Дом Белой Луны

Фома лежал в грязи, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон. Перед глазами плыли разноцветные круги. Он попытался подняться, но руки и ноги не слушались — тело всё ещё помнило удар. С трудом, цепляясь за корягу, он встал на колени и посмотрел туда, где только что стоял Атила.

Там не было ничего.

Только чёрная вода и медленно оседающий пепел. Несколько хлопьев, лёгких и серых, ещё кружились в воздухе, но и они таяли, растворялись в тумане.

— Атила... — прошептал Фома, и его голос был чужим, хриплым.

Никто не ответил.

Он опустил голову и зажмурился. Ещё один. Ещё один друг, союзник, почти брат по несчастью — ушёл в болото, как уходили все, кто вставал рядом с ним. Рагнар погиб в Вольном Лагере. Атила погиб здесь. Их смерти ложились на плечи тяжёлым, невыносимым грузом, и даже вампирское бессмертие не спасало от этой боли. Фома чувствовал, как внутри что-то сжимается — не сердце, его давно не было, но нечто иное, более древнее и тёмное, то, что составляло самую суть его существа. То, что Гадар называл душой вампира.

Он медленно поднял руку и коснулся амулета.

Трещина затягивалась. Прямо на глазах, словно нехотя, края трещины сближались, сплавлялись, и чёрное железо снова становилось монолитным. Через несколько мгновений амулет был как новенький — ни царапины, ни следа. Он даже не нагрелся. Он был холоден, как всегда. Проклятый. Неуязвимый. Живой.

Фома опустил руку. Бессилие — вот что он чувствовал. Не слабость, нет. Кровь крысы ещё теплилась где-то в глубине его существа, поддерживая физические характеристики. Но бессилие. Абсолютное, глухое, беспросветное. Он был заперт. Заперт в клетке, которую сам на себя надел, и цена за побег — смерть того, кто попытается его освободить. Смерть друга. Смерть союзника.

Он сидел в грязи и смотрел в серое небо. Долго. Минуту, две, десять. Потом поднялся. Выпрямился. Лицо его, скрытое капюшоном, было неподвижно, как маска. Только глаза горели — красным, голодным, яростным огнём. Они не угасли. Даже сейчас. Даже после всего.

Фома развернулся и пошёл обратно.

Он выбрался из тростниковых зарослей и ступил на каменную дорожку. Его походка изменилась. Он больше не шёл, ссутулившись, не глядел в землю. Он шёл прямо, твёрдо, и его босые ступни ступали по склизким плитам с той особой, хищной грацией, которая была свойственна ему до того, как он надел амулет. Стражники, стоявшие у дорожки, почувствовали это первыми. Они переглянулись, и их длинные уши — заострённые, торчащие в стороны — дрогнули, как у зверей, учуявших опасность. Они не знали, что изменилось в этом рабе. Но чуяли. Чуяли, что перед ними больше не жертва.

Виго стоял на своём обычном месте, скрестив руки на груди. Его единственный глаз следил за приближающимся Фомой с тем же выражением, с каким смотрят на интересный, но потенциально опасный экспонат. Когда Фома остановился в шаге от него, Виго чуть склонил голову набок.

— Живой, — констатировал он. — А где второй?

— Мёртв, — ответил Фома. Его голос звучал глухо, ровно, без эмоций. — Слушай меня, Виго. Мне нужна встреча с Люкой.

Глаз Виго дрогнул. Бельмо, как всегда, осталось неподвижным, но живой зрачок расширился. На лице надсмотрщика промелькнула тень — не испуга, но острого, почти болезненного любопытства.

— С Люкой? — переспросил он, растягивая имя Древнего, словно пробуя его на вкус. — С Древним Люкой? Откуда ты знаешь это имя?

— Это не важно, — отрезал Фома. — Так ты мне поможешь или нет?

Виго помолчал. Он перекатывал что-то во рту — не то проклятие, не то невысказанный вопрос. Потом его губы растянулись в знакомой кривой усмешке.

— Здесь всё имеет свою цену, — произнёс он. — Ты уже понял это, я вижу. Встреча с Древним — это дорого. Очень дорого. У тебя есть чем платить?

Фома не колебался.

— У меня есть бутылка крови серийного убийцы.

Повисла тишина. Такая глубокая, такая плотная, что, казалось, даже туман замер на месте. Виго уставился на Фому, и его единственный глаз расширился. Потом он расхохотался — коротко, хрипло, недоверчиво. Его смех прозвучал в болотной тишине неестественно громко, и стражники за его спиной вздрогнули.

— Кровь серийного убийцы? — переспросил Виго, отсмеявшись. — Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? Ты, раб, в грязном балахоне, у которого нет ничего, кроме собственной шкуры? Ты, наверное, ещё не знаешь, но бутылка крови серийного убийцы здесь стоит целое состояние. Ты можешь купить не только встречу с Люкой. Ты сможешь купить себе свободу.

— Тогда сними с меня этот амулет, — потребовал Фома.

Виго отступил на шаг и покачал головой. Его усмешка стала шире, но в ней появилось что-то новое — не презрение, а скорее оценивающий, холодный интерес.

— Ты что, меня за дурака держишь? — произнёс он. — Ты мне ещё ничего не принёс. Сначала — товар. Потом — разговор.

Фома помолчал. Он смотрел в глаза Виго — в один живой и один мёртвый — и видел, что спорить бесполезно. Надсмотрщик был прав. Слова здесь ничего не стоили. Только кровь. Только сила. Только власть.

— Тогда жди здесь, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

И побежал.

Он развернулся на месте и рванул по каменной дорожке с такой скоростью, что стражники не сразу опомнились. Босые ступни застучали по плитам, разбрызгивая болотную жижу. Полы чёрного балахона взметнулись за спиной, словно вороньи крылья. Фома бежал, и его фигура, стремительная, хищная, врезалась в туман, как нож в масло.

— Стоять! — крикнул один из стражников и вскинул алебарду.

Но Виго, стоявший поодаль, лениво махнул рукой.

— Пусть бежит, — бросил он. — Далеко не уйдёт. С амулетом-то.

Стражи опустили оружие и проводили беглеца равнодушными взглядами. Действительно — куда он денется? С проклятым амулетом на шее, без магии, без оружия, в сердце враждебных Болот? Крокодилы сожрут, людоеды поймают, или сам вернётся, поджав хвост. И то, и другое устраивало.

Фома бежал.

Дорожка змеилась под ногами, то уходя под воду, то всплывая из неё цепочкой скользких, замшелых плит. Он перепрыгивал через трещины, огибал коряги, торчавшие из топи, словно гнилые зубы. Его лёгкие, которым не нужен был воздух, работали ровно и бесшумно. Сердце, которого не было, не билось. Но внутри, под амулетом, под слоями холода и отчаяния, горел огонь. Огонь надежды. Или ярости. Или того и другого вместе.

Вот та коряга, похожая на скрюченную руку. Вот покосившийся факел с умирающим зелёным пламенем. Вот поворот, где на него напал первый крокодил. Дорога была знакомой — он выучил её наизусть, каждый камень, каждую кочку, — и всё же каждый раз, когда он бежал по ней, Болота словно менялись. Туман сгущался в одном месте и расступался в другом. Вода поднималась выше или, наоборот, отступала, обнажая илистое дно. Болота жили своей жизнью, и эта жизнь была враждебна всему, что осмеливалось посягнуть на их покой.

Но Фома не обращал внимания. Он бежал. Вперёд. К башне.

Она выросла перед ним из тумана внезапно, как старый, забытый страж. Чёрная, приземистая, покрытая мхом и трещинами, она стояла на границе Болот, и от неё веяло всё той же древней, неизбывной тоской. Фома вбежал внутрь, в темноту. Здесь было тихо — так тихо, что он слышал, как капли конденсата срываются с потолка и разбиваются о каменный пол. Зелёный свет факелов не проникал сквозь узкие бойницы, и лишь редкие лучи, бледные и дрожащие, пробивались сквозь пролом в своде.

Он взбежал по полуразрушенной лестнице, перепрыгивая через выщербленные ступени, туда, где в углу, за камнем, была его ниша. Две бутылки стояли нетронутыми — холодные, покрытые каплями конденсата, словно сама башня хранила их для него, ждала его возвращения.

Фома схватил первую — с кровью душегуба. Сорвал восковую печать и поднёс горлышко к губам. Кровь обожгла горло. Не в переносном смысле — она действительно была горячей, пряной, густой, как старая медовуха, выдержанная в дубовых бочках. Он пил, и с каждым глотком в его тело возвращалась сила. Мышцы, ещё минуту назад ноющие от усталости, наливались упругой, пружинистой энергией. Зрение обострялось — он вдруг начал различать каждую трещину в камнях, каждый волосок мха, каждую каплю влаги, ползущую по стене. Слух улавливал малейшие шорохи: далёкое кваканье лягушек, плеск воды у подножия башни, шипение болотного газа, выходящего из трещин в земле, и даже шорох крыльев болотного шершня, пролетевшего где-то снаружи.

Сто единиц силы. Сто единиц ловкости. Сто единиц выносливости. Всё возвращалось, пробуждалось, оживало. Он снова чувствовал себя собой — не рабом, не узником, а тем, кто убил Барона, кто поглотил Великую Сферу, кто прошёл через Котёл и выжил.

Но магия — магия оставалась глуха. Амулет по-прежнему висел на шее, по-прежнему холодил кожу, и, когда Фома потянулся внутрь себя, пытаясь нащупать знакомую тьму, интерфейс вспыхнул перед его внутренним взором тревожным красным цветом:

[Мана: 0]

[Заклинания кругов 1–6: заблокированы]

[Вампирские способности: заблокированы]

[Истинная невидимость: заблокирована]

[Вампирское обольщение: заблокировано]

[Меч Ночи: заблокирован]

[Призыв вампира: заблокирован]

[Удар Ночи: заблокирован]

[Активные эффекты: Бессмертие (сохранено). Характеристики: активны.]

Характеристики пылали. Тело снова было его собственным — сильным, быстрым, смертоносным. Амулет отнял магию, но не отнял его самого. Он снова мог драться, снова мог убивать, снова чувствовал себя хищником, а не жертвой. Пусть даже в оковах.

Фома вытер губы рукавом и взял вторую бутылку — ту, что с кровью серийного убийцы. Она была тяжелее первой, и жидкость в ней казалась почти чёрной, но когда редкий свет из бойницы проходил сквозь стекло, она отливала глубоким, рубиновым блеском. Плата. Пропуск. Ключ.

Он спрятал бутылку в складках балахона и побежал обратно.

Когда Фома вернулся, Виго стоял на том же месте, скрестив руки на груди. Он не двинулся с места за всё время его отсутствия — только перекатывал что-то во рту, не то табак, не то какое-то зелье. Трое стражей позади него переминались с ноги на ногу, и их длинные уши нервно подёргивались — они всё ещё не могли понять, что происходит. Новенькие вампиры, брошенные без присмотра, жались друг к другу и смотрели на приближающегося Фому с ужасом и надеждой.

Фома остановился в шаге от Виго. Он тяжело дышал — не от усталости, от ярости, которую с трудом сдерживал. Потом, не торопясь, запустил руку в складки балахона и извлёк бутылку. Тёмную, тяжёлую, полную густой, почти чёрной жидкости.

Виго замер.

Его единственный глаз впился в бутылку с такой жадностью, с таким голодом, что, казалось, он забыл обо всём на свете. Он медленно протянул руки и принял бутылку — осторожно, почти благоговейно, обеими ладонями, словно святыню. Поднёс к свету факела.

Жидкость в бутылке была тёмной, почти чёрной, но когда свет проходил сквозь стекло, она отливала глубоким, рубиновым блеском. Виго медленно, с видом знатока, покрутил бутылку, наблюдая, как кровь стекает по стенкам — медленно, густо, оставляя маслянистые, долго не исчезающие разводы. Его дыхание участилось. Ноздри затрепетали.

Затем он поднёс горлышко к носу. Сделал долгий, медленный вдох — не резкий, не жадный, а именно долгий, каким сомелье вдыхает аромат выдержанного вина. Его глаз прикрылся. Лицо, обычно циничное и неподвижное, на мгновение разгладилось, утратило свою обычную кривую усмешку.

— Не может быть... — прошептал он. — Ноты страха... — он снова вдохнул, — гнева... отчаяния... И что-то ещё. Что-то тёмное, глубокое. Это не простой убийца. Это мастер.

Он открыл глаз и уставился на Фому с новым выражением — смесью уважения, жадности и острого, почти болезненного любопытства.

— Где ты это взял? — спросил он.

— Не важно, — повторил Фома. — Ты получил плату. Теперь снимай амулет.

Виго вздохнул. Он спрятал бутылку в один из многочисленных карманов своего кожаного дублета — бережно, аккуратно, словно это был не карман, а сейф, — и посмотрел на Фому. В его взгляде читалось нечто новое. Не презрение. Не насмешка. Скорее — сожаление.

— Этого я сделать не могу, — сказал он.

— Что? — Фома шагнул вперёд, и стражники за спиной Виго мгновенно вскинули алебарды. Виго жестом остановил их.

— Я обещал тебя освободить, — произнёс он спокойно. — И я обещал организовать встречу с Люкой. Свободен. Можешь идти на все четыре стороны. Ты больше не раб. Я своё слово держу. Но снять амулет может только Древний. Я — не Древний. Я — надсмотрщик. Полезный, нужный, но не Древний.

Фома молчал. Его красные глаза, горящие под капюшоном, прожигали Виго насквозь.

— Ты обещал, — повторил он глухо.

— Я обещал свободу, — возразил Виго. — И ты её получил. — Он помолчал, потом добавил мягче: — Иди к баракам. Жди. Вечером за тобой придут и отведут к Люке. Я это тоже обещал. И я сделаю.

Фома смотрел на него ещё несколько долгих, мучительных секунд. Потом развернулся и пошёл.

Его свобода была иллюзией. Амулет оставался на шее — холодный, тяжёлый, проклятый. Но он сделал первый шаг. Он договорился. Он купил себе шанс — не за деньги, не за золото, а за кровь. И теперь оставалось только ждать.

Виго проводил его взглядом, и в этом взгляде — впервые за всё время — промелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может быть, на любопытство. Или на осторожность. Кто ты такой, странный раб? Откуда ты знаешь Люку? Откуда у тебя кровь серийного убийцы? И почему, во имя Белой Луны, я тебя не чувствую?

Фома вернулся в барак. Пустой. Молчаливый. Тот самый, где ещё вчера сидел Атила. Где ещё сегодня утром они пожимали друг другу руки, обещая выбраться вместе. Где сейчас на лежанке, на том самом месте, где спал бывший кузнец, валялся пучок гнилой соломы.

Он сел на свою лежанку, откинулся к холодной стене и закрыл глаза. Перед его внутренним взором всё ещё стояла картина: Атила взлетает в воздух, пронзённый молнией, и падает в болото обугленным поленом. Ещё одно лицо в галерее мёртвых. Ещё одно имя, которое он прошепчет, когда придёт время мстить.

Но сейчас нужно было ждать. Ждать вечера. Ждать встречи с Люкой. Ждать шанса.

Он открыл глаза и уставился в темноту. Тьма внутри него ответила тем же.

Вечер ещё не наступил. Но он обязательно наступит. А с ним — и продолжение пути.

Глава 4

Вечер наступил незаметно — так же, как наступает всё в Болотах: серое небо стало тёмно-серым, потом чёрным, и только зеленоватое свечение факелов за стенами барака напоминало о том, что мир за пределами этой клетки всё ещё существует. Фома сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и слушал тишину. Она была неполной — где-то капала вода, где-то скреблись крысы, где-то вздыхали Болота, — но внутри барака стояла именно тишина, та особенная, давящая, какая бывает только в месте, где умерла надежда.

Лязгнул засов. Дверь отворилась, и в проёме возник Виго. Он был один, без обычного конвоя, и вид у него был усталый. За его спиной, в зеленоватом свете, маячили двое новеньких — те самые юнец со светлыми волосами и жилистый мужчина с седыми висками. Их первый день на болотах закончился. И это было видно по их лицам.

Юнец вошёл первым и рухнул на лежанку, даже не разбирая, где чья. Его светлые волосы, ещё утром бывшие чистыми, теперь свалялись в грязные сосульки, лицо осунулось, а глаза — те самые глаза, что утром горели животным ужасом, — потухли. Он просто лёг и уставился в стену. Жилистый держался лучше, но и он двигался как сломанный голем — медленно, тяжело, через силу. Он опустился на лежанку Атилы, даже не заметив, что занимает место мёртвого, и закрыл глаза.

Виго обвёл барак взглядом, задержался на Фоме, но ничего не сказал. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

И время остановилось.

Никогда ещё минуты не тянулись так медленно. Фома сидел, не шевелясь, и каждая капля, срывающаяся с потолка, каждый вздох новеньких, каждый шорох соломы отдавались в его сознании с преувеличенной, почти мучительной отчётливостью. Время в Болотах вообще текло иначе, но здесь, в бараке, оно превращалось в вязкую, тягучую патоку. Час казался вечностью. Два часа — двумя вечностями. Новенькие забылись тяжёлым, голодным сном, и их дыхание — неровное, с присвистом — сливалось с дыханием болот за стеной.

Фома не спал. Он слушал. Он ждал.

И вот, когда, по его ощущениям, миновала полночь — хотя кто мог знать наверняка в этом проклятом месте, где не было ни солнца, ни луны, ни звёзд, — за дверью послышались шаги. Не обычные, ленивые шаги стражи, а другие — чёткие, размеренные, уверенные. Шаги того, кто привык повелевать, а не подчиняться.

Лязгнул засов. Дверь отворилась.

На пороге стоял Виго. Но не один.

Рядом с ним, чуть позади, возвышалась фигура, которую Фома сразу, безошибочно распознал как высшего вампира. Это был не просто вампир — это был аристократ ночи, существо, стоящее неизмеримо выше и рабов, и надсмотрщиков.

Он был высок и статен — на голову выше Виго, — и его фигура, облачённая в длинный, до пят, плащ из плотной чёрной ткани, напоминала не человеческий силуэт, а некое хищное изваяние. Плащ был подбит тёмно-алым шёлком, и при каждом движении вампира ткань переливалась, словно живая кровь струилась по изнанке. Воротник плаща был высоким, жёстким, и из него, как из оправы драгоценного камня, выступала бледная, словно выточенная из мрамора голова. Лицо вампира было длинным и узким, с аристократической, почти женственной красотой — высокие скулы, тонкий, с лёгкой горбинкой нос, безупречно очерченные губы. Кожа его была белее алебастра, и на висках проступала тонкая сетка тёмных вен. Глаза — глубоко посаженные, с багровыми зрачками, горящими мягким, но отнюдь не добрым светом, — смотрели на мир с выражением спокойного, всеобъемлющего превосходства. Уши его, длинные и заострённые, были не такими грубыми, как у стражей, — они были изящнее, тоньше, и кончики их чуть подрагивали, словно ловили не только звуки, но и мысли. На его груди, на цепочке из чёрного железа, висел знак Белой Луны — тот же, что украшал ворота цитадели, но более изысканный, более древний. В руке он держал не алебарду, не меч — тонкий, чёрный жезл, увенчанный небольшим, тускло мерцающим кристаллом.

Рядом с ним Виго, всегда казавшийся Фоме угрожающим и значительным, выглядел как деревенский мясник рядом с королевским посланником.

— Меня зовут Ален, — произнёс вампир, и его голос был именно таким, каким ему и полагалось быть: низким, бархатным, обволакивающим, с лёгкой, едва уловимой вибрацией, от которой почему-то холодело в груди. — Я помощник Юверина. Правая рука Владыки Дома Белой Луны. — Он сделал небольшую, но многозначительную паузу, давая Фоме осознать вес этих слов. — Виго сообщил мне, что ты ищешь встречи с Древним Люкой. Какое у тебя к нему дело?

Фома поднялся с лежанки. Он стоял перед Аленом — грязный, в рваном балахоне, босой, с проклятым амулетом на шее, — но его осанка была прямой, а взгляд твёрдым. Он не стал кланяться. Не стал опускать глаза.

— А где сам Люка? — спросил он. — Я буду говорить только с ним.

Лицо Алена не изменилось, но в багровых глазах промелькнуло нечто — не гнев, не раздражение, а скорее холодная, оценивающая усмешка.

— Древние не встречаются с низшими, — произнёс он с той же бархатной, почти ласковой интонацией. — Ты можешь передать всё, что хотел сказать, мне. Я передам. Слово в слово.

— Нет, — отрезал Фома. — Это послание — только для Люки. Я не могу доверить его никому другому.

Улыбка Алена стала чуть шире, но от этой улыбки повеяло таким холодом, что даже новенькие, спавшие на лежанках, заворочались во сне, словно почувствовали неладное.

— А я могу, — произнёс он всё тем же мягким голосом, — прямо сейчас бросить тебя в нашу тюрьму. Ты слышал о нашей тюрьме? Нет? Я расскажу. Это не барак. Это не болото. Это место, где время течёт иначе. Где темнота такая густая, что ей можно подавится. Где ты будешь вспоминать те счастливые деньки, когда ты был просто рабом и ел раз в неделю крыс, — как самые светлые моменты своей жизни.

Он замолчал, давая Фоме прочувствовать каждое слово.

— И я ведь могу это сделать прямо сейчас, — продолжал Ален почти дружелюбно. — Просто кивнуть страже — и ты исчезнешь. Навсегда. Никто не вспомнит о тебе. Никто не спросит. Ты — никто. Раб. Пыль. Крысиный корм.

Фома молчал. Он смотрел в багровые глаза Алена и лихорадочно соображал. Он не мог сказать правду. Правда — пароль «Солнце не щадит никого» — была единственной ниточкой, связывающей его с Люкой, с Гадаром, с заговором против Юверина. Если он выдаст её сейчас, она обесценится. Ален мог быть кем угодно — правой рукой Юверина, шпионом, предателем. Доверять ему было нельзя. Но и настаивать на личной встрече с Люкой значило вызвать ещё больше подозрений. Он уже и так сказал слишком много. Нужно было выкручиваться.

И он начал врать.

— У меня был древний запечатанный свиток, — произнёс он, и его голос, ровный и спокойный, не дрогнул. — Свиток для Люки. И в подарок ему — бутылка с кровью серийного убийцы. Но на меня и на мой караван напали людоеды. Караван захватили. Свиток отобрали. А бутылку с кровью… — он выдержал короткую, почти незаметную паузу, — бутылку с кровью у меня отобрал Виго.

Тишина, наступившая за этими словами, была оглушительной.

Виго, стоявший чуть позади Алена, замер. Его единственный глаз расширился до такой степени, что, казалось, вот-вот выкатится из глазницы. Бельмо, как всегда, осталось неподвижным, но живой зрачок дрожал, как у загнанного зверя. Он открыл рот, потом закрыл. Его лицо, обычно сохранявшее циничное, насмешливое выражение, теперь отражало чистый, незамутнённый ужас. Он явно не ожидал такого поворота. Он думал, что раб будет просить, унижаться, может быть, предложит ещё что-нибудь, но он не ожидал, что раб, этот странный, нечитаемый раб, сдаст его с потрохами. Прямо перед Аленом. Прямо перед помощником Юверина.

Ален медленно повернул голову. Его движение было плавным, почти змеиным. Багровые глаза уставились на Виго, и в них больше не было ни бархата, ни мягкости. Только холод. Только пустота. Только древний, бездонный голод.

— Виго, — произнёс он, и имя надсмотрщика прозвучало как хруст ломающейся кости. — Где бутылка?

Виго судорожно сглотнул. Его рука, дрожа, потянулась к карману дублета. Он вытащил бутылку — ту самую, тёмную, тяжёлую, — и протянул её Алену. Его пальцы тряслись так, что стекло звенело.

— Мастер Ален, — забормотал он, и его голос, обычно хриплый и уверенный, стал тонким, заискивающим, каким-то смазанным, — я… я как раз собирался… После встречи… Я хотел передать эту кровь вам. Лично вам. Как только всё закончится. Я бы никогда…

— Хватит!

Голос Алена хлестнул, как удар бича. Виго осёкся на полуслове. Его челюсть задрожала, и длинные клыки — те самые, что ещё утром скалились в усмешке, — жалко блеснули в свете факелов. Он выглядел сейчас не как надсмотрщик, не как хозяин положения, а как пойманный с поличным воришка. Как раб, которого застали за кражей хозяйского ужина.

Ален, не сводя с него взгляда, чуть повысил голос — ровно настолько, чтобы его услышали за дверью:

— Стража!

Дверь распахнулась почти мгновенно. Двое стражников — те самые, что стояли снаружи, — вошли и замерли, ожидая приказа. Их лица были бесстрастны, но глаза выдали их: они видели гнев помощника Юверина и не хотели оказаться на месте Виго.

— Взять его, — произнёс Ален, кивнув на надсмотрщика.

— Мастер, прошу! — вскрикнул Виго, но было поздно.

Стражники подошли к нему с двух сторон. Тот, что слева, грубо вывернул ему руку за спину. Тот, что справа, сорвал с пояса надсмотрщика связку ключей. Виго не сопротивлялся — он был опытным вампиром, он знал, что сопротивление только ухудшит его участь. Он только смотрел на Алена, и в его единственном глазу читалась мольба. Мольба, смешанная с пониманием. Он знал, куда его ведут. Он знал, что это конец.

— Ты ведь знаешь закон, Виго, — произнёс Ален почти ласково. — Вся кровь принадлежит Древним. Вся. До последней капли. А ты попытался утаить. Украсть. Присвоить то, что тебе не принадлежит. — Он помолчал, потом махнул рукой. — Уведите.

Стражники выволокли Виго из барака. Его сапоги проскребли по каменному порогу, и ещё несколько секунд из коридора доносились его шаги — неровные, спотыкающиеся, — а потом всё стихло. Дверь осталась открытой, и в проёме колыхался зеленоватый туман Болот.

Ален не смотрел ему вслед. Он смотрел на бутылку.

Он поднёс её к свету факела — медленно, благоговейно, словно в его руках была не бутылка с кровью, а величайшая драгоценность мира. Свет проходил сквозь тёмное стекло, и жидкость внутри отливала глубоким, рубиновым блеском. Ален покрутил бутылку, наблюдая, как кровь стекает по стенкам — густо, медленно, оставляя маслянистые разводы. Его тонкие пальцы, унизанные перстнями с тёмными камнями, поглаживали стекло с почти чувственной нежностью. На его лице — на этом аристократическом, бесстрастном лице — проступило выражение, какого Фома ещё не видел. Это было не просто удовольствие. Это было блаженство. Словно он держал в руках не кровь, а саму вечность. Словно все сокровища мира — золото, самоцветы, древние артефакты, магические сферы, — всё это было ничем по сравнению с тем, что он сейчас держал.