Она встала резко, почти рывком, так что табуретка скрипнула по полу. Подошла к окну — яблоня за стеклом качнулась от ветра, три красных плода качнулись тоже, как подвешенные на невидимых нитях, — и провела пальцем по внутренней стороне стекла, от верхнего края до нижнего. На стекле остался след — чёрный, жирный, как сажа, хотя пальцы у неё были чистыми. Илья Петрович невольно подался вперёд, разглядывая полосу, которая медленно, но заметно таяла, словно испарялась в воздухе.
— Хочешь, покажу, что я вижу? — повернулась Клавдия к нему, и в глазах её мелькнуло что-то острое, почти испытующее. — Только сиди смирно, не дёргайся. И не кричи. Договорились?
Илья Петрович кивнул. Руки его, лежащие на столе, дрожали мелкой дрожью, но он не стал их прятать — не было сил притворяться. Клавдия подошла к нему, встала за спиной, и он почувствовал исходящий от неё запах — не трав, не воска, а чего-то сухого, старого, как пожелтевшие страницы книги, которую не открывали много лет. Она положила ладони ему на виски — пальцы у неё оказались холодными, шершавыми, с распухшими суставами, — и что-то зашептала.
Слова были незнакомыми, гортанными, без ритма, похожие на обрывки древнего языка. Илья Петрович не понял ни одного, но внутри него, под рёбрами, что-то откликнулось — тупой, короткой болью, как удар тока.
— Не сопротивляйся, — шепнула Клавдия ему в ухо, и голос её звучал отдалённо, будто она говорила с другого конца длинного коридора. — Просто смотри.
Он посмотрел на стол — и сначала ничего не изменилось. Те же банки, та же кружка, тот же заварник. Потом, на границе зрения, замерцало — будто воздух над остывшим чаем пошёл рябью. Он моргнул, и рябь стала гуще, чётче. Из углов, из-под печки, из щелей между половицами поползли тонкие, как волосы, нити. Они поднимались вверх, извиваясь, переплетаясь, и каждая была чуть различима — чёрная, матовая, без блеска, как паутина, которую плетут не пауки.
— Смотри на яблоню, — сказала Клавдия, не убирая рук.
Он перевёл взгляд на окно. Сквозь стекло, которое за секунду до этого было чистым, он увидел, как от каждого из трёх красных плодов отходит по нити — тонкой, почти прозрачной, но явственной, — и эти нити тянутся вверх, в небо, и теряются где-то в облаках. А от самой яблони, от её корявого ствола, от корней, уходящих в землю, поднимались десятки других нитей — серых, толстых, похожих на канаты, — и они уходили в землю, сквозь пол, сквозь фундамент, в глубину, откуда пахло сыростью и чем-то сладковатым.
— Они везде, — прошептал Илья Петрович, и голос его сорвался.
— Везде, — подтвердила Клавдия. — Теперь посмотри на себя.
Он опустил глаза — и замер. От его собственной груди, из той самой точки, куда она тыкала пальцем минуту назад, тянулась нить. Толстая, туго натянутая, почти белая, в отличие от других, — и уходила она не в потолок и не в пол, а в стену, на север, туда, где находился районный морг. И на конце этой нити, далеко, за пределами видимого, пульсировал тусклый, тёплый свет, как от лампочки, которая вот-вот перегорит.
— Что это? — спросил он, не в силах оторвать взгляд. — Что это значит?
Клавдия убрала руки, и видение исчезло мгновенно — нити пропали, воздух стал обычным, на стекле не осталось следа, только яблоня за окном качалась под ветром. Илья Петрович резко выдохнул, будто его держали под водой и отпустили.
— Это значит, — сказала Клавдия, садясь напротив и наливая себе ещё чаю, — что ты привязан, Илья Петрович. К тем, кто лежит у тебя в морге. К тем, кто идёт. И они чувствуют тебя так же, как ты чувствуешь их. Нить не рвётся просто так. Её можно только перерезать. Или отпустить. Выбирай.
Она пододвинула к нему блюдце с окурками и положила рядом старый, ржавый перочинный нож, который достала из кармана куртки.
— Но сначала скажи: ты хочешь знать правду до конца? Или ты хочешь забыть и уехать, как будто ничего не было? Потому что если выберешь второе — я дам тебе отвар, ты выпьешь, и утром не вспомнишь ни этого дома, ни меня, ни нитей. Но если выберешь первое — ножом придётся пользоваться. И не по верёвкам.
Она посмотрела ему в глаза, и Илья Петрович понял: она не шутит. Ни одна жилка на её лице не дрогнула. Он перевёл взгляд на нож — лезвие было сточено почти до основания, но рукоять хранила отпечатки тысяч пальцев, истёртая, тёплая на вид, живая. И, не задумываясь, он протянул руку и взял его.
Глава 5
Клавдия достала свечу из ящика кухонного стола — не из того, где лежали ложки и вилки, а из нижнего, задвинутого глубоко, прикрытого старой газетой. Свеча была чёрной, толстой, почти с кулак, с оплывшими боками, застывшими потёками, похожими на сталактиты. Фитиль торчал криво, обугленный на конце, будто её уже зажигали — и не раз. Клавдия поставила свечу в центр стола, на перевёрнутое блюдце, и чиркнула спичкой. Пламя вспыхнуло не сразу — фитиль зашипел, закоптил, выпустил тонкую струйку чёрного дыма, и только потом занялся ровным, дрожащим огнём.
— Смотри на огонь, — сказала она, садясь напротив и складывая руки на коленях. — Не щурься. Глаза расслабь, как будто смотришь вдаль. Не пытайся разглядеть что-то конкретное. Просто смотри.
Илья Петрович перевёл взгляд на пламя. Сначала оно было обычным — жёлтым в середине, синим у самого фитиля, с лёгким оранжевым ореолом по краям. Огонь дрожал от сквозняка, чуть колебался, отбрасывая на стены длинные, покачивающиеся тени. Секунды шли, а ничего не происходило. Он уже хотел спросить, сколько это будет длиться, когда Клавдия заговорила снова — и голос её пришёл откуда-то сбоку, хотя она сидела прямо перед ним.
— Я вижу нити затылком, — сказала она, и в голосе её появилась та странная, отстранённая интонация, которую он уже слышал, когда она шептала слова перед его лицом. — Ты так не умеешь, не научился ещё. Поэтому гляди через свечу. Огонь — это линза. Он показывает то, что спрятано за светом.
Илья напрягся, но тут же вспомнил её слова про расслабленные глаза. Он выдохнул, опустил плечи, позволил взгляду расфокусироваться — и мир вокруг поплыл. Края предметов размылись, стол, стены, банки на подоконнике превратились в расплывчатые пятна, и только свеча осталась резкой, чёткой, сияющей точкой в центре всего. Пламя замерцало, вытянулось вверх, и вдруг в нём что-то изменилось — цвет стал глубже, насыщеннее, синева у фитиля разлилась вниз, и оттуда, из самой сердцевины огня, начали выползать тени.
Сначала просто тени — как от пальцев, поднесённых к пламени. Потом они стали гуще, плотнее, и Илья Петрович понял: он видит нити. Они тянулись от его рук — от запястий, от пальцев, от тыльной стороны ладоней — тонкие, чёрные, шевелящиеся, как щупальца медузы. Они расходились в разные стороны: одни уходили в пол, просачиваясь сквозь доски, другие — в стены, третьи — в потолок, где терялись в темноте под самой крышей. Нити были разной толщины: одни — почти невидимые, тонкие, как паутинка, другие — толще, сантиметра в полтора, тугие, натянутые, с едва заметной пульсацией. Илья насчитал десятки. Может, сотни.
Он попытался пошевелить рукой — и нити на мгновение дрогнули, но не порвались, а только слегка ослабли, будто резиновые.
— Это те, кого ты видел за двадцать лет, — сказала Клавдия, и голос её доносился словно из-под воды — приглушённый, тягучий. — Все, кто лежал у тебя на столе, кого ты закрывал в холодильной камере, кого оформлял и отправлял на последний путь. Они к тебе привязаны. Ты — последний, кто их видел в этом мире, кто касался их кожи, кто закрывал им глаза. Они ждут, пока ты вспомнишь их. Каждого. По имени.
Илья Петрович почувствовал, как в груди сжимается холод — не страх, а что-то более древнее, первобытное, то самое чувство, которое он испытывал в детстве, когда впервые остался один в тёмной комнате. Ему захотелось отдёрнуть руки, встать, выбежать из этого дома, но тело не слушалось — нити держали его, не давая пошевелиться, не больно, но настойчиво, как будто сотни невидимых рук держали его за запястья и плечи.
Он перевёл взгляд в центр — туда, где из свечи тянулась самая толстая нить. Она шла от его груди, та самая, белая, почти светящаяся, которую он видел раньше, — но сейчас он заметил, что от неё ответвляется другая, чёрная, как смоль, уходящая за окно. И на конце этой чёрной нити, прикреплённое к ней, будто на леске, висело лицо.
То самое. Из воды. Из холодильной камеры. Лицо, которое он вытащил из затопленного подвала три дня назад, вскрыл, зашил и убрал в камеру, а потом увидел открытые глаза. Оно висело в воздухе за окном, за стеклом, призрачное, почти прозрачное, но с чёткими чертами: впалые щёки, серая кожа, закрытые глаза — сейчас закрытые, — и капли воды на волосах, хотя за окном было сухо.
— Видишь его? — спросила Клавдия.
— Да, — выдавил Илья, и голос его прозвучал чужим, тонким, как у подростка.
— Он не как другие. — Клавдия говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Обычные мёртвые просто ждут, чтобы их вспомнили, чтобы их отпустили. Они тянутся, но не требуют. А этот пришёл не просто так. У него задание. Кто-то или что-то отправило его к тебе. Он — связной.
Свеча дрогнула, пламя качнулось в сторону, и лицо за окном на мгновение проступило ярче — Илья Петрович увидел, как веки шевельнулись. Не открылись, а именно шевельнулись, будто человек под ними пытался проснуться, но не мог.
— Кто его отправил? — спросил он, не отрывая взгляда от окна.
— Узнаешь, если решишь пойти до конца. — Клавдия щёлкнула пальцами — резко, сухо, как удар хлыста. — Всё. Довольно на сегодня.
Свеча погасла мгновенно, будто кто-то задул её изнутри. Чёрный дымок тонкой спиралью поднялся к потолку и растаял. Илья Петрович моргнул — и нити исчезли, лицо за окном пропало, яблоня стояла как стояла, ветер качал три красных плода. Всё стало обычным, серым, будничным, как до того.
Но от пальцев до локтей бежали мурашки — холодные, мелкие, непроходящие. Он потёр руки, но мурашки не унимались, словно тысячи маленьких иголочек кололи кожу изнутри.
— Что теперь? — спросил он, поворачиваясь к Клавдии. В голосе его слышалась хрипотца, но он уже не пытался казаться спокойным.
Клавдия собрала свечу — убрала обратно в ящик, прикрыла газетой, задвинула стол. Потом села напротив, отпила остывшего чая, поморщилась и поставила кружку на стол.
— Теперь ты выбираешь, — сказала она. — Я показала тебе, что вижу. Ты сам увидел нити. Сам увидел его. Это не галлюцинация, Илья Петрович, и не сон. Ты не мог такое придумать, потому что ты не знал про нити до сегодняшнего утра. Значит, они есть. Значит, есть и он. И значит, есть то, что за ним стоит. Теперь вопрос: ты хочешь вытащить его из своей камеры и из своей головы — или хочешь, чтобы он вытащил тебя?
Илья Петрович долго молчал. Смотрел на свои руки, которые больше не дрожали, но всё ещё чувствовали ту странную, чужую тяжесть — будто на них лежали тысячи невидимых нитей. Он вспомнил глаза в холодильнике, вспомнил надпись мелом, вспомнил холодную сырость морга и жёлтый свет лампы над секционным столом. Вспомнил, как он вытаскивал того человека из воды — синего, мёртвого, с открытым ртом, в котором застряла водоросль. И как потом, спустя сутки, он открыл камеру, чтобы проверить, — и увидел глаза, которые смотрели на него.
— Я не могу так жить, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не могу больше заходить в морг и бояться, что там кто-то есть. Не могу бояться собственных рук. — Он поднял глаза на Клавдию. — Что делать?
Клавдия посмотрела на него долго, пристально, и в её выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай. То, что я скажу дальше, ты не расскажешь никому. Ни жене, если есть, ни начальнику, ни священнику. Это знание не для чужих ушей, потому что от него сходят с ума. Ты готов?
Илья Петрович кивнул.
— Завтра в полночь ты вернёшься в свой морг, — сказала Клавдия, и голос её стал жёстким, будто сталь. — Возьмёшь с собой этот нож и чёрную свечу, которую я тебе дам. И ты откроешь камеру, в которой лежит он. Ты вызовешь его — по имени, которое я скажу. И ты спросишь: кто тебя послал. Он ответит. Но ты не должен смотреть ему в глаза, Илья Петрович. Как только он откроет их — ты зажги свечу и режь нить. Ту, что от тебя к нему. Режь, не думая, не колеблясь. Если замешкаешься — он уйдёт не один. Он заберёт тебя с собой.
Она подвинула через стол перочинный нож. Лезвие тускло блеснуло в утреннем свете.
— Ты всё ещё хочешь пойти до конца?
Илья Петрович взял нож. Пальцы сомкнулись на рукояти, и он почувствовал, как дерево, тёплое от её рук, отдаёт ему невидимое тепло.
— Хочу, — сказал он.
Клавдия медленно, с трудом поднялась, достала из шкафа вторую чёрную свечу — такую же толстую, с оплывшими боками, — завернула её в тряпицу и протянула ему.
— Тогда запоминай имя. Только один раз скажу, и больше никогда не повторю, даже если будешь умолять. Слушай.
Она наклонилась к нему через стол, почти коснувшись лбом его лба, и прошептала одно слово — короткое, гортанное, тягучее. Илья Петрович почувствовал, как оно оседает в нём, как ввинчивается в память, оставляя там след, который уже нельзя стереть.
— Запомнил? — спросила она, отстраняясь.
— Запомнил, — ответил он. И понял, что никогда не забудет.
Глава 6
Клавдия не мешкала. Сказав последнее слово, она словно отключила в себе ту медленную, созерцательную старуху, что сидела напротив него за столом, и включила другую — собранную, жёсткую, привыкшую к решениям, которые не терпят отлагательств. Она накинула тот же болоньевый плащ поверх куртки, но теперь он показался Илье не просто старой одеждой, а чем-то вроде брони — выцветшей, потрёпанной, но надёжной. Переобулась в ботинки на липучках, чёрные, разношенные, с затоптанными каблуками, — левый был перемотан той же синей изолентой, что и сапог. На секунду задержалась у зеркала, висящего в прихожей, поправила пучок, который и так держался крепко, и только потом взяла сумку.
Сумка была старой, кожаной, с облезшей краской и потёртыми углами, — такие носили в восьмидесятых. Внутрь она уложила три банки, предварительно завернув каждую в старую газету, — Илья Петрович заметил, что делала она это с неожиданной осторожностью, будто банки были не со странными корешками, а с чем-то взрывоопасным. Сверху легла чёрная свеча, которую Клавдия достала из того же ящика, и, помедлив, она добавила пригоршню советских пятаков — штук десять, не меньше, — которые ссыпались в карман сумки с сухим звоном, похожим на шуршание сухих листьев.
— Поехали, — сказала она, уже стоя в дверях, и в голосе её не было ни вопроса, ни сомнения. — Не люблю холод. Но раз пришёл — значит, надо.
Она вышла из дома не оглядываясь, и Илья Петрович услышал, как за их спинами дверь сама притворилась — с тем же долгим, протяжным скрипом, что и калитка. Он шагнул следом, и на мгновение ему почудилось, что дом выдыхает — с облегчением или сожалением, он не понял.
Машина стояла там же, где он её оставил, — старенький «УАЗ» с помятым крылом и пыльным стеклом. Клавдия уселась на переднее сиденье, аккуратно пристроив сумку на коленях, и застегнула ремень, хотя машина едва ли могла разогнаться до опасной скорости. Илья Петрович сел за руль, завёл мотор — движок чихнул, закашлялся, но завёлся, — и они тронулись.
Ехали молча.
Улица за окном была пустой — октябрьский день клонился к полудню, но небо оставалось серым, низким, будто натянутым над самым городом. Дома стояли одинаковые, деревянные, с покосившимися заборами и редкими огоньками в окнах. Кое-где сушилось бельё на верёвках — серые простыни, выцветшие до прозрачности, колыхались на ветру, как флаги сдавшихся крепостей. Илья Петрович смотрел на дорогу, но краем глаза видел, как Клавдия время от времени прижимает ладонь к стеклу — не к своему, а к боковому, со стороны пассажира, и что-то шепчет. Губ она почти не разжимала, но Илья слышал шипение — тихое, ритмичное, похожее на шум воды в трубах. Иногда она проводила пальцем по стеклу, и на нём оставался тот же чёрный, жирный след, что и на кухонном окне, — но через секунду след исчезал, будто его стирали изнутри.
Они выехали на трассу. За окнами потянулись поля — пустые, сжатые, с редкими стогами сена, которые издалека казались могильными холмами. Илья Петрович молча вёл машину, стараясь не думать о том, что у него в кармане лежит чёрная свеча и ржавый нож, а в голове звучит имя — то самое, которое она прошептала ему на ухо. Имя прилипло к языку, к нёбу, к гортани, и он боялся произнести его даже мысленно, потому что чувствовал: оно не просто слово. Это ключ. Или призыв.
Они проехали мост через речку — мелкую, заросшую камышом, с мутной водой, отражающей серое небо. Илья Петрович мельком глянул в зеркало заднего вида и отвёл взгляд. Ему показалось, что на заднем сиденье, прямо за Клавдией, лежит тень — не чёткая, не оформленная, а просто сгусток темноты, который не должен там быть. Он тряхнул головой, но тень не исчезла.
— Клавдия Ивановна, — начал он, и голос его дрогнул, — вы не чувствуете…
Она резко обернулась. Повернулась всем корпусом, опершись рукой о спинку сиденья, и уставилась на заднее сиденье — не на пустое место, а именно на тот угол, где Илья видел тень. Глаза её сузились, узкие ладони вцепились в обивку, и она замерла, будто прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, а потом она медленно повернулась обратно, села ровно и положила руки на сумку.
— Кто там? — спросил Илья, сжимая руль так, что побелели костяшки. Он уже не смотрел на дорогу — смотрел в зеркало, где тень всё ещё лежала, вроде бы не двигаясь, но пульсируя на границе зрения.
— Никого, — ответила Клавдия, и голос её был ровным, даже чересчур ровным, как у человека, который старается не выдать себя. — Показалось, кто-то сел. Но нет.
Она солгала. Илья Петрович, привыкший за двадцать лет считывать ложь по глазам, по дыханию, по миллиметровым движениям век, понял это сразу. Пальцы Клавдии сжались в кулак — сухие, с узлами на суставах, — и она спрятала руки под плащом, но слишком поздно. Кто-то сел. Она видела. И не сказала, чтобы он не вылетел на встречную полосу.
Илья Петрович перевёл взгляд на дорогу, но руль держал крепко, а нога на педали газа дрожала. Он не спросил, кто именно сидит сзади. Он боялся ответа.
Остаток пути — километра три, не больше — они проехали в полной тишине, нарушаемой только шумом мотора и завыванием ветра в щелях. Клавдия больше не прижимала руку к стеклу и не шептала. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, и только когда машина затормозила у знакомого серого здания морга, она повернулась к нему и сказала:
— Он сел, Илья Петрович. Тот самый. Тот, кого мы едем встречать. Он знает, что мы приедем. И он не один. Теперь ты видишь, как я? Только не оборачивайся. Выходи из машины и не оборачивайся, пока не войдём внутрь. Если обернёшься — увидишь его лицо, и тогда он откроет глаза раньше времени. А нам нужно, чтобы он открыл их только там, на столе.
Она открыла дверцу, взяла сумку и вышла из машины, не оглядываясь. Илья Петрович заглушил мотор и, нащупав в кармане куртки холодный нож и шершавую тряпицу со свечой, сделал глубокий вдох. За спиной, на заднем сиденье, кто-то тихо, едва слышно, вздохнул — так, что волосы на затылке встали дыбом.
Он не обернулся. Он вышел и захлопнул дверцу, громко, чтобы не слышать больше этого вздоха.
Глава 7
Морг встретил их тишиной. Не той обычной, рабочей тишиной, к которой Илья Петрович привык за двадцать лет, — а другой, плотной, вязкой, будто воздух здесь застыл и превратился в желе. Свет в коридоре горел тусклый, одна лампа мигала через раз, и от этого тени на стенах то удлинялись, то сплющивались, создавая иллюзию движения там, где его не было.
Илья Петрович достал ключи — руки его дрожали, но он справился с замком со второго раза. Дверь открылась с привычным лязгом, и он шагнул внутрь, чувствуя за спиной Клавдию, которая двигалась бесшумно, как тень.
— Свет не включай, — шепнула она, когда он потянулся к выключателю. — Только тот, что горит. Ему нужен полумрак.
Он убрал руку и пошёл по коридору, ориентируясь по бледному прямоугольнику окна в конце — там, где начинался кабинет, а за ним — холодильная камера. Каждый шаг отдавался эхом, гулким и пустым, и Илья Петрович слышал, как за спиной тихо позвякивают банки в сумке Клавдии.
Они миновали кабинет. Илья Петрович взглянул на стол — бумаги лежали ровно, сдвинутые на два пальца. Он помнил, как оставил их вчера, и сейчас они лежали точно так же. Только одна деталь изменилась: на столе, поверх серых бланков, лежала монета. Пять копеек. Советских. Такая же, как в ведре у калитки.
Он остановился, хотел спросить, но Клавдия коснулась его локтя — лёгким, почти невесомым касанием — и покачала головой.
— Не трогай. Оставь. Это плата за вход. Он уже знает, что мы пришли.
В конце коридора — дверь в холодильную камеру. Тяжёлая, металлическая, с круглым окошком, за которым чернела тьма. Илья Петрович провёл пальцем по холодной поверхности ручки и замер. Из-за двери доносилось едва слышное гудение — не моторов, а что-то другое, низкочастотное, почти за пределами слышимости, отчего заныли зубы.
— Открывай, — сказала Клавдия. — Только не спеши. Сначала зажги свечу. Поставь её на порог. Когда пламя выровняется — тогда войдёшь.
Илья Петрович, повинуясь, достал из кармана чёрную свечу, завёрнутую в тряпицу. Развернул — пальцы слушались плохо, будто окоченели. Достал зажигалку, щёлкнул. Пламя сначала заметалось, почти погасло, но потом схватилось за фитиль и разгорелось — ровно, без копоти, синим язычком в самой сердцевине.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: