одна из них — болезненный момент на одном из моих первых интервью в столице, когда я, профессиональная журналистка, сидела перед большим человеком в большом кресле. Он давил на меня всем чем мог, в том числе своим статусом. Говорил наигранно медленно, как будто танцующая кобра уговаривает жертву застыть в оцепенении. И я чувствовала, как физически сжимается мое горло. Я кивала, улыбалась, оправдывалась за то, что я вообще существую. Когда тело хочет разорвать чванливого лицедея, а рот говорит «Спасибо, как интересно!». Это было так далеко от шика. Это было моё выживание за счет продажи собственной свободы.

Следующей пощечиной от Москвы стал контракт, по которому меня кинуло моё модельное агентство. И вместо того чтобы оскалиться, я продолжала слать им вежливые письма, и работать в ожидании следующей оплаты. Пока однажды не сказала одно короткое, но почему-то очень тяжёлое для меня слово: «Нет». Без объяснений. В этот момент я впервые почувствовала сладость триумфа и поняла: если не верну себе право на зверский рык, мне не место в этих джунглях. Но как защитить себя?

Вы знаете, как я защищаю свою дочь? Мой голос меняется, взгляд становится ледяным, я мгновенно превращаюсь в зверя. Мамы поймут. Однажды я увидела это в себе, звериное чувство переключения в режим берсерка за секунду. И спросила себя: почему мне никогда не прошло в голову так же яростно защищать собственные интересы? Мое «дикое материнство» и подарило мне дикую Аню.

Погружаясь в эти исследования ещё глубже, я задалась вопросом — почему мы игнорируем тот факт, что в любом фильме героиня получает мужчину мечты только тогда, когда посылает его? Когда я рассказывала эту идею людям, они сначала зависали, а потом говорили — «Так и есть! Даже у меня был такой случай!».

Разве не забавно? Мы годами смотрим это на экранах, но в жизни продолжаем включать удобных женщин, заглядывать в глаза и ждать оценки. Если цель твоей жизни найти мужчину (и я это не осуждаю, потому что у дикой женщины может быть любая цель, которую она пожелает), то сильному мужчине смертельно скучно с той, в ком нет собственного центра.

Только обретая растущее внутреннее «можно» я становилась более популярной — и в соцсетях, и среди представителей противоположного пола. Знаете, что я написала в анкете приложения знакомств после второго развода? «Буду максимально плохо себя вести». Ведь я должна была показать весь спектр себя перед тем, как вступить в новые отношения. Потому что не хотела ни единый вечер играть роль другой женщины. И у меня было нерушимое ощущение собственной правоты в том, что я делаю. Да, сначала это было для мужчин это было странно и в новинку, но нужный мужчина увидел в этом силу. Так я вышла замуж в третий раз. И по сей день моё проявление внутренней дикости и свободы не разрушило мой брак — оно его укрепило.

А главное — видел, что со мной нет смысла притворяться кем-то другим. Можно выдохнуть, покуражить и прекрасно провести время, даже если это не приведёт ни к чему, это будет настоящая жизнь для двоих людей на этой планете.

В этой книге «Дикая: в большом городе» на примерах моего быта, и на примерах курьёзных романтических и совсем не романтических историй я покажу, почему мои капризы из-за непринесенного вовремя кофе — это не истерика. Это моя жизнь, моё состояние. Это моя витальность. И именно это разжигает интерес с новой силой. Люблю о себе говорить: «Я сама жизнь», и это даёт мне право на красоту неидеальности.

Дисклеймер: Я не из тех, кто станет учить вас «дышать маткой». И я не лечу психологические расстройства, депрессии и не продаю волшебные палочки.

Эта книга — хроника возвращения к себе настоящей, к той самой «Дикой» натуре, которая есть в каждой женщине под слоем тектонических плит общественных запретов. И которая управляет своей жизнью на уровне интуиции и внутренней свободы. Лучшее украшение дикой женщины — она сама.

Глава 1. Охотница или добыча

Первая охота

До этого мы пару раз выходили на уличные опросы осенью, и уже тогда каждая съёмка казалась мне социальным восхождением на Эверест. Но теперь в Кызыле было минус тридцать.

Три человека буквально убежали от камеры. Я стояла возле центрального рынка, переступала с ноги на ногу и думала: ещё немного — отморожу руки. Потом лицо. А следом окончательно потеряю это лицо, потому что плюну на всё, вернусь в редакцию и скажу: сами делайте свои собачьи опросы.

А вернуться без материала я не могла.

Сначала я подходила к людям той версией себя, которую отлично знала: вежливой, осторожной, заранее виноватой. Я долго представлялась, объясняла, просила. Всем своим видом сообщала: простите, что существую; простите, что у меня есть вопрос; пожалуйста, откажите мне так, чтобы я не очень расстроилась.

Я буквально мяукала.

Камера работала. Оператор мёрз. Эфир приближался. Никого не интересовало, насколько воспитанно я провалила задание.

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Я столько лет мечтала стать частью телевидения. Любила камеру, хотела находиться здесь. Неужели я откажусь от всего этого из-за нескольких людей, которые не захотели со мной разговаривать?

В этот момент я увидела невысокую, прилично одетую кызылчанку. На ней были красивые серьги. По виду — учительница или какая-то другая серьёзная женщина. Я уже не помню, кем она оказалась. Помню только ясную мысль: сейчас или никогда.

Я пошла прямо к ней.

Она увидела камеру и попыталась уйти. Оператор двинулся за мной. Женщина отступила к торговому павильону, а я наклонилась до уровня её глаз, протянула микрофон с плашкой «Нового века» и без всяких вступлений выпалила вопрос.

Мы обе были до чёртиков напуганы.

Я — потому что впервые позволила себе так нагло вторгнуться в пространство незнакомого человека. Она — потому что высокая раскрашенная женщина с камерой внезапно потребовала от неё публичного мнения.

Кызылчанка начала отвечать, но сбивалась, заикалась и теряла мысль. При этом я видела: она не отказывается. Она готова дать ответ, просто не умеет мгновенно собрать его перед камерой.

И тогда я начала ей помогать. Задавала короткие уточняющие вопросы. Подхватывала её слова. Возвращала к мысли, когда она снова рассыпалась. Вопрос за вопросом — пока у нас не получился небольшой, но цельный кусочек текста, который можно было поставить в эфир.

Мы обе выдохнули.

— Спасибо вам огромное. Вы спасли мой день, — сказала я.

Она растерянно улыбнулась и очень быстро ушла по своим кызыльским делам.

А я осталась стоять возле торгового павильона со своим первым настоящим ответом. В тот день я поняла: отказ одного человека ничего не говорит обо мне и моём праве заниматься любимым делом. Можно замёрзнуть, испугаться, почувствовать себя полной дурой — и всё равно подойти к следующему.

После этого мои длинные представления исчезли. Никаких «Здравствуйте, меня зовут Анна, я корреспондент телекомпании, мы проводим опрос, если вас не затруднит…». Я подходила, протягивала микрофон и сразу задавала вопрос.

Так на морозе у центрального рынка я впервые перестала мяукать.

Дикость в большом городе часто выглядит именно так. Это социальная сила: как ты занимаешь место среди людей, выдерживаешь их взгляд, заявляешь о себе, переживаешь отказ и продолжаешь действовать. Внутреннюю свободу город ежедневно проверяет другими людьми.

Стучите. А если открыто — входите

На телевидение я попала примерно тем же способом.

Когда я вышла замуж и переехала в Кызыл, у меня не было там ни работы, ни собственных знакомств. Я попросила о помощи людей, которые теоретически могли меня устроить, но ничего не получилось. Выбор был простой: пойти выдавать кредиты в банке, чего я не хотела, или отправиться туда, где мне действительно хотелось оказаться.

Я узнала, какой телеканал в городе считается лучшим и где находится его редакция.

У Булгакова Воланд говорит Маргарите: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». Мне всегда была ближе евангельская формула: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам».

Я просила всегда.

«Новый век» занимал последний этаж кызыльского дома быта. Я поднялась туда во всём чёрном: короткая юбка, кожаная куртка, строгое каре, тёмные волосы, яркий макияж и массивные каблуки. В Сибири тех лет каблуки для работающей женщины считались почти базой.

— А где здесь кабинет главного редактора? — спросила я у первого встречного.

Человек растерянно указал на дверь метрах в пятнадцати от нас.

Я прошла по длинному коридору, громко клацая каблуками. Постучалась и открыла дверь.

За столом сидела красивая, хорошо одетая брюнетка с ярким макияжем. Она посмотрела на меня немного удивлённо.

— Здравствуйте. Меня зовут Анна Макарова. Я хочу работать на телевидении.

Главный редактор задала мне два вопроса, осмотрела с головы до ног и сказала:

— Хорошо. Приходи завтра к восьми утра в ньюсрум. Посмотрим, что ты сможешь сделать.

Я вышла из кабинета стажёркой. Работы у меня ещё не было. Зато появилась возможность её получить.

На следующее утро я пришла в редакцию возбуждённая, восхищённая и совершенно не представляющая, что буду делать. Телеканал и городская газета тогда существовали в одной редакционной системе. Мне дали испытание: за один день снять ролик о сотрудниках газеты к её дню рождения.

Я не знала этих людей. Не представляла, кто чем занимается и про кого можно рассказать. У меня был один день и всё, что я успела узнать о кино и телевидении к тому моменту.

Я выжала из себя всё и сделала ролик в стиле шпионского фильма.

Когда главный редактор его посмотрела, она сказала:

— У меня есть чутьё. И в этот раз оно меня тоже не обмануло. Аня, ты одна из нас.

Так меня приняли в команду.

Потом я ошибалась, получала замечания, недокручивала сюжеты и далеко не всегда была идеальным сотрудником. Но в первый день сделала главное: превратила просьбу в возможность, а возможность — в результат.

Эту схему я повторяла много раз. Просилась вести прогноз погоды. Подкарауливала момент, когда заболевшей ведущей требовалась замена. Просилась в новостной эфир к опытной журналистке, хотя ещё несколько месяцев назад бегала по улицам с микрофоном. Отказывалась от опросов, которые ненавидела, и предлагала собственные темы. Так однажды один из моих сюжетов привёл меня к прогулке по Национальному музею Тувы с Джоан Фейнман — астрофизиком, много лет работавшей в NASA, и родной сестрой Ричарда Фейнмана.

Люди редко приносят тебе желаемое сами. Прямая просьба даёт им возможность сказать «да».

Очень многие женщины годами готовятся к двери, в которую ни разу не постучали. Получают ещё одно образование, ждут идеального момента, надеются, что талант заметят и однажды сами всё предложат. Я пришла к главному редактору совершенно не готовой к работе на телевидении. Я была готова прийти завтра к восьми и показать всё, что умею.

Просьба дала мне испытание. Работу я получила благодаря тому, что сделала с этим шансом.

Иногда между тобой и желаемой жизнью действительно находится длинный коридор, пятнадцать метров и дверь с табличкой «Главный редактор».

Пройди его. Каблуки не требуются.

Где начинается приручение

В работе я умела просить и идти ва-банк. В близких отношениях действовал другой механизм: замереть, почувствовать настроение человека, выдать нужную реакцию и вернуть любовь.

Мне было около четырнадцати — самый шаткий возраст, когда ты уже перестала быть маленькой, но любое родительское слово всё ещё звучит как окончательный приговор.

Мой папа — потрясающе умный человек. Я люблю его и уважаю больше, чем большинство людей на этой планете. У него была своя философия воспитания: дома ребёнка нужно подготовить к любому удару внешнего мира. Пусть здесь получит словесную прививку и выработает иммунитет, чтобы за порогом его не ранили сильнее.

У папы было три дочери, и он любил цитировать: «У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». Я была младшей. В моём подростковом переводе это звучало примерно так: родилась симпатичная — уже хорошо. Умом не блещет, зато симпатяшка.

Тот разговор произошёл на выходе из кухни — самом ходовом месте нашей семьи. Я уже не помню, какой бытовой поступок или мнение вызвали папино недовольство. Память сохранила его снисходительный взгляд и два слова:

— Уродина ты.

В солнечном сплетении мгновенно образовался комок. Горло сдавило, дыхание остановилось. В конфликтах с родителями моё тело всегда реагировало раньше меня: замирало, словно любая попытка ответить могла окончательно лишить меня любви.

Несколько секунд я стояла и думала. Потом перекосила одну ногу, согнула руку крючком, сгорбилась, скосила челюсть и превратилась в нарочито нелепое существо.

— Ш-ш-шпасибо, папа, — прошипела я.

И поковыляла к своей комнате.

Папа расхохотался.

Мне сразу стало легче. Ещё секунду назад я чувствовала себя отвергнутой: папа не принимает меня такой, какая я есть. Теперь он снова смеялся вместе со мной. Значит, любовь вернулась. Возможно, в этот момент он уже смотрел на меня не как на «уродину». По крайней мере, я очень на это надеялась.

Я считала случившееся своей победой. Мне удалось перехватить внимание, изменить настроение папы и вернуть в пространство между нами тепло. Боль никуда не делась, зато конфликт был исчерпан.

Так юмор стал моим выходом из столкновения. Если рассмешить человека, он перестанет меня отвергать. Если правильно почувствовать аудиторию и вовремя выдать нужную реакцию, можно снова стать принятой.

Получается, держать аудиторию я начала задолго до телевидения — на выходе из родительской кухни.

Этот навык многое мне дал. Я научилась мгновенно анализировать людей, управлять вниманием, снимать напряжение, вытаскивать разговор из неловкости. При этом собственное достоинство оставалось где-то за кадром. Я ещё не знала простой вещи: ребёнок уступает взрослому в ответственности, но остаётся равным ему по достоинству.

Я никого не обвиняю. Папа хотел подготовить меня к жизни, любил меня и воспитывал так, как считал правильным. Всё это сформировало меня нынешнюю. И всё это было больно.

Приручение редко начинается с торжественного объявления: «С сегодняшнего дня тебе запрещено быть собой». Оно приходит обычными домашними фразами: «Замолчи», «Не сейчас», «Потерпи», «Не плачь», «Не расстраивай маму». Девочка быстро понимает: её настоящая эмоция создаёт взрослым неудобство. Значит, эмоцию надо убрать.

Я привыкла затыкать себя раньше, чем это сделает кто-то другой. Почти никогда не плакала. Плакать начала только в тридцать пять, когда родила ребёнка. До этого мне словно не попадалось достаточно достойного повода для слёз. Зато внутри годами копилась агрессия — энергия, которой запрещали иметь имя.

Именно поэтому сегодня я пишу эту книгу. Мне пришлось научиться удерживать не только внимание аудитории. Мне пришлось научиться удерживать себя — даже тогда, когда человек напротив недоволен и любовь будто бы снова нужно заслужить.

Дикость как внутренний орган чувств

Слово «дикая» легко понять слишком буквально. Представить женщину, которая скандалит в ресторане, хамит официанту, игнорирует чужие границы и гордо называет это свободой. К моей Дикой всё это не имеет отношения.

Хамство остаётся хамством. Вульгарность — вульгарностью. Неспособность управлять собой не превращается в силу только потому, что её красиво назвали бунтом.

Дикость — это живая природа женщины, которую не удалось окончательно заглушить. Инстинкты. Творческая энергия. Чувствительность к опасности и фальши. Способность услышать собственное «хочу» раньше, чем хор чужих голосов объяснит, почему хотеть этого стыдно, поздно, дорого или неприлично.

У Дикой есть внутренний орган чувств. Он считывает человека раньше, чем разум составит презентацию в его защиту. Замечает, как тело напряглось от одной фразы. Как после разговора исчезли силы. Как красивая возможность пахнет ловушкой. Как правильная жизнь стала тесной.

Город постоянно предлагает заглушить этот орган. Здесь всё уже придумано: как выглядеть, чего хотеть, в каком возрасте рожать, разводиться, начинать сначала, сколько зарабатывать и каким голосом просить больше. Город умеет продавать готовую личность в красивой упаковке. Покупаешь её — и получаешь социальное одобрение в подарок.

Проблема начинается позже, когда обнаруживаешь: упаковка есть, а жизни внутри всё меньше.

Женщина может быть успешной, ухоженной, замужней, узнаваемой, правильно одетой — и всё равно жить добычей. Добыча не определяется уровнем дохода. Это внутренняя позиция, в которой чужой взгляд важнее собственного ощущения. Она прячется, заранее сдаёт границы, угадывает желания окружающих и надеется, что за безупречное поведение её не выгонят с праздника жизни.

Охотница знает свои цели. Замечает риск. Бережёт ресурсы. Выбирает стаю. Умеет остановиться, попросить, отказаться, потребовать, уйти и пережить чужое недовольство. Ей тоже страшно. Просто страх больше не сидит в кресле водителя.

Злость для неё не плохой характер, а сигнализация. Очень часто злость первой сообщает правду: сюда нельзя; со мной так нельзя; это моё; я устала; я не хочу; я хочу другого. Если навсегда выключить сирену ради удобства окружающих, вместе с ней отключаются датчики.

Удобство долго кажется выгодной стратегией. За него хвалят. Удобную девочку любят учителя, родственники, начальники и мужчины, которым нужна женщина без собственного шума. Она не требует слишком многого, всё понимает, входит в положение и умеет красиво проглотить обиду.

Награда приходит быстро: «Какая ты взрослая», «Какая мудрая», «С тобой так легко».

Счёт приходит позже.

Ты перестаёшь понимать, чего хочешь. Любая просьба кажется претензией. Отказ требует длинной объяснительной записки. Чужое раздражение ощущается как доказательство твоей вины. Ты отлично считываешь настроение всех людей в комнате и не замечаешь собственное.

Прекрасный исполнитель может навсегда остаться прекрасным исполнителем. В какой-то момент нужно топнуть ногой. Чтобы топнуть, нужно разозлиться. Чтобы разозлиться, требуется внутреннее разрешение на злость.

У меня этого разрешения долго не было.

Зато я добывала его маленькими кусками: на улице с микрофоном, в редакции, перед камерой, в разговорах, где хотелось исчезнуть. Внутреннее «можно» не пришло ко мне торжественной делегацией. Я выращивала его действием.

Как выглядит городская Дикая

Городская Дикая может сбросить балетки и залезть на дерево, потому что именно сейчас ей хочется залезть на дерево. Ей не требуется сначала представить лица всех прохожих и провести внутренний референдум.

Она может на свидании сказать мужчине правду: «Я не люблю готовить» или «Я хочу, чтобы обо мне заботились». После этого мужчина вправе ответить как угодно. Её задача — не обеспечить нужную реакцию. Её задача — не подменить себя удобной версией ради этой реакции.

Она разрешает себе чувствовать. Злиться на близких. Иногда злиться на собственных детей. Уставать. Отдыхать. Быть слабой и нуждаться в помощи. Чувство не становится преступлением только потому, что кому-то рядом оно неудобно.

У неё нет цензора между чувством и признанием этого чувства. Она сразу знает: я голодна, злюсь, устала, хочу. Между желанием и действием остаются выбор, последствия и границы других людей. Свобода — не отсутствие саморегуляции. Это отсутствие стыда за сам факт своего желания.

Городская Дикая не спрашивает разрешения у воображаемых запретов. Реальные границы она готова услышать.

Она входит в помещение и не пытается заранее угадать, сколько места ей позволено занять. Садится туда, где ей удобно, если место свободно. Начинает разговор. Смотрит людям в глаза. Если окажется, что сюда нельзя садиться, ей об этом скажут. Чужое «нет» не унижает её и не превращает в самозванку. Это просто граница, с которой можно работать.

Она хорошо знает себя и умеет пользоваться одеждой. Одежда бывает удовольствием, языком, защитой, иногда оружием. Дикая знает правила достаточно хорошо, чтобы нарушать их осознанно. У неё есть право выглядеть идеально. И право быть неидеальной.

В ресторане она спокойно говорит, что ей принесли не то блюдо. Ошибка не является личным оскорблением. Ошибиться может каждый. Неуважение — другое дело. Тогда она обозначает границу: «Мне неприятно. Пожалуйста, не разговаривайте со мной так».

На скучной встрече она остаётся присутствующей. Задаёт один настоящий вопрос, предлагает свой поворот темы или спокойно слушает, не изображая восторг. Когда ей есть что сказать, входит в разговор, не дожидаясь идеальной паузы: «Я здесь перебью» или «Секунду, я договорю мысль». Неприятную тему останавливает прямо: «Мне не хочется это обсуждать».

Я долго искала такое состояние в разговоре. Обычно меня бросало между двумя полюсами: либо меня совсем нет, либо меня слишком много. Ноль процентов — сижу, молчу и ущемляюсь. Сто процентов — перебиваю, говорю ярко и занимаю собой всё пространство, чтобы точно не исчезнуть.

Мои желанные шестьдесят пять процентов звучат так: я здесь, я влияю на разговор, и мне незачем всё время доказывать своё существование.

На работе Дикая просит возможности, называет цену, спорит, защищает идею и признаёт: «Этого я не знаю». Она не боится разделить славу, если работала команда. Ей не нужно красть чужой вклад, чтобы подтвердить собственную ценность.

Она говорит: «Мне это не подходит», «Я не согласна», «Я бы хотела, чтобы было так», «Мне это неинтересно», «Я не позволю так со мной разговаривать». Уходит, когда понимает, что переговоры бесполезны. Встреча с медведем в лесу — плохое место для мастер-класса по аргументации.

При этом она никого не унижает. Роли людей могут различаться, достоинство — нет. Официант, начальник, ребёнок, муж, водитель, помощница находятся в разных точках социальной системы, но ни одна точка не даёт права обращаться с человеком как с существом второго сорта.

Свободу Дикой часто называют избалованностью, вседозволенностью, сложным характером, ленью или высокомерием. Людям трудно понять, как можно столько себе разрешать, если они сами годами выпрашивают разрешение на отдых, голос, яркую одежду и собственное мнение.

Иногда ты действительно оказываешься динозавром в курятнике. Можно всю жизнь пригибаться, пытаться убедительно кудахтать и извиняться за размер. А можно выйти из курятника и найти других динозавров.