Эхо хищника

Первая реакция льва — оскал. Шерсть поднялась еще выше. Любая ведьма в животном обличии несет на себе печать магии — резкий, звенящий след «ядра», который невозможно спутать ни с чем. Это инстинкт выживания. Оборотень всегда чует угрозу или присутствие другого одаренного существа за километр.

Но сейчас... ничего.

Абсолютная стерильность. От птицы пахло только снегом, пухом и диким хищником. Никакой примеси озона после использования заклинаний. Никакого магического фона. Лев принюхался снова, подойдя ближе к стене здания, игнорируя опасность быть замеченным. Ничего. Совершенно чистый профиль животного.

Это сбивало с толку. Так не бывает. Даже самые сильные существа оставляют след при трансформации. Эта сова ощущалась... естественной. Дикой. Словно кто-то поймал редкого зверя в тундре, привез в город и выпустил погулять на крышу из золотой клетки, забыв, что она умеет охотиться. Дорогой питомец. Экзотика.

Зверь внутри Лиама растерялся. Угроза? Нет. Нос говорил обратное. Просто сильная, красивая, смертельно опасная птица. Любопытство альфы пересилило осторожность. Что делает чистокровная полярная сова на задворках Южного сектора, рядом с местом возможного укрытия убийцы?

Взгляд кристальных синих глаз был абсолютно лишен птичьей глупости. В них читался интеллект. Изучающий. Оценивающий.

Лиам замер под стеной здания, прижавшись к холодному кирпичу так плотно, что его черная шкура сливалась с тенями. Он смотрел вверх, и внутри него начинался настоящий шторм. Первобытный инстинкт «убить или убежать» отступал перед чем-то гораздо более опасным — узнаванием.

Запах.

Тот самый запах снега. Но сейчас, здесь, без фильтрации человеческого парфюма и стерильности офиса Инквизиции, он ощущался иначе. Это был не просто озон после грозы. Это был настоящий холод. Запах бескрайних белых пустошей, где воздух настолько чист, что обжигает легкие. Запах мороза, который сковывает реки.

Но было и другое. То, что лев чуял только вблизи неё. Мягкий пух. Тот самый хищный уют, который исходит от матери-волчицы, прячущей волчат в логове. Смертельная опасность, завернутая в абсолютное спокойствие. Лев вспомнил, как Адель сидела вчера в пабе: прямая спина, расслабленные плечи, но готовность взорваться движением в любую секунду. Птица на крыше транслировала ту же ауру.

Мысли метались в голове Лиама паническими всполохами, сталкиваясь друг с другом.

«Нет... невозможно».

Его зверь выбрал человечку. Хрупкую, недолговечную, слабую. Это уже было ударом по гордости альфы. Но это...

— Нет, — глухо рыкнул лев сам себе, и звук эхом отразился от пустой улицы. — Глупость какая.

Ведьма. Даже если отбросить тот факт, что магия официально вне закона, а ведьмы — враги его вида веками... Связать свою жизнь с одной из них? Его лев хоть и одержим неуместной парой, но не сошел с ума окончательно. Ведьмы опасны. Их сила непредсказуема. Они ломают реальность вокруг себя.

Лев снова посмотрел на сову. На её идеальные перья, на то, как ветер слегка колышет их, не смея потревожить хозяйку.

Может быть... может быть, так было бы проще? Если бы она действительно была птицей. Да, статус выше. Редкий вид. Сильнее человека во сто крат. Не нужно бояться сломать ей ребро случайным объятием. Не нужно трястись над каждым сквозняком, ожидая, что она сгорит от лихорадки за три дня.

С ней можно было бы охотиться вместе. По-настоящему.

Мысль ударила Лиама обухом по голове своей абсурдностью. Он едва не пошатнулся физически.

Он стоял посреди грязного переулка, пахнущий потом и городским смогом, и всерьез сравнивал элегантность полярной убийцы с офисным костюмом консультанта-человечки.

Это отрезвило лучше ледяной воды.

«Соберись, идиот. Это просто птица. Дикая тварь из дикого леса».

И всё же... неприятие человеческой хрупкости начало уступать место чему-то вроде смирения. Ему придется оберегать Адель. Носить шерстяные шарфы, следить, чтобы она ела вовремя, блокировать двери, когда дует ветер. Это раздражает. Это унижает его львиное эго.

Но разве перспектива однажды найти её мертвой от банальной простуды не хуже? Разве мысль о том, что через пятьдесят лет она превратится в старуху, пока он останется прежним, не пугала его до дрожи больше, чем необходимость сдерживать силу?

По сравнению с этим... человек — это просто неудобство. Неприятное, досадное, бьющее по статусу обстоятельство. Но могло быть похуже. Намного хуже. Например, вот это белое чудовище, которое смотрит на него сверху вниз, как на насекомое.

Пока лев переваривал этот внутренний кризис мировоззрения, птица наверху сделала нечто странное. Вместо того чтобы сорваться в небо при виде черного хищника размером с небольшую лошадь, она сложила крылья вдоль тела. Её взгляд перестал быть изучающим. Теперь в нем появилось что-то похожее на... раздражение? Ожидание?

Лиам понял, что ситуация выходит из-под контроля. Если это обычная сова — почему она не боится? Почему не улетает? Если это ведьма, которая каким-то образом скрывает свой фон (что технически невозможно), то стоять тут в четвероногой форме — верх идиотизма. Он подставляет и себя, и стаю.

Решение пришло мгновенно. Чистая логика против интуиции зверя.

Трансформация обратно заняла доли секунды — быстрее, чем в прошлый раз. Боль была короткой вспышкой. Шерсть втянулась в кожу, кости перестроились. Через мгновение из тени черной глыбы на асфальте поднялся мужчина.

Лиам шагнул вперед, выходя из спасительной темноты стены прямо под редкие лучи заходящего солнца. Он двигался плавно, показывая отсутствие агрессии, но каждое его движение кричало о подавляющей мощи. Он подошел к стене здания, туда, куда падала густая тень от карниза. Рука коснулась ржавой пожарной лестницы.

На что он надеялся? Ни на что. Это был холодный расчет:

Если это птица: Шум шагов, появление двуногого гиганта и металлический лязг лестницы должны заставить любое живое существо исчезнуть в небе. Проблема решена. Галлюцинация от голода списана на стресс.

Если это ведьма: Она видит его. Он видит её. Игра в прятки окончена. Она нападёт.

Если его лев свихнулся: Что ж, тогда он просто выглядит полным дураком, разговаривающим с птицей. Тоже вариант.

Он подтянулся, бесшумно подтягивая тренированное тело наверх, уходя в густую тень под козырьком крыши. Оказавшись ровно под птицей, он замер, глядя на неё снизу вверх.

Белая сова даже не шелохнулась. Она продолжала сидеть, нахохлившись, и смотреть на него своим немигающим ледяным взглядом. В нём не было страха жертвы. Там вообще не было эмоций животного. Только древняя, нечеловеческая скука.

Именно эта неподвижность, полное игнорирование законов природы, заставило инстинкты Лиама взвыть сиреной опасности с новой силой. Слишком спокойно. Слишком... ручно. Словно кто-то действительно выпустил экзотического питомца погулять, уверенный, что хозяин рядом.

Внезапно, без малейшего предупреждения или взмаха крыльями, птица резко бросила свое тело вперед.

Удар был сокрушительным. Вес птицы, помноженный на скорость падения и плотность её оперения, сбил бы с ног обычного человека, вывернув сустав из плечевой сумки. Но Лиам не был обычным человеком.

Когти, способные разорвать толстую шкуру моржа, впились в плотную ткань его куртки — ту самую «вторую кожу», которая трансформировалась вместе с ним, защищая от подобных сюрпризов. Удар пришелся ровно в предплечье вскинутой руки. Кости выдержали, лишь глухо хрустнув под давлением, но инерция заставила льва сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие.

Он замер.

Сова сидела на его руке так же невозмутимо, как до этого на краю крыши. Она переступила лапами, удобнее перехватывая добычу — или насест — и нахохлилась, отчего стала казаться еще массивнее. Синие глаза-блюдца смотрели на него без страха. В них читалось лишь холодное любопытство исследователя, изучающего новый вид жука.

Лиам медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, стараясь не делать резких движений. Его мозг работал на пределе возможностей, пытаясь сложить пазл, который отказывался собираться.

Ведьма?

Он принюхался снова, глубоко втягивая воздух, игнорируя городскую вонь. Нет. Никакого магического эха. Ни капли того металлического привкуса силы, который оставляет после себя любое колдовство. Запах был абсолютно чистым. Животным. Хищным. И...

Его лев внутри зарычал — тихо, вибрирующе, узнавая этот аромат. Чистый холод высокогорья. Снег. И что-то сладковатое, уютное. Тот самый запах — Адель Моро. Не тот парфюм, которым она маскировалась в офисе, а её истинная суть, которую зверь чуял за милю.

— Какого черта... — прошептал Лиам, глядя в круглые глаза птицы.

Разум выдавал единственно логичный ответ: это питомец. Экзотическая тварь стоимостью в годовой бюджет небольшого клана. Кто-то держит такую красоту в пентхаусе и выпускает полетать над трущобами. Безрассудно. Глупо. Любой бродячий оборотень принял бы её за изысканный ужин.

Но почему тогда она пахнет ей? Не может же это быть птица Адель? Это абсурд. И если ведьмы-совы редкость сами по себе, то держать полярную птицу дома... Это статус. Или идиотизм высшего порядка. И если эта принадлежит ей, то где хозяйка? Почему оставила свою дорогую игрушку одну?

Птица моргнула. Раз. Медленно, полупрозрачное третье веко скользнуло по глазу сверху вниз. Этот жест выглядел настолько человеческим и осмысленным, что у Лиама волосы на затылке встали дыбом. Он вдруг понял, что стоит посреди переулка, играя в гляделки с куском белого пуха весом в несколько килограммов, и выглядит при этом полным психопатом.

Нужно было что-то делать. Прибить птицу? Раздавить ей шею одним движением, пока она не улетела и не привела сюда своих безумных хозяев? Логика кричала «да». Избавиться от проблемы. Стереть аномалию.

Но рука, удерживающая лапы совы (когти всё-таки пробили защиту куртки и теперь неприятно давили на сухожилия), не двигалась. Запах... Этот чертов запах сводил его с ума. Он хотел вдохнуть его полной грудью, прижаться лицом к этим перьям, убедиться, что ему не кажется. Зверь требовал подчинения, а не убийства.

Лиам обреченно прикрыл глаза. Он никогда в жизни не общался с животными, кроме как рыком приказывая им заткнуться. Диалоги — привилегия людей.

— Привет, — хрипло выдавил он, чувствуя себя последним идиотом. Голос сорвался на низкое рычание. — Красавица.

Сова дернула головой. Её тело напряглось. Кажется, даже сердцебиение участилось. Птица явно не привыкла, чтобы двуногие прямоходящие гиганты обращались к ней светскими любезностями перед тем, как сожрать. Она смотрела на него так, словно пыталась понять, не сошел ли мир с ума окончательно.

Видя эту реакцию абсолютного недоумения, Лиам фыркнул. Смех вышел сухим и ломким, совершенно лишенным веселья. Давление ситуации стало невыносимым. Ему нужно было сесть. Прямо сейчас.

Не заботясь о комфорте пернатой фурии на своей руке, он сделал шаг в сторону и тяжело привалился спиной к кирпичной стене здания. Шершавый кирпич больно впился в лопатки, но это отрезвляло.

От движения огромная птица чуть не соскользнула с его предплечья. Чтобы не упасть, она судорожно взмахнула крыльями, подняв облако пыли, и возмущенно ухнула прямо в лицо мужчине, щелкнув острым клювом в миллиметре от его носа.

— Осторожнее, — буркнул Лиам, инстинктивно чуть приподнимая руку, чтобы дать ей опору. — Нервная какая.

Он закрыл глаза, прижимаясь затылком к холодной кладке. Весь этот день, начиная с утра и заканчивая этой нелепой сценой, казался дурным сном. Алкоголь давно выветрился, оставив только головную боль и горькое послевкусие провала.

— И почему ты пахнешь как она... — произнес он в пустоту, уже ни к кому не обращаясь. Голос звучал глухо и устало. — Везде этот запах.

Тяжелый вздох Лиама растворился в густом вечернем воздухе переулка. Он чувствовал, как холодный кирпич забирает жар его спины, но внутри... внутри бушевал пожар совершенно иного рода. Смятение. Тотальное, абсолютное непонимание происходящего.

Он стоял, замерев, боясь спугнуть наваждение. Краем глаза, через периферийное зрение, он видел каждое движение птицы. Сова больше не выглядела настороженной. Напряжение мышц под белым оперением исчезло. Теперь она изучала его с наглостью госпожи, зашедшей на чужую территорию и обнаружившей, что здешний хозяин — просто большой, грустный кот.

Птица переступила лапами по его предплечью. Когти снова впились в куртку, но уже без агрессии, просто ища опору. Затем произошло нечто, окончательно выбившее почву из-под ног у льва.

Сова сделала короткий разбег прямо по его руке, взмахнула крыльями, обдав его лицо порывом ветра с запахом морозной свежести, и тяжело приземлилась ему на плечо.

Вес был ощутимым. Массивная птица устроилась там так основательно, словно это было её законное место, созданное специально для неё природой. Огромная голова повернулась почти на сто восемьдесят градусов. Ледяные немигающие глаза оказались в паре дюймов от его собственного лица. Раздался низкий, вибрирующий звук — «угу-у» — и поток воздуха из клюва шевельнул волосы на макушке Лиама. Птица буквально ткнулась лбом в его висок, смешно ухая куда-то в сторону его уха.

Лиам замер. Его внутренний лев, который последние сутки метался в грудной клетке, пытаясь пробить ребра изнутри, внезапно затих. Не уснул, нет. Скорее, лег на дно пещеры, положил голову на лапы и начал умиротворенно наблюдать за гостем.

Это было настолько странно, что пугало. Впервые с того момента, как ветер донес запах Адель, агрессия ушла. Ревность, желание рвать и метать, потребность доказывать свою территорию — всё это испарилось, оставив после себя звенящую пустоту и странное, первобытное спокойствие. Иллюзия близости. Даже если это всего лишь бред его воспаленного звериного мозга, сошедшего с ума от недостижимости пары...

— Слезь, — глухо приказал Лиам, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Тяжелая.

Сова проигнорировала приказ. Вместо этого она начала перебирать перья на своем крыле, периодически поглядывая на мужчину то одним, то другим глазом. В этом взгляде читалась такая вселенская скука и чувство собственного превосходства, что оборотню захотелось зарычать. Но рычания не последовало. Только тяжелый вздох.

— Что смотришь? — проворчал он, обращаясь к птице, чувствуя себя пациентом психиатрической клиники, ведущим светскую беседу с галлюцинацией. — Никогда черного льва не видела? Или хозяйка тебя не кормит? Сидишь тут, вся из себя редкая, а охотиться разучилась, полагаешься на домашний корм?

Птица моргнула. Медленно, презрительно. Будто хотела сказать: «Ты говоришь слишком много лишних слов, мясо».

Лиам закрыл глаза, прислоняясь затылком к стене чуть сильнее. Абсурдность ситуации достигла своего пика. Глава отдела расследований стоит в грязи неблагополучного района и ворчит на дикую (или не очень) птицу, которая использует его как насест. Если Ричард увидит это сейчас, медведь не успокоится шутками до конца своих дней.

Но уходить не хотелось. Стоять вот так, ощущая живое тепло существа, которое пахнет ей, оказалось самым простым действием за весь этот чертов день. Ему не нужно было контролировать дыхание, чтобы не выдать ярость. Зверь был сыт просто фактом присутствия этой холодной энергии рядом.

Прошла минута. Может, пять. Городской шум где-то вдали сливался в единый гул прибоя.

Лиам открыл глаза. Посмотрел на белоснежную птицу, сидящую на нем, как на собственном троне.

— Знаешь, — тихо произнес он, глядя в синие глаза. — Я понятия не имею, кто ты такая. И мне плевать, почему ты пахнешь как церковная канцелярия. Но твои хозяева либо мертвы, либо идиоты. Выпускать такую мишень на улицу... Ты же легкая добыча для любого голодного волка или браконьера.

Он медленно, стараясь не делать резких движений, оттолкнулся от стены. Птица слегка качнулась, балансируя, но когти держали крепко.

— Ладно, — буркнул Лиам, поправляя куртку свободной рукой. — Пойдешь со мной. Раз уж мы оба здесь застряли. Надеюсь, твои хозяева поймут, какую ошибку они допустили.

Сказав это, он направился к выходу из переулка, впервые за долгое время чувствуя себя не разъяренным хищником, а кем-то средним между нянькой и похитителем домашних животных.

Птица, казалось, восприняла его предложение как должное. Она лишь переступила с лапы на лапу, плотнее прижимая белоснежные крылья к телу, и издала короткий, утвердительный звук — «угу», словно кивнула головой в человеческом понимании.

Лиам сделал шаг из тени переулка на тротуар главной улицы. Под ботинками захрустел строительный мусор. И тут холодная логика ударила ему по затылку ледяным молотом.

Он замер посреди тротуара, заставив идущего мимо рабочего-оборотня (по запаху — лис) испуганно шарахнуться в сторону. Лиам бежал сюда от самого центра города. В виде льва. Почти час стремительного спринта через дворы и крыши.

А теперь он собирался идти обратно пешком. На своих двоих.

Это было не просто глупо. Для альфы это было унизительно. Топать по грязным улицам, рискуя нарваться на патруль Церкви или стаю бродячих волков, считающих этот район своей вотчиной? Это займет часов пять, если не больше. Время, которое можно потратить на сон или анализ данных.

Его взгляд метнулся к птице, сидящей на плече. Желтые глаза встретились с синими.

— Черт, — выдохнул Лиам сквозь зубы. — Я идиот.

Телефон остался в кармане куртки, которая сейчас валялась дома. Вызвать такси без коммуникатора невозможно.

Всё еще не до конца понимая, зачем он вообще объясняет свои действия существу, чей мозг размером с грецкий орех — «Совы же тупые, да? Глупее воронов», — Лиам свернул обратно в тень переулка. Ему нужно было подумать.

Он опустился на корточки, перенося вес на носки кроссовок. Движение вышло плавным, абсолютно бесшумным — врожденная градация охотника. Он осторожно переместил тяжелую птицу со своего плеча на край ржавого металлического забора. Сова недовольно щелкнула клювом, но когти разжала, позволяя себя пересадить.

Лиам упер локти в колени и уткнулся лицом в ладони, глядя на собственные шнурки.

— Ладно, — пробормотал он в пространство, обращаясь скорее к себе, чем к животному. — Допустим. Ты... ты пойдешь со мной. Но как? Я не могу нести тебя на руках всю дорогу до центрального квартала. Меня примут либо за сумасшедшего, либо за контрабандиста экзотики. А если я побегу львом... во-первых, ты сорвешься от скорости, а во-вторых, мои кости всё еще помнят твои когти. Не хотелось бы проверять их на прочность снова.

Закончив свой монолог, адресованный забору и птице, он поднял голову.

И встретился взглядом с абсолютной пустотой птичьего интеллекта. Сова смотрела на него так, как смотрят на муравья, который пытается решить уравнение Шрёдингера. Во взгляде птицы читалось снисходительное разочарование: «Двуногие такие непроходимо глупые создания».

Видя, что двуногое создание запуталось в собственных конечностях, птица приняла решение. Она расправила огромные белые крылья, оттолкнулась от забора мощными лапами и взмыла вертикально вверх.

Тишину переулка разорвал свист рассекаемого воздуха.

Лиам дернулся следом, инстинктивно подавшись вперед. Огорчение холодной иглой кольнуло под ребра. Всё логично. Дикая тварь вернулась в природу. Иллюзия связи разрушена. Он останется один.

Но прежде чем он успел выпрямиться или хотя бы моргнуть, сверху раздался тяжелый шлепок и возмущенное уханье прямо над левым ухом.

Воздушная волна от приземления взъерошила волосы. Лиам резко обернулся. Белая туша едва не впечаталась ему в спину — оборотень чисто рефлекторно успел сделать шаг вперед и в сторону за долю секунды до удара. Сова тяжело плюхнулась на тот же самый забор, покачнувшись, и тут же развернулась всем корпусом. Её голова повернулась на сто восемьдесят градусов. Синие блюдца глаз уставились прямо в лицо мужчине. Расстояние между ними сократилось до фута. Ни одного мигания.

Лев внутри Лиама зарычал — тихо, предупреждающе. Зверь не любил, когда нарушают его личное пространство. Но рычание быстро затухло, сменяясь полным когнитивным диссонансом.

Прошла минута. Они смотрели друг на друга. Человек на корточках и сова на заборе.

В голове Лиама медленно, со скрипом несмазанных шестеренок, начала выстраиваться мысль. Если отбросить бред про ведьм и проклятия... оставить только биологию. Перед ним стоит (сидит) высший хищник. Хищники всегда ищут путь наименьшего сопротивления. Энергосбережение.

Пешком — долго. Бежать зверем — утомительно для пассажира. Лететь...

— Погоди-ка, — голос Лиама прозвучал хрипло. — Ты хочешь сказать... ты можешь долететь сама?

Птица моргнула. Один раз. Медленно. Словно говоря: «Наконец-то, дубина, свет озарил твой разум».

Реальность происходящего обрушилась на Лиама всей тяжестью бетонной плиты. Он вел переговоры с животным. Успешные переговоры. Он чувствовал себя пациентом клиники для душевнобольных, которому разрешили выйти в сад погулять.

— Хорошо, — сдавленно произнес он, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны. — Просто... держись рядом. И постарайся не врезаться в меня снова, у меня плохое настроение.

Он посмотрел на небо. Начинало темнеть. Идеальное время для охоты. Или для полета.

Лиам глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено скачущее сердце. То, что он собирался сделать, было вершиной безумия даже для него. Разум кричал, что перед ним просто птица, натренированная кем-то возвращаться на руку. Но нюх говорил об Адель. А инстинкты... инстинкты требовали забить на логику.

Он начал трансформацию.

Медленнее обычного. Гораздо медленнее. Это был не боевой переход, взрывающий одежду и асфальт. Это была текучая, почти интимная смена формы. Черная шерсть поползла по коже, поглощая ткань одежды. Кости удлинялись беззвучно. Мышцы перетекали, становясь более массивными, густыми.

Он не хотел спугнуть её резким движением. Он давал ей возможность улететь. Давал шанс признать его сумасшедшим и исчезнуть навсегда.

Через полминуты на месте мужчины стоял огромный черный лев. Его желтые глаза находились на одном уровне с белой птицей на заборе.

Черный лев смотрел на белую сову сверху вниз, и инстинкты взяли верх над остатками человеческого разума. Он не удержался — шагнул вперед к забору и мягко ткнулся влажным черным носом в густое оперение её крыла.

Этот запах...

Он был везде. В его снах, на его одежде, в легких. Но сейчас он концентрировался здесь, в одной точке. Чистый мороз, снег и тот самый хищный уют, который сводил его с ума последние дни. Лиам готов был чувствовать себя последним идиотом вечность, стоять посреди грязного переулка и выглядеть как сумасшедший кот, лишь бы иметь возможность вдыхать этот аромат так близко снова и снова.

Сова такого энтузиазма не оценила. Она недовольно ухнула, чуть присев на лапах от неожиданности мощного толчка морды, и едва не потеряла равновесие. Огромные синие глаза сверкнули гневом, и птица клацнула острым клювом прямо перед черной мочкой носа льва — резкий звук рассекаемого воздуха заставил зверя фыркнуть и отстраниться. Предупреждение было ясным: «Не трогай перья без разрешения».

Лев отступил на полшага назад, принимая правила игры этого странного вечера. Затем он развернулся. Сделал пару медленных, крадущихся шагов к выходу из переулка на главную улицу, словно давая птице время подготовиться. А потом мышцы задних ног сжались, как стальные пружины, и он сорвался с места.

Это была чистая радость движения. Асфальт летел под тяжелыми лапами беззвучно. Лиам лавировал между редкими машинами, используя свою массу и скорость, недоступную обычным хищникам. Его дом находился в элитном жилом комплексе далеко отсюда, но для льва город давно превратился в игровую площадку.

Он бежал вдоль проспекта, чувствуя, как ветер треплет черную гриву. Это было освобождение. Каждая напряженная мышца, скрученная в узел за день допросов и самоконтроля, наконец-то распрямлялась.

Внутри него ликовал Лев. Альфа ревел от восторга. Не потому, что они гнались за добычей. А потому что это была охота вдвоем. Инстинктивная, правильная. Рядом раздался мощный хлопок крыльев — такой силы, что воздушная волна ударила оборотня в бок. Белая вспышка мелькнула на периферии зрения. Сова взмыла вверх, мгновенно набрав высоту, чтобы огибать небоскребы, и теперь скользила над крышами, держась почти идеально вровень с ним. Даже когда Лиам ускорился до своего предела, перепрыгивая через припаркованные аэрокары одним длинным прыжком, белая тень не отставала ни на метр. Птица оказалась невероятно выносливой.

Обратный путь пролетел незаметно. Азарт погони смыл всю ту грязь и раздражение, что накопились внутри. Они пересекли границу Южного сектора, пронеслись через деловой центр, где редкие прохожие-люди замирали, глядя на несущегося черного льва (для них это выглядело либо как очень реалистичный голопроектор, либо как галлюцинация), и вырвались в район обитания элиты.