Две калитки
— Звонили.
— Ты отвечал?
Он пожал плечами.
— Вот именно. А теперь мы время тратим, чтобы у тебя вообще что-нибудь осталось.
После их ухода квартира стала чужой ещё до продажи. Егор ходил из комнаты на кухню, открывал холодильник и закрывал. На столе остался лист, которым ему разрешили пользоваться. Номер телефона был дописан шариковой ручкой. Он несколько раз набирал цифры Надежды Викторовны, стирал и снова смотрел на лист.
Она ведь предупреждала. Про работу, деньги, платежи. Теперь придётся рассказать всё сразу, и в её молчании он заранее слышал разочарование. Оно представлялось страшнее Аркадия: тот был чужой, его мнение не требовалось сохранять.
На следующий день пришёл Виктор Сергеевич.
Он говорил мягче. Сел на кухне, попросил воды, поблагодарил. Полистал бумаги и долго покачивал головой. При нём Егор впервые смог немного расслабиться.
— Тебя, конечно, запустили, — сказал он. — Никто не объяснял, как жить-то.
Это было похоже на понимание.
Виктор Сергеевич предложил выход. Квартира большая для одного, расходы тянут вниз. Если продать сейчас, можно погасить обязательства и приобрести жильё проще. Какое именно жильё, он не уточнял. Произносил слово «дешевле» так, будто речь шла о соседнем магазине, где тот же хлеб стоит на пять рублей меньше.
— А если не продавать?
Виктор Сергеевич убрал бумаги в папку.
— Тогда я даже не знаю, чем тебе помочь.
Несколько дней в квартире появлялись люди. Они открывали окна, трогали стены, заглядывали под раковину. Одна женщина сказала, что здесь всё менять. Мужчина, приехавший с ней, постучал по подоконнику и поморщился. Егор сидел на диване, подняв ноги, чтобы не мешать проходить, и слушал, как оценивают его жизнь.
Ему запомнился ещё один покупатель, молодой, с аккуратной бородой. Тот прошёл по комнате, заглянул в кухню и спросил:
— А чего так дёшево?
Виктор Сергеевич ответил за Егора:
— Срочная продажа. Человеку нужно переезжать.
После этих слов покупатель начал торговаться.
Потом Егора возили подписывать документы. В помещениях стояли кулеры с водой, на столах лежали одинаковые ручки на цепочках. Люди обращались к нему по имени и отчеству и просили подтвердить то, чего он не понимал целиком. Он всякий раз думал, что сейчас нужно задать вопрос. Но сзади ждал Виктор Сергеевич, документы уже были приготовлены, а очередная подпись должна была сделать страшную историю короче.
Егор подписывал.
Одна сотрудница задержала его взгляд.
— Вы условия понимаете?
Он кивнул слишком быстро.
— Меня всё устраивает.
Она ещё секунду смотрела на него. Виктор Сергеевич сказал что-то о запланированном переезде. Женщина вернулась к бумагам.
Той ночью Егор почти не спал. Собирал вещи, потом разбирал собранное, потому что находил нужное внизу. Несколько раз открывал шкаф. Там ещё пахло старым мылом. В дальней части лежал женский шарф, тонкий, серо-голубой, с бахромой. Он не знал, носила ли его мать или шарф появился позже, но положил в пакет с одеждой.
Перед рассветом выключил телевизор. В наступившей тишине было слышно, как вода проходит по трубам. Вверху кто-то вставал на работу: звякнула чашка, сдвинули стул. Квартира продолжала жить обычной жизнью, и это казалось неправильным.
Он сел на полу возле стены, где остался светлый прямоугольник от телевизора, и впервые попытался посчитать всё сам. Деньги от продажи, вычеты, расчёты, остаток. На бумаге получалось одно, в банковском приложении другое. Часть платежей была подписана непонятными словами. Ему захотелось позвонить Виктору Сергеевичу и попросить объяснить ещё раз.
Вместо этого он положил телефон экраном вниз.
К утру в дверь позвонили. Приехали новые хозяева с рулеткой и пакетом продуктов. Женщина извинилась, что рано. Мужчина спросил, всё ли вывезено. Егор сказал: «Почти».
Телевизор они спустили вдвоём с Виктором Сергеевичем. Одеяло пришлось взять с дивана. Пока Егор подтыкал угол, женщина измеряла кухонный шкаф. Потом положила на стол хлеб.
У подъезда он обнаружил ключ в ладони.
И только в автобусе до Липового Яра, когда город уже кончился и за стеклом потянулись склады, понял, что квартира действительно продана. Раньше это было действие в бумагах, которое кто-нибудь ещё мог остановить. Теперь остановить было некому.
Автобус трясся. Телевизор занимал соседнее место, и кондукторша велела оплатить багаж. Егор протянул деньги, получил два билета и сложил их вдвое. За окном лежала весенняя земля: тёмная, сырая, почти пустая. На дальнем поле стоял одинокий трактор. Егор смотрел на него, пока тот не превратился в чёрную точку.
Впереди у него был домик, который он видел только на фотографии.
Глава 5
Десять соток тишины
До участка они шли вдоль канавы. Продавец шагал быстро, коротко притоптывая по рыхлому краю дороги. Егору было неудобно: телевизор он оставил возле магазина под присмотром продавщицы и теперь думал, не мешает ли тот покупателям. Мужчина из объявления уверял, что здесь никто чужое не тронет.
Его звали Леонид. На куртке над левым карманом белела полоска, где прежде была нашивка. Он рассказывал о дороге, соседях, воде и автобусах, почти не поворачивая головы.
— У нас село, участки при домах. Личное хозяйство можно держать, в документах увидишь. Народ по привычке дачами зовёт. Кто на лето приезжает, кто насовсем. Магазин круглый год. Свет есть. Печь нормальная.
— А вода?
— Колонка вон там. Видишь синее? Летом шланг кинуть можно, договоришься. У меня здесь никто давно не жил.
Калитка не открылась. Леонид приподнял её за нижнюю перекладину, толкнул коленом и впустил Егора во двор. Трава была мокрая. Несколько прошлогодних стеблей достали ему до груди. От крыльца к воротам тянулась узкая вытоптанная дорожка, вероятно, после недавних покупателей.
Дом оказался меньше, чем на фотографии. У него была одна комната, крохотная кухня и холодные сени с прибитой к стене полкой. На полке лежали пустая банка, клубок верёвки и пожелтевшая пачка семян. Под потолком висела лампочка без абажура.
Леонид открыл ставни. Стекло изнутри покрылось мелкими светлыми пятнами — там, где снаружи прилипли засохшие листья. В углу стояла печь, белёная до половины. Возле топки виднелась чёрная борозда.
— Это не дымит, — сказал Леонид, проследив за взглядом. — Дверцей царапнули. Смотри.
Он провёл пальцем по штукатурке, показал чистую подушечку. Егор кивнул.
Мебель оставляли. Диван, стол, два стула — один без спинки, кухонный шкаф. В шкафу нашлись кастрюля и алюминиевый ковш. От вещей пахло дачей, как представлял её Егор: прошлогодними газетами, мышами и сухим деревом. Он почувствовал странное облегчение. В этих запахах не было ни кредитной карты, ни знакомого подъезда, ни людей, которые каждый день напоминали, что он что-то сделал неправильно.
— Зимой тут как? — спросил он.
— С печкой тепло. Дрова нужны, естественно.
Естественность дров Егор осмыслил только осенью.
За домом росли две яблони. Одна почти горизонтально протянула ветку над кустами. Дальше начиналась густая поросль, за которой угадывался забор. Соседний участок был аккуратнее: старые грядки, сарай, небольшой дом с зелёными наличниками. Окна закрыты.
— Здесь кто?
— Петрович. Наездами. Рукастый мужик. Если что с печью — спросишь.
Леонид проверил время.
— Ну что, смотреть будешь ещё? Я на смену опоздаю.
Егор стоял посреди двора и пытался представить себя здесь. Представилось, как поставит телевизор у окна и ляжет на диван. Остальное можно было сделать потом.
Оформление заняло несколько дней. Леонид привёз документы, человек в городской конторе объяснял назначение подписей, девушка у окна приёма спросила телефон. Егор замечал подробности, которые не помогали понимать: скол на краю стола, белую нитку на чужом рукаве, детский рисунок возле принтера. В этот раз его никто не запугивал. Можно было остановиться и разобраться. Но привычка соглашаться оказалась сильнее облегчения.
После покупки и последних расходов у него осталось немногим больше ста шестидесяти тысяч.
Он пересчитал деньги дважды, часть положил на карту, часть завернул в старую футболку и спрятал в шкаф. Получилось два запаса. Из-за этого казалось, что денег больше.
В день окончательного переезда шёл мелкий дождь. Вещей было мало, и перевозчик, согласившийся подбросить от остановки, спросил, всё ли это.
— Пока всё, — ответил Егор.
Он сказал «пока», чтобы у человека не возникло ненужного мнения о нём.
Телевизор встал на перевёрнутый ящик. Удлинитель дотянулся до розетки, но за окном плохо ловилась антенна. Полчаса Егор переставлял её, поворачивал, держал за проволоку. На одном канале появилось изображение, на другом вместо лиц тянулись цветные полосы. Когда удалось настроить третий, он испытал гораздо больше удовлетворения, чем от завершённой покупки.
Вечером он впервые приготовил еду на новой кухне. Электрическая плитка долго пахла пылью. Вода в кастрюле закипала неравномерно, пузырями с одной стороны. Егор насыпал макарон, потом открыл банку тушёнки. Крышку выбросил в ведро, которое нашёл в сенях. Ведро было без дна, и крышка звякнула о пол.
Он постоял, глядя вниз, потом рассмеялся.
Здесь можно было ошибиться, и никто об этом не узнавал.
Пока ел, за окном окончательно стемнело. Дождь постукивал по подоконнику. В городской квартире свет от фонаря попадал в комнату даже сквозь занавеску; здесь стекло сделалось совершенно чёрным. Егор несколько раз подходил к нему, закрывал лицо ладонями и пытался увидеть двор. В темноте стояли яблони. Дальше ничего не было видно.
Он принёс одеяло, лёг на диван и стал смотреть передачу, в которой люди выбирали дорогой дом у моря. Женщина в белых брюках ходила по просторной кухне и говорила, что ей не нравится цвет шкафов. Егор смотрел без зависти. У неё были свои сложности, у него свои. Неприятнее было думать, что утром нужно опять идти к колонке.
Спать оказалось холодно. Он натянул носки, укрылся курткой и пообещал себе разобраться с печью завтра. Но утром выглянуло солнце, дом быстро нагрелся, и печь перестала казаться необходимой.
Он вышел на крыльцо с кружкой растворимого кофе.
За забором кричали птицы. На соседней улице кто-то завёл машину, затем двигатель удалился. С мокрых ветвей падали отдельные тяжёлые капли. Перед Егором лежала земля, за которую он заплатил. Целых десять соток. Он не представлял, много это или мало, но звучало внушительно.
Присев на ступеньку, он поставил кружку рядом и заметил муравья, который тащил по доске мёртвого комара. Комар цеплялся крыльями за древесные волокна. Муравей останавливался, менял направление и опять тянул. Егор наблюдал за ним довольно долго. Потом допил кофе и вернулся в дом, потому что начиналась передача.
До полудня никто не позвонил.
К вечеру он понял, что здесь можно провести целый день и ни разу не услышать своего имени.
Глава 6
Лето без погоды
Лето началось с того, что Егор перестал запирать калитку. Она всё равно не закрывалась нормально: нужно было приподнимать, как показал Леонид. Он решил, что пока сойдёт, и поставил изнутри старую лопату поперёк прохода.
Лопату Егор обходил каждый раз, возвращаясь из магазина. Иногда ругался на неё. Убрать и починить калитку в его рассуждениях были двумя разными делами, и ни до одного не доходила очередь.
Магазин стоял возле автобусной остановки. Рядом с дверью росла сирень, под которой валялись пластиковые крышки и две старые шины. Внутри пахло хлебом, стиральным порошком и колбасой. За прилавком работала Татьяна, полная женщина с короткими волосами. Узнав Егора, она перестала спрашивать, нужен ли пакет.
— Опять макароны?
— А что?
— Ничего. Помидоры свежие привезли.
Он посмотрел на цену и взял банку горошка.
Татьяна пробивала покупки неторопливо. У кассы стояла тетрадь с фамилиями. Егор спросил однажды, что это.
— Долги, — сказала она. — Тебе не надо.
Он кивнул так, будто с готовностью соглашался с хорошим советом.
Вначале покупки ещё доставляли удовольствие. Можно было выбрать печенье, купить йогурт, иногда мороженое. Он приносил продукты, выкладывал на стол и смотрел, как заполняется пустой дом. В холодильнике постепенно скапливались открытые банки. Если появлялся неприятный запах, Егор выбрасывал ту, которая стояла ближе, и считал вопрос решённым.
Дни были похожи, но он замечал это редко. Просыпался, когда в комнате становилось слишком жарко. Перекладывал подушку к другому концу дивана, чтобы солнце не светило в лицо. Включал телевизор. Ел то, что оставалось со вчерашнего дня, либо ставил кастрюлю. Между рекламами ходил в туалет за домом, потом возвращался, обязательно прихватив с кухни что-нибудь ещё.
Носки он сушил на гвозде возле окна. Когда гвоздь выпал, положил их на подоконник. Стирку откладывал, пока не находилось ничего чистого. Тогда наливал воду в таз, сыпал порошок и долго мял одежду руками, сердясь на то, сколько сил требует обыкновенная футболка. После стирки несколько часов болела спина: таз стоял низко.
Однажды в телевизоре показывали передачу о людях, живущих без денег. Они строили дома из земли и рассказывали, как отказались от ненужного потребления. Егор посмотрел вокруг, на облупленный шкаф и таз под столом, и почувствовал, что его жизнь тоже могла бы считаться каким-то выбором. От этой мысли стало легче.
Он даже решил, что горожане зря тратят силы на работу. Здесь тихо, еда недорогая, никому ничего не нужно доказывать.
На следующий день сломался электрический чайник.
Пришлось идти за новым, потом возвращаться к колонке, потому что вода кончилась. У колонки стояла женщина в мужской клетчатой рубашке. Она набирала воду в два больших бидона и поглядывала на Егора.
— Ты Леонидов дом купил?
— Да.
— Я Галина. Через два от тебя. Сливы у тебя там хорошие. Только вырезать всё надо.
— Ага.
— Могу секатор дать.
Егор представил, как нужно будет идти за секатором, спрашивать, чем резать, отдавать обратно, благодарить. Его собственные сливы висели где-то в колючей глубине участка, и до сих пор он не испытывал в них нужды.
— Потом займусь, — сказал он.
— Потом у них уже поросль в окно полезет.
Галина закрыла кран, взяла бидоны и ушла. Он ждал, пока она скроется за поворотом, хотя мог давно набирать воду.
В июле почти каждый день слышались чужие голоса. Соседи приезжали на выходные, заводили триммеры, ругались из-за шлангов. Иногда жарили мясо. Запах перебирался через забор, ложился на подоконник и мешал есть макароны. Егор выходил во двор, прислушивался. Люди смеялись, передавали кому-то хлеб, звали детей. Он стоял несколько минут и возвращался.
Серёга позвонил в середине месяца.
— Ты где пропал?
— На даче.
— Круто. А городская что?
Егор помолчал.
— Продал.
— Серьёзно? За сколько?
— Да так.
Серёга захотел приехать. Егор сказал, что пока негде разместиться: ремонт. Это слово пришло само. Он говорил о ремонте уверенно, описывал будущую кухню и обещал позвать, как закончит. После разговора некоторое время сидел с телефоном, не зная, почему ему так тяжело. Никакого ремонта он не собирался делать.
В августе случился сильный дождь. Вода начала капать возле печи. Сначала редко, потом быстрее. Егор поставил тарелку. Капли били по дну с чистым звуком, и он прибавил телевизор, чтобы не слышать. Когда тарелка наполнилась, вылил воду на крыльцо и поставил обратно. К ночи пришлось взять кастрюлю.
Наутро крыша высохла. Кастрюля осталась стоять.
Деньги он доставал из разных запасов. Сначала тратил с карты. Потом, когда смотреть на остаток стало неприятно, взял наличные из шкафа. Футболка, в которую они были завёрнуты, теперь лежала неровно, и он всякий раз поправлял её так, чтобы свёрток выглядел толще.
Однажды Татьяна спросила:
— Ты нигде не работаешь, что ли?
Егор почувствовал знакомое раздражение.
— Сейчас нет.
— А дальше как?
— Посмотрим.
Она не стала продолжать, но он несколько дней выбирал для магазина время, когда у кассы было побольше людей.
К концу августа высокая трава легла в разные стороны. Сливы начали падать. Те, что лежали на открытом месте, Егор подбирал и ел, вытирая о футболку. До остальных нужно было добираться через заросли. Однажды он взял ведро, дошёл до дерева, поцарапал руку и решил, что пока хватит того, что у дорожки.
Ведро осталось возле ствола. Осенью в нём почернела вода и плавали утонувшие осы; Егор проходил мимо до самого снега.
А пока лето продолжалось. Тепло держалось до позднего вечера, и дом не требовал ничего, чего нельзя было отложить.
Егор засыпал под работающий телевизор. Иногда просыпался среди ночи от чужого смеха в студии и на несколько мгновений не понимал, кто находится с ним в комнате.
Потом узнавал голоса, поворачивался к стене и спал дальше.
Глава 7
Печь, которую надо кормить
Первые холода вошли в дом снизу. Егор заметил это однажды утром, когда поставил босые ноги на пол. Воздух ещё был тёплым, а доски под ступнями — ледяными, будто ночью дом приподнимали и подсовывали под него мокрую простыню.
Он стал спать в носках. Потом достал второе одеяло и поставил электрический обогреватель, который нашёл в сенях. Тот гудел, пах пылью и за целый день мог нагреть только угол возле дивана. Стекло у окна оставалось мокрым.
Когда принесли квитанцию за электричество, Егор долго смотрел на цифры. Он уже знал, что платить нужно. Это знание не делало платёж приятнее.
Дрова он покупал в конце октября. Татьяна дала номер, по которому ответил раздражённый человек. Спросил, какой объём, какие нужны, сухие ли. Егор не знал, что ответить, и сказал: «Обычные». Человек объяснил, что обычных дров не бывает, есть разные.
— Мне топить, — сказал Егор.
На том конце помолчали.
— Это я догадался.
Машина приехала через три дня. Дрова вывалили у ворот, перекрыв дорожку. Пока водитель разворачивался, Егор пытался понять, много привезли или мало. В кузове количество выглядело значительнее. Ему выписали бумажку, взяли деньги и посоветовали убрать под крышу.
К вечеру он перенёс примерно четверть. Брал по одному полену, потом понял, что нужно складывать на руку. Кора засыпалась в рукав, цеплялась за воротник. От непривычной работы становилось жарко. Он снял куртку, остался в тонкой кофте и через полчаса промёрз, хотя всё ещё таскал.
Под крышей места не хватало. Леонид хранил в сарае ржавую сетку, куски шифера, пустые бутылки и какие-то ящики. Чтобы поставить дрова, нужно было сначала вынести всё это. Егор сдвинул вещи к дальней стене, порезал палец о край железа, долго искал пластырь. Остальную кучу накрыл плёнкой.
Ночью пошёл дождь. Утром плёнка лежала в канаве.
Он смотрел на потемневшие дрова и чувствовал себя обманутым. Кем именно, сказать было трудно.
С печью помог мужчина с соседней улицы, которого прислала Татьяна. Звали его Анатолий. У него не хватало двух верхних зубов, но улыбался он часто и совершенно не стеснялся этого. Осмотрел топку, проверил дымоход, показал, на что смотреть перед растопкой. Егор слушал внимательно и запомнил гораздо больше, чем когда ему объясняли платежи: здесь результат можно было почувствовать кожей.
— За печью следить надо, — сказал Анатолий. — Она сама о себе не скажет.
— Я понимаю.
— Ну и хорошо. Позовёшь, если не разберёшься. Только позовёшь, а не будешь геройствовать.
Он отказался от денег, взял чай и две конфеты из жестяной банки. Егор предложил ещё, но Анатолий сказал, что ему к своим пора.
Эта фраза потом долго стояла в голове. К своим. В ней было обозначено место, существующее без дополнительных объяснений.
Впервые нормально протопив, Егор почувствовал счастье. Тепло расходилось медленно. Сначала стало хорошо стоять у печи, потом перестали мёрзнуть руки за столом. Стена у изголовья дивана осталась холодной, и он отодвинул от неё подушку. По комнате разошёлся сухой запах нагретой штукатурки.
Он сел на пол, прислонился к печному боку и уснул раньше обычного.
Проснулся ночью. В комнате было тепло и тихо. Телевизор показывал без звука. На экране мужчина ехал в машине по чужому освещённому городу. Егор поднялся, выключил аппарат и перенёс подушку обратно. В темноте чувствовалось присутствие большой тёплой вещи, которую он сам заставил работать.
Но к утру тепло уходило. Дрова требовались снова. Каждый день.
С водой было хуже. До колонки нужно было идти через два переулка. Летом дорога казалась короткой; теперь на ней лежала вязкая глина, которая увеличивала вес сапог при каждом шаге. Егор сначала носил воду в ведре, потом купил две канистры. Одна постоянно била по колену. Чтобы удержать обе, приходилось останавливаться и менять руки.
Он научился наливать в чайник только нужное количество. Мыть посуду сразу, пока еда не присохла. Сохранять немного воды с вечера, потому что утром выходить особенно не хотелось. Эти навыки не складывались для него в какую-то общую науку. Он просто делал так, как оказалось легче.
В конце ноября уехала Галина. Постучала в окно, позвала наружу и оставила пакет яблок.
— Подмёрзли немного, но на кашу пойдут. Ты печь проверял?
— Проверял.
— Смотри за собой. Зимой здесь пусто.
Она хотела сказать что-то ещё, но посмотрела на мокрую дорожку, на поленницу под рваной плёнкой и только вздохнула.
— Телефон запиши. И Татьяна если что знает, как меня найти.
Егор записал.
Когда Галина ушла, он занёс яблоки в дом. Одно сразу разрезал: под кожицей мякоть стала прозрачной. Он откусил, сморщился, выбросил. Остальные оставил в пакете у окна. Через неделю пришлось выбросить весь пакет; на подоконнике остался липкий след.
Осень закончилась без заметного события. Просто однажды глина подмёрзла, и идти к колонке стало легче. Вечером выпал снег. Телефон сообщил о каком-то городском празднике, но здесь весь праздник состоял в том, что снег скрыл мусор и кривые доски у ворот.
Егор смотрел в окно. В доме напротив светились два окна. На следующей улице ещё одно. Остальные дома стояли тёмными.
Он пересчитал оставшиеся дрова. Не целиком, только прикинул. Результат не понравился, и пересчитывать точнее он не стал.
Глава 8
Когда телевизор молчит
Снег менял расстояния. Остановка, магазин, колонка — всё оставалось на прежнем месте, но путь между ними становился отдельным делом, к которому нужно было собраться. Егор научился смотреть на улицу, прежде чем одеваться. Если ветер гнал снег поперёк двора, он сначала кипятил чайник и убеждал себя, что воды пока хватает.
Однажды не хватило.
В канистре осталось на полкружки. Он наклонил её, выжал последние капли, выпил. Потом долго стоял возле двери, держа сапоги в руках. За окном было бело и почти ничего не видно. Он чувствовал злость на человека, который должен был вчера принести воду. Злился совершенно по-настоящему, хотя этим человеком был он сам.
Тропинку пришлось расчищать лопатой. Под снегом нашлась та, которую он поставил в калитку ещё летом. Деревянный черенок отсырел, оставлял занозы. Егор копал короткими рывками. Сердце стучало в горле, дыхание горело в груди. В какой-то момент он увидел за собой ровный неглубокий проход и неожиданно обрадовался: сделал что-то, и это осталось видно.
Через час ветер занёс половину.
К Новому году снег затвердел. На нём держались следы птиц и редкие кошачьи цепочки. По вечерам село становилось синим. Егор иногда выходил на крыльцо просто посмотреть: городское небо он помнил мутным и низким, здесь звёзды висели над крышей близко, с непривычной отчётливостью.
Но стоять без дела было холодно, и он быстро уходил.
На праздник купил салат из кулинарии, колбасу и маленькую бутылку сладкого газированного вина. Татьяна спросила, приедет ли кто-нибудь. Егор ответил, что пока не знает.
Вечером вымыл тарелки, которыми пользовался редко. Нарезал хлеб, поставил колбасу, открыл салат. Увеличил громкость телевизора. Там люди сидели за большим столом, перебивали друг друга, смеялись чуть раньше, чем становилась понятна шутка. Их смех заполнял комнату достаточно убедительно, чтобы можно было не замечать вторую половину стола.
Он написал Серёге. Тот ответил фотографией: чужая квартира, ёлка, чьи-то колени возле низкого столика. Подпись: «С праздником, брат».
Егор посмотрел на фотографию и поставил большой палец вверх.
Надежде Викторовне позвонил сам. Долго слушал гудки. Когда она ответила, на заднем плане закричали дети.
— Егор! Я тебя не сразу услышала. Ты как?
— Нормально. С Новым годом.
— И тебя, родной. Где встречаешь?
Он посмотрел на окно, в котором отражался край стола.