Второй шанс

Глава 3. Следы, которых нет

Существует три способа убрать пятикомнатную квартиру. Первый: не убирать. Второй: убрать «для вида». Третий, отцовский: так, чтобы придраться было не к чему, то есть довести всё до состояния музейного зала, где экспонатам нельзя даже дышать в лицо.

Я выбрала третий.

За свои семнадцать лет я так и не поняла, зачем двум людям пятикомнатная квартира. Нас всего двое, а пространства столько, будто мы вот-вот собираемся принимать делегацию из соседнего государства. Огромная гостиная, в которой моё собственное эхо звучит увереннее меня самой. Длинный коридор, по которому в детстве я устраивала олимпийские забеги на носках, чтобы не разбудить отца. Просторная кухня, светлый зал, моя комната, родителей и секретный кабинет, запертый так наглухо, будто там хранится ядерные коды.

Иногда мне казалось, что папа купил эту квартиру не для того, чтобы в ней жить, а для того, чтобы было что показать нужным людям. Чтобы солидно. Чтобы с придыханием. Убираться в этих «хоромах» – отдельный, никем не признанный вид олимпийского спорта, где золото не светит никому.

Но сначала, как положено, надо было свериться с «конституцией».

Она висела на холодильнике с тех пор, как мне исполнилось двенадцать: лист А4, напечатанный без единой ошибки, потому что отец не терпит ошибок даже в собственных запретах. «1. Дома к 21:00. 2. Телефон включён и при себе. 3. Гостей не приводить. 4. Кабинет не трогать. 5. Лишних вопросов не задавать».

Пятый пункт я любила больше всего: он делал невозможным сам вопрос о том, какие вопросы считаются лишними.

Я переоделась в старую футболку и начала с гостиной по системе «сверху вниз, слева направо, ничего не переставлять». Переставлять здесь и правда было нечего. Диван, стеклянный стол, шкаф с посудой, которой никто не пользуется, два одинаковых торшера, купленных, кажется, по принципу «пусть будет пара». Ни детских рисунков, ни забытой на подоконнике книги, ни пледа, небрежно брошенного на кресло. Не дом, а витрина с табличкой «Жилая квартира. Руками не трогать».

На стеклянном столе стояли два хрустальных бокала. Не мои, разумеется: отец достаёт их по праздникам, то есть никогда. На дне обоих золотилась янтарная лужица, рядом в блюдце лежал окурок сигары. Вчера, пока я гуляла с Полиной, у нас, судя по всему, был гость. Пункт третий, между прочим. Но заметила я это только сейчас: вчера я вошла в квартиру и сразу ушла к себе, с головой, набитой зелёными глазами.

Воздух в комнате ещё держал запах: тяжёлый сандал, табак, дорогая кожа. Я нахмурилась. Я знала этот запах. Целый год он встречал меня в прихожей одного дома, куда я ходила по выходным и куда теперь не пойду ни за какие пряники.

Отец Данила. Абрамов-старший.

Данил вдруг оказывается в моей школе, а его отец за день до этого пьёт коньяк у нас в гостиной. Совпадение? Я в них не верю, особенно если они пахнут сандалом. Разум тут же выдвинул спасительную версию: деловые партнёры, у отца таких десятки, и все, видимо, пьют. Версия была хорошая. Тревога не ушла.

К Абрамовым отец всегда относился с трогательной нежностью. Когда прошлой осенью я впервые обмолвилась, что мы с Данилом «вроде как вместе», он посмотрел на меня как на человека, а не как на неудобную мебель. «Абрамов-младший? Хороший мальчик. Из хорошей семьи». Тогда я решила, что это забота. Потом Данил начал проверять мой телефон, «случайно» оказываться у школы, когда я собиралась в кино с Ильёй, а однажды сжал мне запястье так, что наутро там проступили четыре синяка. В июне я его бросила. Отец сказал только: «Ты совершаешь ошибку» и вышел из комнаты, как из зала суда после проигранного дела.

Телефон завибрировал раньше, чем я дошла до первого бокала. Полина.

– Докладываю обстановку, – сказала она вместо приветствия. – Данил уже выяснил у Кати, в каком ты классе и в какой кабинет ходишь. Скромно называет это интересуюсь. Я называю это разведкой.

– Ты его уже занесла в список смертников?

– Красным карандашом. А у вас кто новенький? Аня писала, что парень.

– Не Данил. Слава богу.

– Это я поняла. Кто?

Я поймала себя на том, что тяну паузу, как перед прыжком в холодную воду.

– Помнишь парня, который вчера вернул мне сумку?

В трубке стало так тихо, что я проверила, не оборвалась ли связь.

– Тот самый? – наконец прошептала Полина. – С зелёными глазами? Которого ты не догнала, не поблагодарила и даже имени не спросила?

– Теперь знаю. Максим Ковалёв. Он в моём классе.

– Максим Ковалёв, – повторила она с придыханием, с каким читают вслух названия фильмов. – Наташа, вселенная только что сыграла с тобой в поддавки.

– Это совпадение.

– Совпадения так не выглядят. Совпадения не пересаживаются за твою парту.

– Он сел за мной, а не рядом.

– Ещё лучше. Это называется держит дистанцию с расчётом.

– Полин, я убираюсь.

– Ты не убираешься, я не слышу пылесоса.

– Я вытираю пыль. Тихо. Всё расскажу при встрече.

– Запомнила. И записала, – пообещала она и отключилась.

Про бокалы и сандал я говорить не стала. Пока это была не информация, а запах. К тому же «интересуется» и «разведка» после этих бокалов звучали уже не так смешно. Я торопливо взялась за тряпку, пока Полина не перезвонила с допросом.

Вытирая подоконник, я, как всегда, наткнулась взглядом на стену над диваном. Обои там были ровные, кремовые, дорогие, но в трёх местах чуть светлее остального. Три бледных прямоугольника разного размера. Когда-то там что-то висело. Если присмотреться, в верхнем углу каждого находилась крошечная дырка от гвоздя, аккуратно заделанная шпаклёвкой. Почти незаметно. Почти.

Я обратила на них внимание лет в девять и спросила, что там было.

– Картины, – сказал отец, не поднимая глаз от газеты. – Надоели.

Одну из них я всё-таки помню: море на рассвете и двое на берегу, спиной к зрителю. «Смотри, Наташ, они ждут солнца», – говорила мама и поднимала меня на руки, чтобы я лучше разглядела. Мне казалось, солнце вот-вот выйдет из рамы.

Через год я спросила про семейный альбом. Я его помнила: толстый, с бархатной обложкой, которую было так приятно гладить ладонью.

– Потерялся.

Вот и весь разговор. Потерять можно ключи, зонт, перчатку. Но не целый альбом и не целую жизнь одного человека. Отец уже перевернул страницу, и вопрос так и остался стоять в комнате, как мебель, которую некуда поставить.

У меня нет ни одной маминой фотографии. Ни одной, это не фигура речи. В седьмом классе я перерыла всю квартиру, кроме кабинета: книги, антресоли, зимние куртки, коробки с новогодними игрушками. Итог: пыль, старые чеки и один носок непонятного происхождения. Мама исчезла из этого дома так чисто, что криминалисты прослезились бы от восторга.

Я опустилась на диван передохнуть и открыла переписку с Ильёй. Последнее сообщение от него было в июне: «Ладно, забудем». Именно так заканчиваются все хорошие дружбы, по мнению вселенной.

Я набрала: «Привет. Как ты?» Стёрла. Набрала: «Прости меня». Стёрла, слишком похоже на капитуляцию. Набрала: «Ты видел, какая у нас новенькая физичка?» Стёрла, потому что физичка у нас была не новая. В итоге я отправила стикер: кот с белым флагом в лапах.

«Доставлено».

Не «прочитано». Илья вообще всегда отвечал мгновенно или не отвечал никогда, а сегодня, судя по всему, у нас был вариант номер два. Я положила телефон экраном вниз и пообещала себе не проверять его следующие семь минут. Продержалась две.

Родительская спальня находилась напротив кухни. Я по привычке называла её родительской, хотя правильнее было бы отцовской: двенадцать лет в ней жил один человек. Кровать застелена идеально, без единой складки. Вторая половина тоже, только на ней ни разу не было вмятины от головы. Отец спал с самого края, как будто оставлял место. Кому, я старалась не думать.

Из окна спальни виднеются крыши домов напротив, тех самых, что стоят на улице Высоцкого. Я поймала себя на том, что гадаю, какой из них принадлежит человеку, который за месяц ни разу не попался мне на глаза. Хотя мы почти соседи. Странно. Обычно, если в трёх шагах от тебя живёт человек с такими глазами, это замечаешь.

Я прислонилась лбом к прохладному стеклу. Утром я решила считать этого новенького неприятной случайностью с хорошей улыбкой. Не получилось. Слишком много деталей не сходилось. Он спросил, нравится ли мне физмат, а не заставили ли меня родители. За семнадцать лет мне ни разу не задавали этот вопрос в такой формулировке. Данил за год не спросил ни разу: ему было важнее, куда я смотрю и с кем разговариваю. А этот выслушал ответ до конца и даже запомнил про «выиграть у Вселенной раунд».

Плохой знак. Очень плохой. Отличницы с моим опытом на такое не ведутся.

Комод я вытирала медленно. Верхние ящики он не запирал. Нижний, с крохотным замком и выцарапанной надписью «К. В.», был заперт с тех пор, как я себя помню. Я дёрнула ручку чисто из принципа. Ящик не поддался: замок держался крепко, как свидетель на допросе. Ключа я, разумеется, никогда не видела.

В зеркале над комодом отразилась девчонка с тряпкой и волосами цвета, который парикмахеры называют медным, а одноклассники просто «рыжий, видно с орбиты». Отец тёмный, почти чёрный. Я вгляделась в собственное лицо и в тысячный раз попыталась вспомнить, какого цвета были мамины волосы. Руки помню. Смех помню. Запах дождя помню. А волосы нет, как будто эту деталь стёрли отдельно от остального.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть так, будто я уже вскрыла отцовский ящик. Никто к нам не приходил. Почти никогда.

На площадке стояла соседка –Тамара Львовна, вечная хозяйка домашних котлет и чужих секретов. В руках она держала стопку писем.

– Наташенька, вам почту в мой ящик перепутали. Я бы не пошла, но вдруг что-то важное. – Она протянула конверты и вдруг замерла, разглядывая моё лицо. – Господи, как ты выросла. Вылитая мама. Такая же посадка головы, тот же взгляд, будто ты про себя всё уже поняла и молчишь из вежливости.

У меня внутри что-то дёрнулось. Мамой меня давно никто не называл вслух.

– Вы её помните?

– Как не помнить. Спускалась по лестнице вприпрыжку, лифт не любила, здоровалась со всеми, даже с дворником. – Она поджала губы. – Только масть у тебя другая. Мама-то у тебя тёмненькая была, а ты вон какая рыжая. В бабушку, что ли, по отцовской линии?

– Не знаю. Бабушку я не застала.

– Ну, в кого-то же. – Тамара Львовна глянула мимо меня, в глубину коридора, на закрытую дверь кабинета, и понизила голос. – А отец дома?

– Днём его никогда нет.

– Вот и хорошо. – Она спохватилась. – То есть я хотела сказать, работа. Ой, заболталась, у меня котлеты. Передавай привет.

Дверь она прикрыла за собой с тихим щелчком, будто в квартире спал кто-то, кого нельзя будить. «Вот и хорошо». Почему «хорошо»?

Я положила письма на полку в коридоре. Счета, реклама и один плотный белый конверт без обратного адреса. Я не стала его переворачивать. Почти не стала.

Свою комнату я оставила напоследок: единственное место в квартире, где вещам разрешалось быть не на своих местах. Пыль на подоконнике, стопка учебников, кружка с давно остывшим чаем. И на верхней полке шкафа, там, куда я вернула её вчера вечером, аккуратно, как книгу в библиотеку, стояла мамина сумка.

Странная вещь. Из всего, что принадлежало маме, отец почему-то оставил только её. Не выбросил, не спрятал в кабинет. Просто позволил стоять в шкафу, будто забыл. Или не забыл. Спрашивать я не решалась: вдруг вспомнит, и сумка тоже исчезнет.

Я на секунду прижала её к груди, как делала маленькой, и в голове вспыхнуло: тёплая кухня, запах дождя, мамин голос.

– Ключи, ключи, где вы, негодники?

Она никогда не искала их глазами. Опускала руку в сумку, не глядя, что-то насвистывала, и через секунду ключи уже звенели в её ладони. «Видишь, Наташ? Найти можно всё, если не смотреть, а чувствовать». Я хохотала, потому что мне было пять и это казалось самым великим фокусом на свете.

А следом, без приглашения, пришло второе воспоминание, ещё короче. Кто-то подбрасывает меня к потолку. Пахнет хвоей и морозом. Свист на два пальца, такой, что у меня закладывает уши, и громкий смех. «Папа», – кричу я. Руки у него тёплые, и, кажется, все в веснушках.

Я моргнула, и картинка рассыпалась. Веснушки, наверное, придумала память: у отца пальцы длинные, бледные, как у человека, который давно не выходил на солнце. Отец, который свистел на два пальца и смеялся так, что дрожали стёкла, куда-то делся. Наверное, ушёл вместе с мамой. Я давно привыкла думать, что горе выключает в людях свет. Но никогда не задумывалась, почему в некоторых оно выключает ещё и привычку смеяться.

«Вещи без следов – как люди без историй». Мама говорила это про сумку. У нас в доме фраза работала наоборот: здесь остались люди, у которых убрали все вещи, чтобы не осталось историй.

Я закрыла шкаф и вышла в коридор. Оставалась последняя полка, та, что рядом с дверью кабинета.

Дверь была закрыта. В полдень она стояла приоткрытой, и я успела увидеть больше, чем стоило: беспорядок человека, который в спешке что-то ищет, и тёмную ткань на стене, скрывающую то, что в этом доме принято прятать. Единственная комната, где не найти ни пылинки, потому что убирает там отец. Лично. Сам. Человек, который так старательно вытирает все следы, обычно что-то прячет.

Хорошее настроение у него бывало редко. Всего дважды, если считать сегодняшний день. Первый раз мне было десять: тогда он подписал какой-то контракт, повёл меня в ресторан и, выпив второй бокал, посмотрел на меня странно, почти виновато. «Ты вырастешь, Наталья, и всё поймёшь». На следующий день он снова был прежним, а я так и не поняла, что должна понять. Второй раз был сегодня: он вошёл с лицом человека, выигравшего в лотерею, и даже поинтересовался первым сентября.

Что бы ни происходило за этой дверью, оно набирало силу. Я чувствовала это кожей, как чувствуют приближение грозы: воздух ещё тёплый, а птицы уже замолчали.

Я провела тряпкой по полке. Раз, другой, до скрипа. И не смотрела на закрытую дверь.

Почти не смотрела.

Я закончила протирать последнюю полку, глянула на часы – почти три. Оставалась только готовка, и можно было официально короновать себя «примерной дочерью года», хоть медаль за это никто не выдаст. Чтобы не сойти с ума от звенящей тишины, я потянулась к колонке, и тут телефон настойчиво завибрировал.

Заявка в друзья.

«Максим Ковалёв хочет добавить Вас в друзья».

Я замерла с тряпкой в руке. Как он вообще меня нашёл? У меня даже фамилия в профиле указана не моя, а девичья фамилия покойной бабушки – на всякий случай, чтобы одноклассники не заваливали сообщениями с просьбой скинуть домашку.

– Ну ты и ФСБшник, Ковалёв, – пробормотала я вслух, усмехнувшись собственной квартире, будто она могла оценить шутку.

Разумеется, я его добавила. В целях, так сказать, национальной безопасности: нужно же было выяснить, насколько хорошо он умеет находить людей.

Заодно я написала Полине, предложив прогуляться вечером. Неожиданно для самой себя мне отчаянно захотелось не сидеть в четырёх стенах. Хотелось воздуха. Движения. Чего-то нового, чего угодно, лишь бы не эту вечную тишину.

На кухне бодро играла Taylor Swift – Shake It Off. Я готовила, слегка пританцовывая в такт и размахивая половником, как дирижёрской палочкой, когда песня вдруг оборвалась сигналом сообщения.

Полина: «Прости, сегодня никак, семейные дела».

Значит, вечер снова один на один с эхом. И почти сразу пришло новое уведомление.

Максим: «Не хочешь прогуляться вечером?»

Я перечитала дважды. Сердце почему-то сделало странный скачок, будто споткнулось на ровном месте. Мы ведь знакомы всего ничего. Пара разговоров в школе, пара случайных взглядов, и всё.

«В пять в парке? Он как раз между нашими улицами», – написал он следом, явно не собираясь ждать, пока я передумаю.

Я задумалась ровно на пять секунд – исключительно для приличия, чтобы не выглядеть слишком доступной.

«Давай», – ответила я.

И почему-то улыбнулась в пустую кухню, как полная дурочка.

Глава 4. Между небом и городом

К половине пятого я перемерила три комплекта одежды и пришла к выводу, что человечество зря придумало шкафы: чем больше вариантов, тем меньше смысла. Победили любимая футболка, шорты и распущенные волосы. Чтобы не выглядеть так, будто я старалась, я старалась выглядеть так, будто не старалась, и это, как выяснилось, требует втрое больше усилий.

– Это просто прогулка, – сообщила я отражению. – Просто одноклассник. Просто разговор.

Отражение скептически подняло бровь. Краснеть мне сегодня было строго противопоказано: рыжая видна с орбиты, а покрасневшая рыжая ещё и со спутника.

На улице стояла удивительная для начала осени жара, будто лето решило вернуться и попрощаться лично. Листья ещё держались зелёными, но между ними уже мелькали первые жёлтые пятна, словно кто-то украдкой рассыпал по кронам золотые монеты. Предвестники перемен. Или я себе всё придумала от нервов. До парка я дошла, мысленно сверяясь с «конституцией»: к девяти быть дома. Четыре часа свободы. Я даже не знала, что с ними делать, и это было странное, почти приятное чувство.

Максим ждал у входа, облокотившись на перила: чёрные шорты, светлая футболка, ветровка, небрежно накинутая на плечи. Тёмные волосы взъерошены так, будто он полчаса нервно ерошил их рукой, хотя, конечно, ни за что бы в этом не признался. В каждой руке у него было по рожку с мороженым. Один, коричневый, сдавался на глазах, и по запястью у Максима уже стекала шоколадная струйка. Второй, розовый, держался образцово.

Заметив меня, он выпрямился, неловко махнул рожком и тут же поймал языком каплю, собиравшуюся упасть на кроссовок.

– Привет, – сказали мы одновременно.

– Ты вовремя, – сказал он.

– Ты рано, – сказала я.

– Я оптимист. – Он протянул мне розовый рожок. – Держи. Пока второй окончательно не сдался. Я ему говорил держаться, но он не слушает.

Я взяла мороженое и опустила глаза. Клубничное. Моё любимое с тех пор, как я себя помню.

– Клубничное?

– Угу.

– Как ты угадал?

– Никак. Взял случайное. – Он слишком внимательно разглядывал свой тающий шоколадный рожок. – Закрыл глаза и ткнул пальцем в витрину. Продавщица до сих пор в шоке, думала, я сдаю экзамен.

– И ткнул ровно в клубничное.

– Палец у меня тренированный. Он например умеет выключать будильник, не просыпаясь. Годы практики.

Слишком быстро. Слишком легко. Но я решила, что у каждого свои способы не краснеть, и не стала допытываться.

– Ладно, – сказал Максим и посмотрел на свою липкую руку. Вытер её о шорты, подумал, не стало ли хуже, и всё-таки протянул мне. – Мы, конечно, уже познакомились, но вечер получился неформальный. Предлагаю его скрепить. Считай, что это соглашение о дружественных прогулках.

– Ты рукой в мороженом.

– Это такая церемония. Липкий договор. Нерасторжимый.

Я пожала. Рука действительно липла, и я вдруг поймала себя на том, что не спешу её отпускать. Отпустила первой, пока он не заметил. Он заметил: кончики ушей у него порозовели. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло, и с большим интересом уставились на аллею.

Первые метров сто мы шли молча. Не уютным молчанием, а тем неловким, когда оба одновременно набирают воздух, чтобы сказать что-нибудь умное, и одновременно сдуваются.

– Жарко, – наконец сказал Максим.

– Угу.

– Для осени.

– Угу.

Тема погоды была исчерпана за четыре реплики, две из которых были «угу». Метеорологи на нашем месте продержались бы дольше.

– Ты... – начал он.

– Ты первый, – сказала я.

– Нет, ты.

– Я хотела спросить, как тебе город.

– А я хотел спросить, как тебе город. – Он покачал головой. – Мы вроде умные люди, а ведём себя как два пингвина на первом свидании.

– Это не свидание.

– Я знаю. Поэтому и пингвины, а не... – Он осёкся. – Ладно. Забыли.

Я откусила мороженое, чтобы не отвечать, и поняла, что щёки у меня пылают уже не от жары.

– Давай так, – предложил Максим, явно спасая нас обоих. – Игра. Честный вопрос, честный ответ. Отказаться можно трижды.

– Звучит как допрос.

– Допрос с правом отказа. Самый гуманный в мире.

– А пытки?

– Только тающим мороженым. Уже применяются. – Он выразительно посмотрел на свой рожок.

– Тогда согласна. Только начинаю я. Самая позорная ситуация в твоей жизни.

– Сразу с тяжёлой артиллерии, – оценил он. – Ладно. Мне семь, утренник к 8 Марта. У меня главная роль: выйти на сцену и поздравить учительницу. Я месяц учил текст. Выхожу, смотрю в зал, и в голове становится так пусто, что слышно эхо. А в первом ряду сидит физрук, Геннадий Петрович, и смотрит на меня так, как смотрел перед сдачей нормативов. Ну я и сказал первое, что пришло в голову: «С праздником вас, Геннадий Петрович!»

– И что он?

– Встал, поклонился и ответил: «Взаимно». Зал аплодировал стоя.

– Нет.

– Да. Потом полгода при каждой встрече в коридоре он кланялся мне и говорил «взаимно», а я кланялся в ответ. Это же была моя оценка по физкультуре.

Я прикрыла рот ладонью, но плечи меня выдали.

– Тебе смешно, – сказал он с трагизмом человека, который давно пережил это и всё равно иногда просыпается в холодном поту. – А я до сих пор не могу спокойно слышать слово «взаимно». Твоя очередь.

– Шестой класс, школьная столовая. Я иду с подносом, на котором стоит три стакана компота. Спотыкаюсь о собственный шнурок, и весь компот летит на... – Я сделала паузу. – На директора.

– На Байду?

– На Аллу Петровну. Целиком. В белой блузке. До сих пор она смотрит на меня как на потенциальную угрозу компотом.

Максим засмеялся так, что на нас обернулись две женщины с колясками. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, и шоколад с запястья переехал на щёку. Я промолчала. Некоторые вещи слишком хороши, чтобы их исправлять.