Можжевельник и шип
Я никогда раньше не ходила с сестрами на «Ивана-богатыря» и не знала, когда в очередной раз рявкнет барабан или переливчато всплакнет арфа, так что вздрагивала от каждого крещендо и декрещендо. С каждой новой незнакомой нотой что-то внутри трепетало, как струна, кости откликались вибрацией и кровь начинала петь. Я представляла историю в общих чертах, но музыка добавляла к ней нечто новое – и теперь мне как будто не хватало глаз, чтобы воспринять картину целиком.
На сцену выпорхнули первые балерины в белых пачках, похожие на снежинки. За ними последовали мужчины в красном, игравшие огненных слуг Царя-Дракона.
Балерины драматично попадали наземь. Я читала историю в батюшкином кодексе, так что знала, что эти девы – духи холода, того чистого, первозданного мороза, что царил на облинской земле, прежде чем пришли люди и загрязнили ее. Царь-Дракон, закованный в черное, показательно изобразил смех под мрачное гудение виолончелей. Но я знала, что в конце концов на сцену явится Иван – неуклюжий, безоружный, простой крестьянский сын, коим он был до того, как стал воином – а в этой версии, как утверждала программка, еще и святым. В батюшкиной книге никаких святых не было, но главного героя и там и там звали Иваном.
За много лет в моей голове вызрел определенный образ Ивана, но все же я оказалась не готова увидеть его в реальности: длинные черные волосы, обнаженная грудь под кое-как запахнутой крестьянской курткой… Как только он оказался в лучах света, я уже не могла оторвать от него глаз. Просто невозможно было не следить за тем, как он движется по сцене. При его появлении танцоры-огни увяли, как сорванные розы, а девы-снежинки встрепенулись, и их серебряные личики озарились робкой надеждой. Иван проковылял мимо них к Царю-Дракону – и даже его неуклюжая крестьянская походка казалась изящной.
Царь-Дракон замахнулся, будто собираясь сразить его одним ударом, но в этот миг между ними заплясала хорошенькая царевна, стараясь утихомирить гнев отца. Иван отступил, и снежные девы сникли. Царь-Дракон покинул сцену вместе со слугами-огнями, и Иван с царевной остались кружить друг вокруг друга, как настороженные волки.
Драная куртка свалилась с плеч Ивана – и я услышала, как весь зал дружно охнул. Окутанный ярким светом Севастьян Резкин казался таким привлекательным, что я с трудом заставила себя дышать.
Я скользнула взглядом по изящным, почти резным мускулам его живота и бедрам. Иван взял царевну за руку и поцеловал ее пальцы. Ее движения на его фоне казались более неуклюжими – как будто она мысленно считала шаги. А вот Севастьян двигался легко и плавно, как речной поток, словно вовсе не умел двигаться иначе.
Он поднял ногу царевны. Ее пальцы скользнули по его щеке.
Я ощутила себя невоспитанной зевакой, подглядывающей за нежным чудом, не предназначенным для чужих глаз. Примерно так же я чувствовала себя, глядя на чаек и бакланов, взлетавших с козырька под нашей крышей, – это зрелище заставляло меня стыдиться собственного тела, тяжелого и бескрылого.
Колено Ивана оказалось между бедер царевны, и я покраснела так отчаянно, что Ундина наверняка бы посмеялась надо мной, если бы повернулась. Но внимание всех сейчас было приковано к Севастьяну – он был тем маяком, что притягивал к себе взгляды.
Сколько бы там ни заплатил сестрицын ухажер за эти билеты, я бы с радостью заплатила больше – в два, нет, в три раза. Ибо впервые поняла, откуда у Зорьки с Ундиной эта безрассудная тяга покидать ночью постель и отправляться на поиски зрелищ вопреки суровым заповедям батюшки.
Мои пальцы, спрятанные в юбках, сжались в кулаки, и я не разжимала их до последнего акта, когда Иван появился уже в облике святого. Севастьян снова оказался обнаженным по пояс: всю его одежду составляли лишь тонкие чулки телесного цвета – они выглядели частью его кожи, хотя и прикрывали все необходимое. Его торс покрывала золотая краска: сверкающие потеки тянулись до самой шеи, завивались по щекам. Даже на его ресницах блестел искусственный жемчуг. Плечи укутывала мантия-крылья, и белые перья колыхались при каждом прыжке и повороте.
Я даже не представляла, как ему удается так широко раздвигать ноги, так высоко подпрыгивать, как он умудряется так быстро гасить инерцию при приземлении. Когда музыка смолкла и Севастьян вместе с царевной вышли на поклон, половина театра тут же подскочила на ноги и зашлась аплодисментами. Несколько женщин, сидевших рядом со мной, рыдали, размазывая сурьму по раскрасневшимся щекам.
– Я же говорила! – заявила Ундина, силком поднимая меня с кресла. Впрочем, она и сама слегка охрипла и подозрительно часто моргала. – Оно того стоило, согласись?
Но занавес уже опустился, скрывая Севастьяна из виду, и я ощутила себя так, словно потеряла якорь и теперь болтаюсь в море голосов без руля и ветрил. Шум давил со всех сторон, а от жара множества перегретых тел кружилась голова. Воздух казался кислым от хора возбужденных голосов, дыхание снова перехватило, будто чья-то горячая невидимая рука сдавила мне горло.
Лица смешались в одну цветную массу так, что не разобрать, где агнцы, а где козлища.
– Мне нужно идти, – кое-как выдавила я, вырывая руку из пальцев Ундины. Собственный голос показался мне глухим, словно рот накрыли мокрой тряпкой. – Мне надо выбраться отсюда.
Зорька что-то протестующе буркнула, пока я протискивалась мимо нее, но останавливаться я уже не стала. Кое-как ковыляя по красному ковру, я слышала, как шуршат шелка – зрители начали вставать с мест. Перед глазами все плыло, так что театр казался сплошным месивом сверкающих пятен, как трава под утренней росой. Каким-то невероятным, почти звериным чутьем я отыскала боковую дверь слева от сцены и выскочила наружу, жадно глотая ледяной ночной воздух.
Облегчение накатило моментально. Я прислонилась спиной к стене – по лицу струился холодный пот. Розовая ленточка, стягивавшая волосы, развязалась, и кучерявые пряди свесились на глаза. Трясущимися пальцами я кое-как убрала их назад.
По обе стороны от двери тянулся переулок – непроглядно-темный, бесконечный. Звезды над головой скрывала пелена смога, так что единственным источником света – бледно-желтого, мутного – служили окна театра. Не успела я подумать о том, что, пожалуй, стоит испугаться, как дверь за моей спиной распахнулась и оттуда вывалился кто-то еще.
Этот человек согнулся пополам, одной рукой держась за живот. Второй он оперся о стену и, отвернувшись от меня, начал кашлять и отплевываться.
– Вы в порядке? – задала я единственный вопрос, пришедший в голову. Меня саму все еще пошатывало, а внутри плескалась накопившаяся паника, но я нашла силы подойти поближе и наклонилась, заглядывая ему в лицо.
– Сударь, вам нездоровится?
Его вырвало. Желчь забрызгала брусчатку и подол моей юбки, но я была абсолютно привычна что к зрелищу, что к запаху, что к звуку рвоты, так что даже не поморщилась. Вместо этого я наклонилась еще ниже, пытаясь разглядеть в темноте лицо несчастного.
– Сударь, прошу вас, – не отставала я. – Вам нездоровится. Я не целительница, но могу позвать сестру, и…
Он вытер рот тыльной стороной ладони и поднял глаза. Свет из окон обрисовал форму его скул, и я замерла, как испуганный кролик, обнаружив, что смотрю в дымчато-синие глаза Севастьяна Резкина.
Его плечи прикрывала второпях наброшенная блуза из белого шелка, не застегнутая на груди. На коже виднелись остатки золотой краски, осыпавшейся с шеи и щек, размазанной вокруг рта. С черных волос упало маленькое белое перышко.
Я что-то пробормотала – сама толком не поняла, что именно. Мутные глаза Севастьяна смотрели прямо на меня, белки покраснели от лопнувших сосудов. Я вспомнила, как мягко и изящно он приземлялся после очередного прыжка, как облегающее трико обрисовывало рельефные ляжки, как тесно прижимались его бедра к бедрам царевны, – и тут же залилась краской.
Ресницы Севастьяна, до сих пор украшенные искусственными жемчужинками, трепетали, отбрасывая тени на резкие скулы. Кожа у него оказалась такой же бледной и чистой, как костяная рукоять матушкиного гребня, за долгие годы истершаяся об наши с сестрами руки. И от этой мысли я лишь сильнее покраснела.
Даже сейчас, обливающийся потом и воняющий рвотой, он был так красив, что глаз не оторвать.
Но прежде чем кто-нибудь из нас сумел вымолвить хоть слово, дверь снова распахнулась. Из проема выскочил еще один танцор – светловолосый, разодетый в алый костюм слуги-пламени. Он тяжело вздохнул – на холоде его дыхание казалось язычком дыма, – взглянул на Севастьяна, затем на меня и скрестил руки на груди.
– Идем, Сева, – устало позвал он. – Деркач тебя обыскался.
Севастьян выпрямился и тут же поморщился, хватаясь за бок.
– Лешка… – пробормотал он. – Спаситель мой…
Танцор снова вздохнул и, взяв его под руку, аккуратно повел к двери. Походка Севастьяна была нетвердой, и он постоянно заваливался влево.
– Погодите! – позвала я. Вышло слишком громко и визгливо – как чаячий крик. – Вы не можете… ему же сильно нездоровится…
Танцор в красном – Алексей – остановился и оглянулся. Уголки его губ дернулись, но я так и не поняла – раздраженно или насмешливо.
– Ему не то чтобы нездоровится, – ответил он. – Вернее, можно сказать, ему и впрямь нездоровится, но ни вы, сударыня, ни я с этим ничего поделать не сможем. Через часок его вывернет второй поллитрушкой водки, он заснет, а утром его тело как следует ему отомстит.
С этими словами он уволок Севастьяна обратно, и дверь захлопнулась, скрывая их окончательно. Прошло добрых несколько секунд, прежде чем я вспомнила, как двигаться. Желудок крутило, как белье в лохани.
Когда я отыскала сестер, Ундина нахмурилась и шлепнула меня по руке, а Зорька только вздохнула и убрала мне кудри с лица. Но ни одной из них я не стала рассказывать о своей встрече с Севастьяном, так как и сама до сих пор не могла поверить, что все произошло на самом деле.
Пока мы торопливо шагали обратно по Канатчиковой улице, я то и дело косилась на заляпанный подол платья и перепачканный носок туфельки. Перед глазами снова и снова вставало блестящее от пота лицо Севастьяна и его яркие, изумительно синие глаза. Покрасневшие белки напоминали тонкие трещинки на дорогом батюшкином фарфоре. Ума не приложу, как он мог танцевать так восхитительно после полулитра водки. Возможно, Алексей слегка преувеличил. Я сама в жизни не брала в рот ни капли. Может быть, и от целого литра ничего не будет – разве что перед глазами слегка поплывет…
Но, честно говоря, мне в это не верилось.
Когда мы добрались до ворот, они открылись перед нами так легко и бесшумно, что я даже удивилась. Как голодная пасть, с трудом дождавшаяся, когда можно будет заглотить нас обратно. Гоблин перестал жалобно хныкать, Индрик по-прежнему спал. Безглазые вороны на своих ветках даже не шелохнулись.
Наверное, в моей голове должны были лихорадочно закрутиться всякие мысли, должен был напасть страх, такой, чтобы колени задрожали. Но вся дорога через сад прошла практически незаметно – я думала только о Севастьяне, так что всем прочим раздумьям места уже не оставалось. Как будто я вообще забыла, как бояться.
Возможно, так и проявлялась та самая магия, что выманивала сестер из дома? В этот момент она казалась мне почти такой же сильной, как батюшкино чародейство. Как будто город превратился в несмолкаемую песню, льющуюся мне в уши, и если бы мой разум превратился в компас, то лицо Севастьяна стало бы там отметкой «север».
Оказавшись в родной спальне, я дрожащими руками стащила платье и расшнуровала корсет, затем вытряхнула сухие листья и пшеничные колосья из-под покрывала и припрятала их под кровать, где уже тихонько посапывало чудовище. Оно крепко спало, так что алых светящихся глаз я не увидела.
«…А еще говорят, что глаза ему кто-то вырвал и засунул вместо них сливовые косточки…»
Я так резко сжала зубы, что они даже щелкнули. Это просто страшилки из бульварных газет, ничего больше. Вот в это я могла заставить себя поверить: проглотить уверения Зорьки было не труднее, чем прохладную родниковую воду. Единственные чудовища, сохранившиеся в Обле, жили здесь, у меня под кроватью или в нашем саду, и ни одно из них не испытывало тяги к человеческой плоти. Такие чудовища уже давно повымирали.
Я забралась в постель и натянула одеяло до самого подбородка. Я ждала, что после нашей ночной вылазки все тело будет ныть от усталости, а веки нальются приятной тяжестью и сразу же опустятся. Однако ноги казались легкими и восхитительно холодными, еще не забывшими мороз, царящий снаружи.
Уснуть так и не получилось – я продолжала думать о Севастьяне, о его обнаженной груди, покрытой золотом. Мой разум устремлялся обратно: через сад, по темным улицам, к тому переулку, где в болезненно-желтом свете я смотрела в его потное лицо.
И от этих мыслей мои пальцы сами скользнули между бедер, и я принялась гладить себя, отчаянно кусая подушку, чтобы не издать ни единого звука.
Глава 2
Солнечные блики упали мне на лицо, как сухие листья. Я подскочила на кровати аккурат в тот момент, когда по половицам застучали коготки чудовища. Оно выскочило из-под моей кровати и шмыгнуло в коридор – только мелькнул кончик шипастого хвоста.
Часы пробили семь. Я выпуталась из покрывал. Из кудрей вывалилась пшеничная соломинка. Сквозь решетку окна проникали лучи света, озаряя тонкую серую пленку, закрывавшую зеркало, туалетный столик и матушкин гребень на нем. В воздухе танцевали пылинки. Розовые туфельки высовывали носы из неплотно закрытых дверей гардероба, как слепые котята, на каблуках налипла грязь. Чуть выше проглядывал клюквенно-красный шелк, уныло болтались завязки корсета. Во мне снова встрепенулись воспоминания, перед глазами встала позолоченная грудь Севастьяна. Покраснев, я накрепко захлопнула шкаф, запирая и платье, и туфли, и все прочие улики, способные рассказать, чем мы занимались вчера ночью.
На то, чтобы подать батюшке завтрак, у меня оставалось полчаса – куда меньше обычного. Я слишком долго спала, погруженная в сны об Иване и царевне. Я даже не осмелилась поместить себя на ее место – только смотрела, как они кружатся и кружатся, как фигурки в музыкальной шкатулке, как Иван и царевна в моей любимой сказке из батюшкиной книги.
Натянув халат, я поспешила вниз; стук моих босых пяток отдавался глухим эхом. Заодно я проследила путь чудовища – его хвост оставил дорожку в густом ворсе ковра. Видимо, оно уже устроилось на любимом месте под можжевеловым деревом. Оно просыпалось рано, как и наши безглазые вороны. Не знаю, спал ли когда-нибудь огненный змей – его удавалось заметить только краем глаза, но стоило повернуть голову, как он тут же исчезал. Большую часть времени он напоминал черную ленту, забытую в траве. А Индрик и без Зорькиных зелий почти весь день дрых среди побегов лаванды, колышущихся от его храпа. Гоблин до сих пор торчал запертый в сарае.
Ундина наверняка проспит еще часа три как минимум: по воскресеньям к нам клиенты не приходили. Зорька обычно просыпалась от недовольных батюшкиных криков, но не всегда спускалась вниз. Так что по утрам весь дом был в моем распоряжении – целых двадцать комнат, раскинувшихся во все стороны, как крона огромного дуба. Я могла бы пройти по ним всем с закрытыми глазами, касаясь пальцами лишь перил из красного дерева и бахромы абажуров.
Если Зорька и Ундина заведовали садом, то моей вотчиной были кухня и примыкающая к ней гостиная. Медные горшки позвякивали над моей головой, как ветряные колокольчики. Тесто для вареников я раскатала еще вчера вечером, так что оставалось лишь присыпать руки мукой и нарезать его на аккуратные ромбики. В ларе со льдом дожидался поднос с бледным, слипшимся фаршем. Не помню, когда успела сделать начинку, но, видимо, когда-то успела – на кухню не заходил никто, кроме меня и нашего шипохвостого чудовища, забегавшего поискать на столе крошки или слизнуть длинным колючим языком жир со сковороды.
Пока вареники закипали, я отрезала два толстых ломтя черного хлеба и намазала их маслом. Затем покрошила две луковки, смаргивая слезы, поджарила и высыпала к вареникам. У стены стояли три пузатых бочки с квашеной капустой; я зачерпнула из одной, заляпав маринадом рукав, и вывалила капусту на тарелку. Затем положила к вареникам сметану и налила стакан молока.
Закончив, я сунула ложку в рот. Под мягким, насыщенным вкусом сметаны и кислинкой капусты чувствовалась навязчивая терпкость лука, жаренного в масле. Я облизывала ложку до тех пор, пока не остался лишь вкус голого, чуть заржавевшего металла.
Я отнесла поднос в гостиную и поставила на стол, отделанный орехом. Четыре металлические ножки оканчивались копытцами – стол всегда напоминал мне Индрика, присевшего в траве и жадно щиплющего Зорькин шалфей. Выдохнув, я утерла со лба пот.
В этот момент люстра над головой закачалась, как ивовые ветви на ветру, а деревянные половицы заскрипели под тяжелыми батюшкиными шагами.
Он медленно спустился по лестнице, по-прежнему в халате и бархатных шлепанцах. Батюшкины руки напоминали белых пауков, костлявые пальцы крепко сжимали перила. Пояс халата обматывал худосочную талию два раза – примерно так моряки в порту приматывали паруса к мачтам, чтобы корабль не раскачивало от ветра.
Сухо чмокнув меня в лоб, батюшка уселся на диван и окинул взглядом поднос. В его взгляде читалось привычное угрюмое смирение. Мешки под глазами были такими большими и темно-синими, что могли сойти за ридикюль какой-нибудь богатой дамочки.
– Спасибо, Марленикен, – сказал он.
– Не за что, батюшка.
Он всегда так благодарил меня, что я не могла на него сердиться. Ни за те часы, что он воровал у меня, отправляя мыть тарелки и наливать уксус в бочки с капустой. Ни за то, что, в отличие от сестер, уродившихся в матушку, я видела в его лице смутное отражение собственных черт. Как минимум, такой же длинный нос с низкой переносицей и резкой горбинкой, явственно оливковый оттенок кожи и легкую раскосость бледно-карих глаз.
Поговаривали, что батюшка когда-то был красавцем, но наложенное проклятие иссушило его, сделало похожим на лубочную резьбу. Теперь в его облике улавливалось нечто нечеловеческое, а редкие улыбки выглядели неестественно, будто и впрямь были вырезаны по дереву.
– В следующий раз положи к вареникам сыру, – попросил батюшка. – И слив. У нас есть сливы?
Я напряглась. «…А еще говорят, что глаза ему кто-то вырвал и засунул вместо них сливовые косточки…»
– В смысле те черные с желтым отливом?
– Нет, конечно же нет, не дури. Ты же не дура, Марленикен. Я не собираюсь есть ядовитые ягоды, хотя они мне и не навредят. У нас ведь и синяя слива растет.
– Да, точно. – Я моргнула. – Можно варенья сварить.
– Вот я его с млинцами и поем. – Батюшка облизнул лезвие ножа.
Я пристроилась напротив, сложив руки на коленях, и наблюдала, как исчезает еда. Крошки и капли застревали у батюшки в бороде – пережитке тех давних времен, когда Совет Чародеев еще не распустили.
Всякий, кому Совет выдавал лицензию на колдовскую деятельность, получал вместе с ней новое звание и какую-то произвольно выбранную черту, отныне не позволявшую чародею скрывать свой статус. У Тетки Вийки были желтые кошачьи глаза и дополнительные веки, прикрывавшие их, словно длинные шторы. У батюшки росла пронзительно-синяя борода. Он отращивал ее подлиннее, чтобы прикрыть обвислые щеки, растянувшиеся в первые дни проклятия, – тогда он едва ли не целиком проглатывал головки сыра и буханки черствого хлеба, полагая, что сможет заглушить неутолимый голод.
Теперь обязанность кормить батюшку легла на мои плечи. Но сколько бы он ни ел, его желудок все равно ныл после каждой трапезы. И худобу его уже ничем нельзя было прикрыть – костяшки пальцев проступали через кожу, как пузырьки воздуха в тесте для пирога. От этой мысли мне становилось так невыносимо грустно, что мой собственный живот начинал сочувственно урчать. Доем остатки черного хлеба и капусты, когда батюшка закончит завтракать.
Пока он ел, в окна струился зеленоватый свет – солнце пробивалось сквозь густую вязь листьев. Воскресенье было моим любимым днем недели: клиенты не приходили, в доме царили тишина и покой и мы с сестрами молча занимались своими делами. Впрочем, не то чтобы клиенты сильно досаждали: количество посетителей в последнее время сократилось настолько, что это заметила даже я. Зорька с Ундиной тоже шептались об этом, но никто из нас троих не осмеливался заговорить об этом с батюшкой. Зная, какую цену он заплатил, чтобы наша семья осталась единственными чародеями в Обле, было бы жестоко намекать, что эта жертва перестает окупаться.
Я приказала себе не переживать об этом. Сестры были куда смышленее и куда красивее меня, а папа умел вести дела – втроем они наверняка придумают способ завлечь новых клиентов.
Если бы Совет Чародеев до сих пор существовал, Ундину официально записали бы в ведьмы воды, хоть «ведьма» из нее была так себе. Она могла прозревать будущее, глядя в гадательную чашу или в полированные донья серебряных подносов. Как мы с Зорькой частенько шутили, все способы гадания Ундины выглядели как бесконечное созерцание себя любимой. Ее предсказания выходили такими же мутными, как стоячая вода в пруду, но даже так к ней одной приходило куда больше клиентов, чем к нам с Зорькой вместе взятым. Пока Ундина во все глаза таращилась в гадательную чашу, клиенты во все глаза таращились на нее.
Однако ни один из них не смел ее касаться. Ундина походила на первый зимний снег, и никто не желал становиться тем грешником, кто запятнает это белоснежное совершенство.
Я на нее не особо обижалась. В любой сказке старшие сестры – злые, а Ундина была еще не самой злой из всех. Ей по праву рождения полагалось безжалостно давить на меня своей красотой.
Зорьку же Совет Чародеев определил бы в травницы – и вот она в своем деле толк знала. Она варила лечебные припарки, заживлявшие раны лучше любых пиявок или кровопусканий, и даже могла намешать такой настой, от которого еще целый час будешь ходить, не помня себя от радости. Или, например, такой, чтобы твой враг, невзначай проглотив его вместе с похлебкой, на долгое время сошел с ума и рвал на себе волосы до тех пор, пока яд не выветрится.
За такие настои Зорька получала щедрые пригоршни рублей и варила их только самым доверенным клиентам – как правило, это были нервные, суетливые жены с чахоточными мужьями. Зорька была прекрасна: ее длинные черные волосы переливались на солнце, как вороново крыло, а глаза имели глубокий фиолетовый оттенок. Но большую часть времени она ходила перемазанная землей, пахнущая полынью и кошачьей мятой, к тому же всегда носила при себе массивные садовые ножницы. Их лезвия поблескивали у ее бедра, как ножи, так что и ее не смел коснуться ни один мужчина.
В саду послышался шум, и голые ветки застучали в окно так, словно кто-то просил впустить его. Я поднялась на ноги и выглянула сквозь белую дымку цветущей груши. Один из наших безглазых воронов клевал недозрелую грушу, маленькую и вытянутую, как слезинка. Гоблин скребся в двери сарая, требуя его выпустить. А у ворот толклись двое мужчин.
– Батюшка, – позвала я, побледнев от страха. – Там кто-то есть.
– Небось очередные родинянские землемеры, – откликнулся тот, отламывая кусок хлеба с маслом и принимаясь его жевать. – Или миссионеры. Не обращай на них внимания – сами уйдут.
С такого расстояния я не могла разглядеть лиц, но точно не видела ни коричневых одежд благочестивых Сынов и Дочерей, ни красных нашивок царских служб. Один из мужчин заметил меня в окне и вытащил из кармана мешочек, туго затянутый шнурком. Подняв мешочек повыше, мужчина потряс им, и стало ясно, что внутри полно монет.
– У них при себе деньги, – сообщила я, и батюшка тут же подскочил с места. Я задумалась, не к Ундине ли они пришли – видно, так хотели ее повидать, что были готовы заплатить двойную сумму. Уж точно не к Зорьке – к ней с таким отчаянием только женщины бегали. Батюшка оттеснил меня плечом и выглянул в окно, прищурившись.
– Надо их впустить, – заявил он после паузы.
– Батюшка, – начала я, чувствуя, как горло сдавливает паника, – я же не одета…
Но он уже направился к двери, оставив на столе недоеденный завтрак. Я поспешила следом, думая лишь о том, что год назад батюшка ни за что бы не впустил в дом клиентов в воскресенье, невзирая на все мольбы и уговоры. Разве что вышел бы на крыльцо и велел убираться прочь, пока он их всех в пауков не превратил…
Я смотрела, как батюшка беседует с гостями через закрытые ворота, и зябко куталась в халат, с тоской отмечая, что мои кудри сейчас торчат во все стороны, как заросли терновника, а сама я воняю маслом и жареным луком. Впрочем, следовало отдать батюшке должное – его никоим образом не заботило, что думают мои клиенты о том, как я выгляжу. Хотят на красотку поглядеть – пусть к моим сестрам приходят.