Две калитки

— Дома.

— Один?

— Пока да. Потом, может, ребята подъедут.

Она не ответила сразу. Он испугался, что сейчас она спросит подробнее, и пожелал ей здоровья, всего хорошего, чтобы дети слушались. Быстро попрощался.

Бутылку открыл неудачно. Пена облила пальцы, попала на табурет. Он вытер рукавом. Выпил стакан, второй, почувствовал неприятную тяжесть и решил больше не пить. Салат почти не тронул. Долго выбирал фильм, потом обнаружил, что всё равно смотрит очередную концертную программу.

В печи мягко потрескивали дрова.

После полуночи кто-то запустил несколько петард возле магазина. Егор вышел на крыльцо, ожидая увидеть людей, но было далеко и темно. Небо на секунду осветилось зелёным, затем снова стало звёздным.

Он постоял, сунув руки в карманы, и вернулся.

В январе простудился. Два дня провёл под одеялом, то засыпая, то просыпаясь от сухости во рту. Пришлось заставить себя сходить за водой, пока ещё мог. Татьяна заметила, как он выглядит, дала телефон фельдшерского пункта и велела не тянуть, если хуже. Он позвонил, выслушал, что делать и когда обращаться за помощью, потом лёг и некоторое время чувствовал себя менее одиноким, потому что кто-то уже знал о его температуре.

Ночью проснулся от тишины.

Погасло электричество. Перестал работать холодильник, исчезло синеватое мерцание. Сначала Егор подумал, что оглох на одно ухо: мир сделался непривычно плоским. Потом услышал ветер у карниза и понял.

На телефоне оставалось немного заряда. Он включил фонарик, нашёл свечу в кухонном ящике, поставил на блюдце. Комната в жёлтом свете выглядела старше. На стене проступили неровности, которых не было видно днём. Мимо окна дважды прошла длинная тень яблоневой ветки.

Егор лёг, но уснуть не мог. Без телевизора мысли стояли близко. Вспомнился коридор учреждения ночью: зелёная стена, дежурная лампа, запах мокрого пола. На дверях некоторых комнат висели рисунки. Он помнил, как в младшей группе по субботам прислушивались к машинам под окнами. Забирали не всех, иногда только одного ребёнка, но всякий раз несколько человек шли к окну.

Он когда-то тоже шёл. Потом научился оставаться на кровати, чтобы никто не заметил ожидания.

Егор невесело усмехнулся. Двадцать лет, собственный дом — а лежит и слушает дорогу. Ехать сюда было некому.

Егор взял телефон. В списке нашлись Галина, Татьяна, Надежда Викторовна, Серёга. Звонить среди ночи из-за того, что погас свет, было глупо. Он открыл сообщения, набрал «ты спишь?», стёр. Убрал телефон под подушку и снова посмотрел на свечу.

Свеча постепенно стала ниже. На блюдце образовалась жёлтая лужица. Он следил, как она застывает по краям, и впервые за много недель не хотел, чтобы утро наступало позднее. Утром можно было пойти в магазин. Там будет Татьяна, звякнет касса, кто-нибудь скажет, когда дадут свет.

Электричество появилось перед рассветом. Холодильник щёлкнул и загудел. В комнате зажглась забытая лампочка. Егор протянул руку, нашёл пульт и включил звук, совсем тихо.

Проспал потом почти до вечера.

В феврале денег осталось меньше половины первоначального запаса. Он объяснил себе, что зимой всегда дороже, а весной станет легче. Весна представлялась временем, когда вещи сами начнут устраиваться: потеплеет, дороги просохнут, люди вернутся, можно будет подумать о работе.

На стекле росли мутные полосы от сырости. Егор протирал их рукавом, смотрел на снег и ждал.

В марте он съездил в город. Объявление о работе нашёл на телефоне ночью: склад, смены, ничего особенного не требовалось. Собрался с вечера, вымыл обувь, положил документы. Утром добрался до остановки раньше автобуса и стоял в холодном свете, слушая, как вода подтаивает под тонким снегом.

На складе пахло картоном и пылью. Мужчина за столом спросил, где Егор работал раньше. Тот рассказал про мастерскую, сказал, что не подошёл график. Пока произносил, слышал собственную неубедительность.

— Таскать придётся, — сказал мужчина. — Не просто сидеть.

— Я понимаю.

— У нас молодые приходят, неделю посмотрят и исчезают. Ты надолго?

Егор ответил, что да. Будто теперь предстояло отработать ещё и за всех молодых, которые когда-либо уходили со склада. Мужчина выдал анкету, попросил заполнить и объяснил, куда принести её потом.

Но Егор уже успел представить первый окрик. Не тот ящик, не та подпись, опять люди будут смотреть. Прежде чем что-нибудь случилось, он устал от предстоящего стыда.

В анкете оставил несколько пустых строк. Сказал, что уточнит и вернётся. Выйдя на улицу, некоторое время стоял у стены, ожидая, что его окликнут. Не окликнули. От этого облегчение оказалось ещё и обидным: можно уйти, и никому особенно не важно, придёшь ли обратно.

До автобуса оставалось много времени. Он пошёл пешком по незнакомому району, купил пирожок, съел на ходу. В витрине магазина отражался молодой мужчина, который выглядел вполне способным жить. Куртка, телефон, документы в кармане. Ничего такого, по чему прохожие могли бы понять, что внутри нет простого порядка действий.

На автостанции увидел пожилую женщину с двумя тяжёлыми сумками. Одна порвалась возле ручки, на пол покатились яблоки. Люди обошли. Егор сначала тоже двинулся дальше, потом вернулся, поднял несколько штук и положил в другую сумку.

— Спасибо, сынок, — сказала женщина.

Он кивнул. Помог донести до автобуса, подержал, пока она забиралась. Она хотела дать яблоко, но Егор отказался слишком резко. Не потому, что не хотел. Слово «сынок» сделало обыкновенную помощь странно дорогой.

В своём автобусе сидел у окна. Сначала злился на складского человека, потом на себя, потом устал злиться. За городом снег лежал неровно, тёмные полосы земли открывались возле дорог. По мере приближения к Липовому Яру тревога уменьшалась. Там можно было закрыть дверь, включить телевизор и несколько часов не чувствовать, что опять не вернулся.

Дома анкету положил в ящик. В тот же, где лежали старые счета и ненужные памятки. У каждой бумаги была своя причина оказаться там, а вместе они составляли одно место, в которое он старался не смотреть.

Вечером вспомнил женщину с яблоками. Наклонился, собрал, донёс — и помог. Никто не спрашивал, что он умеет и где работал.

Егор полежал, глядя в потолок. Попробовал представить всю жизнь такими действиями, но не смог: их было слишком много, и он не знал, какое первым. Телевизор говорил уверенно, без заминок. Он повернул голову к экрану.

К ночи пошёл мокрый снег. За окном потемнело. Егор достал из шкафа тёплые носки, поставил возле печи сапоги и решил, что о работе снова подумает, когда дороги станут лучше.