Город уснувших жён

Он затянулся, прислушиваясь к себе. Когда‑то мысль о том, что Лена в этой системе не просто клиент, а часть механизма, его успокаивала: «она на своем месте, ее ценят, работа ей нравится». Сейчас в этом же самом была тень: если она часть, то он кто?

Где‑то внутри, между затяжками, мелькнула тихая мысль:

«А если я остановлюсь? Если скажу ей: хватит. Мы выходим из этой игры?»

Он тут же оттолкнул её. Слишком много всего на этом «игра» держалось: дом, связи, проекты, возможность в любой момент позвонить и решить чужую катастрофу одним звонком, за что, собственно, его ценили и звали в стоящие проекты с высокой маржинальностью.

Он докурил сигару, затушил её о край пепельницы и вернулся в дом.

Лена уже закончила с посудой, переоделась в домашние штаны и мягкий худи. Сидела на диване с ноутбуком на коленях, что‑то печатала. На столике рядом лежал блокнот с аккуратными записями.

– Рабочие моменты? – спросил он, кивая на ноутбук.

– Ага, – не поднимая головы, ответила она. – Пара анкет, пара отчётов.

Он опустился в кресло напротив, смотрел, как бегают её пальцы по клавиатуре. Когда‑то эти пальцы принадлежали только ему – теперь ещё и им, «там».

– Слушай, – сказал он, не выдержав. – Ты уверена, что… всё это единственный вариант? Для всех?

Она подняла взгляд. В её глазах не было раздражения – только внимательность, та самая, за которую он когда‑то её и полюбил.

– Ты сейчас про Антона, про нас или вообще? – спокойно спросила она.

– Вообще, – он пожал плечами. – И про нас, и про них тоже.

Лена немного подумала, закрыла ноутбук.

– Я уверена в одном, – произнесла она. – В большинстве случаев люди сами не могут вылезти из того, что они себе устроили. Они будут ходить по кругу до бесконечности – орать, бить посуду, изменять, убегать на работу или в вино, ходить к психологам, но результат один – никакого результата и ты это прекрасно знаешь.

Её голос был мягким, но твёрдым.

– И если есть система, которая может хоть как‑то структурировать этот хаос и снизить ущерб – я считаю, что это лучше, чем ничего.

Она посмотрела прямо:

– Тебе же стало проще после программы. И мне тоже.

– Стало, – согласился он. – Но иногда мне кажется, что… – он словно искал подходящие слова, – что мы живём по чьим‑то правилам, которые никто из нас не писал.

– Мы согласились, – напомнила она. – Это не то же самое.

Он хотел спросить: «А если кто‑то передумает?», но сдержался. В воздухе уже и так было достаточно сказанного.

– Ладно, – он поднялся. – Я спать.

– Иди, – Лена снова открыла ноутбук. – Я ещё допишу пару строк.

Поднимаясь по лестнице, он поймал себя на мысли, которую тут же отогнал:

«Если я когда‑нибудь решу выйти из этого круга – у меня вообще есть для этого дверь?»

Он не стал искать ответ. В их мире вопросы без ответов не поощрялись.

Внизу, на диване, Лена снова набрала номер.

– Привет, – энергично произнесла она, – как твой день прошел?

Он уже не прислушивался. У всех своя жизнь, свои звонки и свои спальни.

Дом стоял тихо и безупречно ровно, как декорация, которая будет ждать следующего представления.

Глава 5

В посёлках, в которых большие дома и ровные дорожки, говорят, что у каждого здесь – психотерапевт, а у каждого второго— антидепрессанты. И если супруги на людях выглядят довольными и спокойными— значит на антидепрессантах оба.

Валентина была исключением: антидепрессантов и психолога у нее не было, у нее было… таро.

– Я для себя, – всегда отмахивалась она. – Ну максимум для своих. Посторонних не беру, мне эта куча чужого говна ни к чему.

«Своими» Алена считалась уже второй год. Они познакомились на детской площадке, куда мамочки поселка прохаживались как на дефиле: свое и своих отпрысков. Такая своего рода ярмарка тщеславия, где каждый обязан соответствовать стандартам поселка и образу жизни.

– Приходи вечером, – написала Валя после того, как Алена скинула ей голосовое: «он охренел».

Алена сидела за широким дубовым столом на кухне Валентины и в который раз с каким‑то внутренним восхищением рассматривала её.

Это не было тем, что она хотела бы себе буквально. Но тут было так комфортно и уютно, несмотря на огромные пространства, что каждый раз внутри что‑то оттаивало. Всё вокруг Валентины напоминало замок, а она сама – как золотоволосая Рапунцель, только без страданий: сидела в своей башне и управляла всем – домом, детьми, мужем, расписанием ремонтов, отпусков и прививок.

Кухня была сердцем этого замка. Огромный камин с живым огнём, печь с разноцветными изразцами, старый, но отполированный временем буфет, тяжёлые шторы на окнах. Всё это так органично вписывалось в современность – встроенная техника, кофемашина, идеальная подсветка, – что казалось, здесь не один раз прошлись дизайнеры, а кто‑то годами выстраивал это под себя.

– Я каждый раз в твоём доме чувствую себя в замке, – выдохнула Алена, обводя взглядом камин и изразцы. – И знаешь, честно могу сказать: я тебе завидую. Как тебе так удаётся… вот это всё?

Валентина облокотилась на стол, подперев подбородок рукой. Длинные светлые волосы были небрежно собраны в пучок, из которого всё равно что‑то красиво выбивалось – как будто у неё даже хаос был стилизованный.

– В смысле, «вот это всё»? – она чуть улыбнулась. – Камин, изразцы или муж, который платит за камин и изразцы?

– Всё сразу, – Алена махнула рукой в сторону окна, где за стеклом виднелась идеально подстриженная изгородь, детская площадка и кусок бассейна. – Дом, кухня, бассейн, няня, график… И при этом ты не выглядишь замученной. Ты как будто… – она поискала слово, – как будто реально в своём месте.

Она вздохнула.

– А я как будто постоянно не дотягиваю до этого светлого образа идеальной жены.

Валентина взяла с подоконника чашку с чаем, сделала глоток, посмотрела на неё поверх края.

– Смотри, – начала она спокойно. – У нас с тобой очень разная стартовая точка. Я выходила замуж по расчёту. У меня муж уже был с деньгами, когда мы поженились. Не олигарх, но… ты видишь. Я его уважаю, не мешаю жить так, как он привык и как он хочет. А за это получаю то, что имею. Все довольны.

Она усмехнулась.

– А ты вышла замуж по любви, когда твой Антон только начинал свой бизнес. В этом вся разница.

– Ты сейчас скажешь, что секрет в том, чтобы «поддерживать и вдохновлять», да? – скептически бросила Алена. – Я это слышала тысячу раз.

– Нет, – Валентина покачала головой. – Секрет в том, что я очень рано поняла: если я хочу жить так, – она обвела рукой помещение, – мне надо принять правила этой игры. Не эти сраные марафоны женственности из Инстаграма, а наши с ним правила. Он зарабатывает, он принимает решения по деньгам. Я – делаю так, чтобы ему хотелось возвращаться домой. Я не взрываю ему мозг, не лезу с допросами почему он поздно приходит. И да, я изображаю бесконечную радость и счастье, потому что он ценит спокойствие дома и моё хорошее настроение.

Она помолчала и продолжила:

– Но я за это тоже плачу.

– В смысле? – удивилась Алена.

– В смысле, – Валентина постучала пальцем по столу, – здесь тоже всё как везде.

Она улыбнулась криво:

– Бывает, что я хочу его убить, и, если честно, думаю, что и он тоже. Но у нас есть негласный договор: мы никому не показываем свою войну. Ни детям, ни соседям. Это тоже часть сделки.

Алена помолчала.

– То есть ты хочешь сказать, что я… неправильно воюю? – спросила она.

– Я хочу сказать, – аккуратно произнесла Валентина, – что ты всё время воюешь там, где можно хотя бы иногда включать мозги. Ты кидаешься в драку сразу, без плана. Ты даёшь ему боеприпасы: крики, истерики, посуду. Потом удивляешься, что он стреляет в ответ.

Она посмотрела прямо:

– Я не идеал, но я просто научилась считать ходы.

Алена криво усмехнулась:

– Ну да. Ты у нас местная Рапунцель‑стратег. Сидишь в башне и тянешь за ниточки.

– Да, – не споря, согласилась Валентина. – Лучше так, чем бегать по кругу с криками «все мужики козлы» и поставить под угрозу всю свою жизнь. Ты что думаешь, ты одна тут такая? У всех скелетов хватает: у кого-то муж от любовниц не выползает, у кого-то на несколько домов живёт, кто-то реальный извращенец. Но бабы сидят и помалкивают, изображая «мы счастливы», потому что знают: на их место много желающих.

– И что, теперь всё терпеть и улыбаться? – криво усмехнувшись, спросила Алена.

Валентина чуть подалась вперёд:

– Ален, ты же не глупая вроде. Ты очень не глупая. Так чего ты дуру полную сейчас включаешь? Хочешь, как у Анджелы – чтобы на помойку и детей отобрали? У тебя просто вся энергия уходит в войну. А могла бы – в план.

– План чего? – устало спросила Алена. – Развода? Мести? Побега в замок к принцу?

– Плана Б, – спокойно ответила Валентина. – На случай, если план А – «я ору, он терпит, мы вместе до гроба» – не сработает.

Она накрутила прядь волос на палец:

– У меня есть план Б. И даже С. Не потому, что я боюсь, а потому что я не хочу быть зависимой идиоткой, которая останется у разбитого корыта, если вдруг ему моя улыбка покажется слишком приторной.

Алена всмотрелась в неё:

– И как выглядит твой план Б?

– Договорённости. Бумаги. Схемы. И да, люди, которые умеют защищать таких, как я.

Она усмехнулась:

– Включая одну очень специфичную даму, к которой я тоже когда‑то ходила за советом. Таро – это красиво, но иногда тебе нужен не расклад, а расчёт.

Алена наклонилась вперёд, будто боялась пропустить слово.

– Ты же мне раньше про это ничего не говорила, – тихо заметила она.

– Потому что ты приходила ко мне плакать, а не строить планы, – мягко ответила Валентина. – Ты хотела, чтобы я сказала: «бедная, бедная, он тебя не ценит». Я и говорила, иногда. Но дальше этого ты не шла.

Она прищурилась:

– Ты, кстати, по всем уже известным психологам прошлась?

– По всем, – вздохнула Алена.

– И что, все говорят, что ты могла быть более внимательной к своему мужу?

– Угу. Если и не прямо, то это звучит в каждом взгляде и слове, – удручённо подтвердила Алена.

– И ты, естественно, считаешь, что они все под очарованием и обаянием твоего мужа и желают тебе зла?

– Ну не совсем так прямо, но реальной помощи от них нет.

– А тебе надо было, чтобы они подтвердили, что он козёл, а ты жертва? – Валентина склонила голову. – Нет, подруга. Для всех ты – стерва, а он жертва. Пашет на благо дома, а какая-то сучка жопу свою со стула не может поднять, чтобы сделать то, что просит муж. Например, чай заварить.

– А ты откуда знаешь? – растерянно произнесла Алена.

– Откуда, откуда… на кухне вашей подслушивала, – Валентина фыркнула, увидев, как округлились глаза Алены, и затем засмеялась, – Ну ты и правда дурой иногда бываешь, причём полной. Это же азбука, Ален.

Она потянулась к полке, взяла колоду.

– Ладно. Давай карты посмотрим, что там они тебе советуют.

Алена на секунду задумалась. К картам она относилась странно: не верила и одновременно боялась. Как в детстве – не верила в бабайку, но всё равно накрывала голову одеялом.

– Давай, – выдохнула она. – Только без этой эзотерической херни «ты сама всё притянула». Я это и без тебя знаю.

Валентина достала колоду, неторопливо перемешала, давая Алене время передумать. Шуршание карт странно успокаивало.

– Формулируй, – сказала она. – Не «что будет», а «что мне важно понимать про эту ситуацию».

Алена вздохнула:

– Что мне важно понимать про Антона и про нас. И про то, что мне делать дальше, – добавила быстро, как будто боялась, что если не скажет, ответ не придёт.

Валя кивнула, разложила несколько карт полукругом, потом выбрала три и положила перед Аленой.

– О, классика жанра, – хмыкнула она, глядя на рисунки. – Король мечей, Десятка жезлов, и, та‑дам, Башня.

Она подняла взгляд на Алену.

– Твой мужчина сейчас в режиме «я всё знаю, я всё решу, я самый умный, я головой думаю». На самом деле он просто устал тащить то, что сам на себя навешал. И всё это уже трещит по швам.

– Приятненько, – пробормотала Алена. – А я?

Валя перевернула ещё пару карт.

– А ты… – она прищурилась, – у нас тут Королева мечей, сюрприз, чувствовала? Ты с ним в одной масти. Только если он резко рубит снаружи, то ты – внутри. Ты такая же умная, но тебе эту умность не дали реализовать, вот ты ей сейчас мужа режешь. И себя заодно.

– Очень утешительно, – буркнула Алена. – Башня – это что, развод?

– Башня – это когда то, что построено криво и без фундамента, рано или поздно падает, – спокойно ответила Валентина. – Это может быть развод, может быть скандал с полицией, может быть другая баба, может быть болезнь или какой‑нибудь срыв. Вариантов до хрена. Вопрос не в том, что разрушится, а что ты будешь делать, когда оно начнёт сыпаться.

Алена медленно протянула руку к карте Башни. На рисунке – падающее здание, молния, люди летят вниз. Она подумала о вчерашней тарелке, о том, как он хлопнул дверью, о том, как Яна смотрела ему вслед.

– Я не хочу просто ждать, когда оно все упадёт, – тихо сказала она. – Я не хочу потом собирать всё по кускам и вымаливать алименты. Я хочу… не быть жертвой.

– Вот, – кивнула Валентина. – Это уже радует, значит не все в тебе потеряно.

Она переложила ещё несколько карт, добавила одну сбоку.

– Смотри, что тут ещё. Тебе выпадает справедливость. Тебе важно не только орать и плакать, но и мозг включить. Не как «контролирующая мать», как они там любят говорить, а как человек, который понимает, что мир крутится не только на чувствах.

Она подняла взгляд:

– Это не судьба, не приговор. Но тебе показано, что если ты хочешь не утонуть, тебе придётся в какой‑то момент не рыдать в тарелку, а начать выстраивать свой план и спасать то, что еще можно спасти.

Алена замолчала и вдруг резко выпалила:

– А вы там, в своих картах, – голос звучал глухо, – видите, как сделать так, чтобы он остался без всего, если решит уйти?

И добавила, почти шёпотом:

– И чтобы он никогда не был счастлив. Ни с кем.

Валентина вздохнула:

—Если ты очень захочешь, то сможешь сделать ему очень больно. Прямо профессионально. Но ты точно уверена, что ты хочешь быть человеком, для которого радость – это чья-то боль?

– А что мне ещё остаётся? – вспыхнула Алена. – Сидеть и ждать, пока он меня выкинет? Он уже почти это сделал. Он уже сказал «от тебя толку никакого». Ты понимаешь? Я ему жизнь свою отдала. Я детей ему родила. Я столько всего не сделала для себя, чтобы быть с ним. И сейчас он будет решать, что на меня можно орать, если тарелка стоит не там или у него нет воды на тумбочке рядом с кроватью?

Она вдруг всхлипнула, неожиданно для себя.

– Я не хочу быть хорошей. Я хочу быть в безопасности. И чтобы он боялся меня. Хоть когда‑нибудь.

Валентина помолчала, дала ей выдохнуть.

–Знаешь, в нормальных семьях ничего страшного нет в том, чтобы сделать так, как приятно мужчине, который обеспечивает твою жизнь и ваших детей. Это не ты ему родила, а вы родили. Это ты сама готова была идти за ним и ждать, когда он поднимется. Сейчас ты все получила, но опять недовольна. Не обижайся, но это похоже на сказку про рыбку, не находишь… Но вы уже зашли слишком далеко в своем конфликте и в стене, которую сами возвели. Я не уверена, что вам можно помочь, я не специалист в этом. Но я дам тебе контакт, о котором говорила. Захочешь – обратишься, нет —просто забудь, может само как-то разрулится.

Валентина чуть сморщилась и продолжила:

–Я не знаю как ее точно охарактеризовать. Она жёсткая сука, хотя внешне этого не скажешь. Об этом не говорят, но я точно знаю, что многие наши к ней ходили. Кто‑то вернулся в семьи, кто‑то ушёл, но… мало кто проиграл.

Алена вскинулась:

– И ты мне только сейчас о ней говоришь?

– Ты только сейчас спрашиваешь так, как будто готова слушать, – спокойно ответила Валя. – Раньше ты хотела, чтобы я сказала: «бедная Алена, он козёл, ты богиня».

Алена всмотрелась в неё:

– Она за кого? – спросила. – За женщин?

Валентина улыбнулась уголком губ:

– Она за справедливость. В своём понимании. А на чьей стороне она будет – это уже вопрос к ней, как она решит.

Она сделала паузу:

– Она работает через рекомендации. Если хочешь – я дам номер. Не захочешь – просто сожжёшь бумажку.

Алена посмотрела на карты на столе. Башня, справедливость, королева мечей. Все они смотрели на неё, как свидетели.

– Дай, – сказала она. – Я… не обещаю. Но дай.

Валя кивнула, ушла в соседнюю комнату, вернулась с маленьким блокнотом. Аккуратно написала номер, имя.

– Спрячь, – сказала она, протягивая листок Алене.

И добавила, глядя прямо:

– И помни: если ты пойдёшь к ней, это уже не просто «поплакаться». Это ход. Дальше придётся играть.

—Спасибо, я подумаю, —отозвалась Алена, засовывая листок в карман джинс.

В этот момент ей показалось, что по руке поползли мурашки, которые противно отзывались в каждой клеточке её измотанного постоянными скандалами сознания.

Глава 6

Дом встретил Антона тишиной.

Не той, о которой он мечтал в машине, когда думал «я просто хочу тишины», а густой, вязкой, как если бы дом набрал в лёгкие воздух и ждал, кто первый кашлянет.

Алена сидела на кухне, спиной к двери. В руках – кружка, на столе – тарелка с недоеденным бутербродом. В раковине – уже вымытая посуда. Пол блестел. Детские вещи были сложены аккуратными стопками. Он вошёл – и впервые за долгое время увидел идеальный порядок.

От этого почему-то было не легче.

– Привет, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Привет, – не оборачиваясь и так же ровно ответила Алена.

Матвей играл в комнате, судя по звуку машинки, Яна что‑то шептала себе под нос – наверняка снова пересказывала куклам их постоянные скандалы.

Он повесил куртку, прошёл на кухню, налил себе воды. Она не шевельнулась. Только пальцы чуть крепче сомкнулись на кружке.

Минуту они сидели рядом в этой странной параллели: две кружки, два человека, которые когда‑то целовались в коридорах, а теперь разделяют порцию воздуха, как чужие.

– Мы гулять собирались, – первой нарушила тишину Алена. – Яна просила, чтобы мы вместе все пошли.

Она помолчала и добавила:

– Ты… пойдешь?

Он сжал пальцы на стакане. В груди шевельнулся образ Яны в розовой пижаме: «В ночь?». И ещё – фраза Лены: «Речь сейчас про тебя».

– Хорошо, – выдохнул он. – Надо же иногда видеть своих детей днём.

Она кивнула коротко:

– Тогда через час. Я их соберу.

Он прошел в гостиную, сел в большое кресло, открыл телефон, пролистал рабочие чаты. Ничего не видел. В голове крутились обрывки разговора у Артёма, номер в кармане, Ленины слова про «ещё один вариант». И разбитая тарелка в раковине.

Из детской доносились голоса детей и Алены

– Яна, надень колготки, – говорила Алена.

– Не хочу эти, хочу с принцессами, —ныла Яна.

– С принцессами грязные, я не успела постирать, —словно оправдывалась Алена.

– Тогда я никуда не пойду! —бурчала в ответ дочь.

Минут через сорок Алена вытащила детей в коридор.

Яна вышла в лиловых колготках с ярко‑розовыми сердечками, зелёной юбке в горошек и жёлтой куртке. На голове – синяя шапка с помпоном.

Антон уставился на дочь.

– Ты… серьёзно? – вырвалось у него. – Мы так пойдём?

Алена замерла с ключами в руке:

– В смысле?

– В смысле, – он кивнул в сторону Яны, – ты вообще видишь, как она выглядит? Это же… – он поискал слово, – цирк.

– Это её любимые колготки, – устало сказала Алена. – И юбку она сама выбрала. Что тебе не так?

– Не так в том, – он сдерживал голос, – что мы живём не в бараке. В посёлке, где все друг друга знают. И когда моя дочь выходит на улицу как клоун, это… отражается не только на ней.

Алена моргнула.

– А, вот оно что, – тихо протянула она. – Ты стесняешься, что тебя увидят с некрасиво одетым ребёнком. Не впишешься в картинку.

– Я стесняюсь, что у моей жены нет вкуса, – сорвался он. – И что тебе похрен, как выглядит твой ребёнок.

Он посмотрел на Яну. Та сникла, уставившись на свои колени.

– И да, – добавил он жёстче, – я не хочу, чтобы она думала, что это норма: вываливаться на улицу в любой тряпке.

– Яна, – Алена опустилась на корточки, – иди в комнату, я дам тебе другие колготки и юбку. Папа хочет, чтобы ты переоделась.

Она попыталась улыбнуться дочери.

– Мы с тобой сейчас будем модницами, хорошо?

Яна молча кивнула и ушла. Дверь в её комнату закрылась чуть громче, чем нужно.

Алена выпрямилась, посмотрела на Антона.

– Ты доволен? – спросила она, зло смотря на мужа.

– Я хочу, чтобы ты думала на шаг вперёд, – огрызнулся он. – Чтобы не приходилось в последний момент переодевать ребёнка из балагана в человека. Это… элементарно.

– Элементарно – это заранее прийти домой и помочь, —огрызнулась она. – Но это, видимо, не про тебя.

Он закатил глаза:

– Опять пошло. В чем помочь? В том, что ты не можешь организовать работу горничной и няни, выполнять элементарные дела по дому? Я же тебя не прошу бизнесом рулить. Домом порулить, может быть начнешь хоть немного, чтобы было все так, как положено. Мне кажется, это просто с учетом тех сумм, которые я на вас трачу. И я сказал про вид ребёнка, а ты переводишь на философию.

– Потому что за юбкой всегда что‑то ещё, – отрезала она. – Ты не про цвета говоришь, Антон. Ты говоришь: «ты опять все делаешь не так». И сейчас ты именно это мне все и сказал.

Она выдохнула.

– Ладно. Пошли. Дети уже вспотели тут.

Они всё‑таки вышли.

На площадке было людно. Суббота, погода теплая по меркам апреля, родители высыпали наружу вместе с детьми. Те бегали по горкам, кричали, возились с игрушками. Взрослые стояли кучками.

Алена разговаривала с кем‑то из местных мам, улыбалась, кивала. Яна довольно крутилась на качелях в своих правильных, по мнению отца, колготках. Матвей сначала носился по площадке, потом дёрнул Алену за рукав:

– Я пить хочу.

Алена растерянно огляделась.

– Чёрт, – прошептала. – Я забыла бутылку.

Алена порылась в сумке ещё раз, как будто бутылка могла появиться от этого.

Антон смотрел на всё это со стороны, и внутри у него поднималась знакомая волна: не из‑за воды как таковой, а из‑за ощущения, что она вечно «забывает элементарное». Сначала одежда, теперь вода. Потом будут перчатки, завтра – документы.

– Конечно, – тихо процедил он. – Вода – это ж неважно. Главное – вывести детей на площадку.

Алена обернулась:

—Ты можешь просто… не орать?

– Я не ору, – он еле сдержвался. – Я задаю себе один вопрос: как можно выйти с двумя детьми на площадку и не взять с собой воды? Это же… базовый уровень. Ты же не первый день мать.

Его голос всё‑таки поднялся на полтона. Несколько мам на площадке обернулись. Кто‑то сделал вид, что не слышит, но уже слушал.

Алена сжала губы.

– Могу пойти сама, – сказала она. – Если ты постоишь здесь с ними и не будешь читать мне лекции при людях.

– Конечно, – усмехнулся он. – Я постою. А ты ещё что‑нибудь забудь по дороге. Может, и обратно не вернёшься.

Она посмотрела на него так, что если бы взгляды могли убивать, он упал бы в песочницу прямо сейчас.

– Знаешь что, – тихо произнесла она. – Если тебе так стыдно со мной и с моими «элементарными вещами», можешь вообще не ходить с нами. Сиди в своём идеальном мире с идеальными колготками.

– Отличная идея, – отрезал он.

Он развернулся и пошёл к выходу с площадки. Внутри кипело. Он сам себе казался одновременно правым и отвратительным – плохое сочетание.

В машине было душно, хотя он не успел ещё её прогреть. Он сел, захлопнул дверь, пару секунд просто сидел, сжимая руль.

«Опять, – мелькнула мысль. – Опять она жертва. Опять я мудак. И всё по кругу».