Да и ты, что дал мне закурить
Мне твоя, как счастье сигарета
Не за дым хочу благодарить
За участие – ЧИСТУЮ монету.
Ты ведь сел со мною покурить
Не побрезговал солдатской каши
Ни ругать не стал и не хвалить
Просто дал понять, что наши – НАШИ!
Угости солдата сигаретой
Ну а лучше – вместе покури
Посиди – чаёк с одной конфетой
Просто по душам поговори.
………………..
Пьеса для Пузыря
Посвящается З.
Ой, неее! Я совсем не красноречива – и двух слов не могу связать. Писать тексты – это не про меня, – Зина неистово запротестовала и, крайне неожиданное для себя, такое пугающее предложение Германа, принялась быстро перечёркивать, вернее размазывать в воздухе своими белыми лёгкими ладошками. Замахала ими так перед собой, как будто рой пчелиный ринулся атаковать её красивое личико. Красные огоньки её длинных ноготков замелькали трассерными очередями, – Не-не-не-не-не-не! – громко, чётко и отрывисто озвучила она свой оборонительный пыл.
– Ну, ты Зинка шпаришь! Как из пулемёта, – Герман прикрыл голову руками и чуть пригнулся, словно опасался, чтобы в него не попала шальная пуля.
– Зииииинитчица, – вместе с протяжным и коверкающим правописание «и» выпустил Лёшка айтишник густой дымок самокрутки, сидя на подоконнике у приоткрытой фрамуги окна. Той самой самокрутки, которую с таким показным старанием и трепетным сладострастием пару минут назад сворачивал. Он даже постучал в стеклянную перегородку меж столами, чтобы Зина обернулась, посмотрела, как он подозрительно игриво и медленно облизывает языком клейкую ленту на сигаретной бумажке. «Кавендишшш», – в конце прошипел Лёшка, словно усмиряющий свою жертву удав, осознанно напустив на свои глаза похотливую поволоку и показал Зине искусно свёрнутую сигаретку. На столе рядом с компьютерной мышкой лежала жестяная круглая банка, разделённая в цвете на коричневую и белую половинки. В тёмной её части было выбито это самое шипящее слово по-английски Cavendish, а в белой призывно-красное – КУРЕНИЕ УБИВАЕТ на русском. И не одной крошки рассыпанного табака на стеклянной столешнице … Профессионал.
– Дурак, – коротко контратаковала в ответ Зина и брезгливо махнула ручкой в сторону шипящего Лёшки, как будто отмахнулась от последней самой досаждающей пчелы. Потом сложила перед собой ладошки в молящемся жесте и произнесла, закатив глаза к чёрному армстронгу, – Прости меня, Будда! – ласково погладила по лысой голове жирненькую, полуголую статуэтку, стоящую у неё на столе. В спине у «пробудившегося» была овальная дыра, из которой торчал густой веер из карандашей и ручек. «Дураком» Зина толи за «зииииинитчицу» отомстила, толи за удавий «кавендишшш» со слюнявыми намёками.
Этажей пятьдесят над матушкой землёй, а то и целых пятьдесят шесть. Вид сногсшибательный и самого хилого лилипута превращающий в могучего исполина. Даже электромонтёр Василий, нередко созерцая сверху-вниз величественный каменный муравейник, перевоплощался в самого Цезаря с вскинутой впереди себя рукой. Москва представлялось ему в эти мгновенья вдумчивого созерцания, во время скоротечного перерыва на обед, огромным Колизеем с непрекращающимися боями гладиаторов – один на один, пару на пару, вооружённой толпой на единственного бедолагу, или толпой совершенно безоружной против стаи свирепых зверей. Направление большого пальца – вверх или вниз – зависело при этом от множества факторов. От цены на бензин, влитого по утру в свой старенький Focus, от результата вчерашнего матча с участием его любимого «Торпедо», от степени липучести нового кругляша изоленты, от погоды и от разницы её с прогнозом погоды в вечернях «Вестях», от женского присутствия – и тут этот фактор растраивался, от чего сам Василий очень расстраивался – его мучила совесть, но при этом не давал покоя блудный зуд: он разрывался в своих желаниях и мыслях между впавшей в затяжную родовую депрессию женой, родившей ему третью – «Опять!» – дочь, сорокалетней уборщицей 17-го этажа Светланкой (сбитенькой, ладной, но чересчур болтливой) и, напротив – очень молчаливой Ларисой Генриховной, в личном кабинете которой, по известной только одному Василию причине, так часто перегорали лампочки. Внутренние бури касаемо Светланки были, надо признаться, самые слабые – давно, очень давно уже крутил с ней шуры-муры Василий – совершенно не стараясь, плясал на почти уже истлевших угольках явно по одной лишь только привычке. Лариса Генриховна – «женщина волна-волна», хотя какая там «женщина» – длинноногой, никогда не улыбающейся и всегда молчащей жгучей брюнетке всего двадцать семь, но она уже большой начальник и машина у неё большая, и папа очень тоже большой человек в каком-то министерстве. Здесь – девятый вал, не иначе. Сопротивление всех этих жизненных обстоятельств намного превышало напряжение от всех прикладываемых Василием усилий, чтобы завоевать тело или на худой конец сердце Ларисы Генриховны. Усилия же эти, надо быть правдивым, сводились лишь к банальному подглядыванию – со спины, когда Лариса Григорьевна плыла как флагманский фрегат времён Колумба по широченному коридору, из окна Московской башни, когда она, превратившись почти в точку, усаживалась в свой огромный белоснежный «Tahoe». Но самым лучшим плацдармом для подглядывания была самая верхняя ступенька его рабочей стремянки. Потому как сам вид с неё открывался – ого-го какой! – когда юная начальница копошилась за столом, перебирая важные бумажки, а «ответственный» Василий менял очередную перегоревшую лампочку в потолке. Тем более, что к груди Ларисы Генриховны – к её молодой, по определению, упругости явно была ещё приложена и искусная рука хирурга – «сиськодела». Шаровидные «бра» разве что только не светились, но опасным током били определённо. Конечно же самой заветной мечтой Василия была мечта – и в них тоже поменять лампочки. Но он, как профессиональный электромонтёр помнил: «Не знаешь закон Ома – сиди дома». Было для него яснее ясного, что не для такого шторма его утлая лодчонка и не по рыбаку рыбка. Ну да ладно о Василии … Он в пьесе не будет участвовать.
Обычное летнее утро в обычной офисной «стекляшке». Это в которой витражи от самого пола до самого потолка, столы в линеечку и куча мониторов с жадными цифрами и инстаграмом втихую. Июль уже до обеда подкидал в топку так, что раскалённый воздух, словно пьяница, шатается за стеклом. Там невыносимо и смог. Фирменный столичный. Здесь же кондиционерная прохлада, усыпляющая лень и до неприличия зелёная (куда уж там газонной траве внизу) разлапистая пальма в напольном горшке. Лень – потому что понедельник, а это значит, что вчера выплясывало и валялось вверх пузом воскресенье. Пока теперь набитую рабочую колею снова нащупаешь сослепа после выходного … Именно по понедельникам до обеда у Антона Павловича – гендиректора и собственника в одном лице кондитерской мануфактуры «Валошкi» – теннис, поэтому его нет. В остальные дни он всегда на месте, никогда не опаздывает – самый первый в офисе – в семь утра как штык – всегда. Невысокий, да что уж там – метр с кепкой, с пивным брюшком, шестидесятипятилетний, но при этом чрезвычайно энергичный и резкий. Не самодур, но строгий и со своими тараканами в голове. Время от времени усатые выползают наружу и кусают «васильковых» сотрудников. Антон Павлович – коренной Жлобинчанин и своими белорусскими корнями очень гордится. До такой степени гордится, что при всяком случае – попал ли он впросак или напротив, всё сделал правильно – непременно всегда гордо вставляет: «Мы – жлобинские – все такие!». Получается, что это крайне восторженное выражение относилось одинаково как к его рассудительности, чувству юмора, пунктуальности и трудолюбию, так и к его же скупой прижимистости и упрямству. Пузырь – так звали меж собой его подчинённые. Почти карликовый рост и телесная округлость не были вовсе поводом одарить своего начальника таким прозвищем (хотя и могли легко) и тем более не его чрезмерная гордость и ворчливость. Всё намного прозаичнее. Просто фамилию Антон Павлович имел необычную и редкую – Бурболка, что с белорусского означает – пузырь. Вполне естественно, что и название его любимого кондитерского детища имело бульбашское. Валошкi – васильки. Именно поэтому он и называл всех «васильковыми», причём когда хотел и похвалить, и отчитать за что-то, – менялась лишь его интонация при этом. Само «васильковое» производство находилось далеко от Москвы. Ровно двадцать пять лет назад Антон Павлович лихо – почти задаром – выкупил большое производственное помещение в посёлке, именуемом женским именем Анна. В самом центре Черноземья. Именно плодородная земля этого тихого местечка России однажды – ещё раньше, заставила перекочевать его из родной Белоруси. А ещё – двоюродный брат-одногодка. Это сейчас Сергей Ефимович (так зовут брата и он жив-здоров) подчинённый Антона Павловича, а в далёком девяносто четвёртом было всё наоборот. Бывший председатель колхоза, в одночасье превратившийся в местного фермера и прихвативший с собой из рассыпавшегося общего хозяйства, в рамках никому непонятной приватизации, пару тысяч гектаров пахотной земли и с десяток, хоть и напрочь убитой, но всё же ещё рабочей сельскохозяйственной техники, приютил и дал работу, оставшемуся без таковой и по этой же причине разведённому, жлобинскому близкому родственнику. Учитель истории стал в лихие не у дел. Не нужен стал и жене. Такая вот попалась ему «лариска». Перепрыгнула, махнув на прощание крысиным хвостом, с тонущей «лодчонки» Антона Павловича в новёхонький «катерок» его лучшего друга. Вместе с их дочерью-десятилеткой и с записанной на её маму, их совместной, как долго и всерьёз казалось ему, двушкой. Друг. Он тоже выудил из мутного болотца приватизации «золотую рыбку». В то самое время, когда «верчёные» стали превалировать над вросшими по своей простачковости, излишней честности (если такая бывает) и выработанной годами привычке «что дадут – должны дать» в своё нагретое местечко. Настало то пугающее время, которого совсем не ждали, – «не дали». Наоборот отняли. И здорово было б на самом деле, если бы новомодный принцип «Хочешь жить – умей вертеться» работал честно. Многие ведь «завертелись» тогда, спрыгнули со своих насиженных жёрдочек (по своей воле или неволя заставила), но «раскрутилась» и «поднялась» в полной мере лишь малая часть из них и лишь единицы были настоящими Адамами Смитами, искренно воспринявшими новые изменения, как благо для всех, а не просто как – дикие возможности набить свою личную котомку. Вовремя осознанно смекнувших что к чему, было совсем не много, ещё меньше тех, кто ждал ТАКОГО времени и дождался – дождался, когда сочетание всего трёх цифр из строгой казённой книжицы – «один, пять, четыре» – больше не страшило как в «не их совсем» раньше. Сколько там лет Гулага полагалось за эту статью? Они, уж точно, что – до, что – после, о других мало думали. Атланты, блядь! (Ссылка на книгу Айнд Рэнд «Атлант расправил плечи»). Всё ещё или пока ещё не отнятая возможность поставить свою закорючку на важной бумажке (если ты конечно не слесаришка, токаришка, пахарь, лекарь, училка или ещё какой-нибудь пожарник и повар), кумовство, абсолютная беспринципность, в свою очередь замаскированная железным принципом сильного кулака, а ещё лучше – куче кулаков, наконец, никуда не исчезнувшие, неумирающие связи продвигали вверх по «мамоновой» лестнице куда быстрее и эффективнее чем Гарвардское экономическое образование. Капитализм резвой юной опрометью поскакал по необъятным просторам, только что сменившей своё название, страны. Гордый девиз «Каждому по труду, каждому по способностям!» в одночасье приобрёл саркастический оттенок. Ушлые стали доморощенными предпринимателями, сильные и дерзкие – бандитами, а все остальные вступили в огромную касту «работяг». Самые махровые комуняки при должностях в одночасье сменили масть и превратились в буржуинов. Вот и лучший друг молодого ещё тогда Антона Павловича – руководитель комсомольской ячейки сельскохозяйственного техникума, в котором они оба работали, чирканул нужную бумажку «кому надо», тот в свою очередь её передал «кому следует» на стол, на котором она была подписала и проштампована руководителем образования и просвещения города, а затем – и самим Жлобинским мэром. Учебное заведение было очень быстро перепрофилировано, повысило свой учебный обучающий статус – техникум стал сразу институтом – и получило название «ИММиФ». Обучением сразу трёх загадочных специальностей, а потому сразу же ставшими модными среди молодых, решающих в какую сторону им сделать свой ответственный жизненный шаг, занимался новоиспечённый «дворец новых наук». Институт Менеджмента Маркетинга и Финансов был тёзкой и филиалом – румынского, отроду которому был всего годик и являющимся в свою очередь тоже филиалом, только уже шотландского колледжа с таким же названием – на гэльском. Новое руководство новейшего учебного заведения, старое сменилось полностью, решило, что часть гуманитарных наук совершенно лишняя. В том числе – и история. Так Антон Павлович остался без работы. Под заявлением о его увольнении в связи с сокращением штата стояла подпись директора – его лучшего друга, который вскоре начал подкатывать к порогу института уже не на старенькой крашеной-перекрашеной шестёрке, а на чёрной девяносто девятой – «целлофан». Не иначе так быстро, по-старому – «выслужил», а по-новому – заработал. Одеваться тоже стал он совсем по-другому – две лакированные пары ботинок под крокодилью и питонью кожу чего стоили и кожаное же пальто до пят. Чего нельзя было сказать о Антоне Павловиче. Он был просто ошарашен свалившимися на его голову обстоятельствами, раздет ими догола, растерян и предан, прям как Сталин в далёком военном июне. Работа по призванию была отнята, больше никто в Жлобине не нуждался в услугах классического «ксенофонта». Скудных сбережений хватило лишь на оплату комнатёнки в заводской общаге. И то – всего на три месяца. Прибавить ко всему этому резко отвернувшуюся от него дочь и новость – зубодробильную, нокаутирующую – что «лариска» с лучшим другом оказывается давно уже того …
Мытарства и душевные терзания Антона Павловича прервались только в России. Туда он от них рванул не с радостью, а скорее бежал от абсолютного отчаяния. Сразу в пахоту. Озимые, подсолнечник, кукуруза. Сеялки, бороны, культиваторы. Трактора, комбайны, самосвалы. Сорняки, вредители, засуха. Пестициды, гербициды, удобрения. Запчасти, семена, солярка. Сменил направленность своей профессиональной деятельности кардинально. Вместо давно минувших сражений, ставших уже книжными, он с головой погрузился в сражения настоящие – за урожай. Ни сна, ни покоя, а главное – нежелание оного – лишь бы не возвращаться в вонючее болото депрессии, не подсаживаться с горя на стакан. «День год кормит». Не плохо кстати начал кормить – и самого Антона Павловича – управляющего фермерским хозяйством, и Сергея Ефимовича – его непосредственного шефа и двоюродного брата в одном лице. Бывший историк, внезапно для всех и самого себя в первую очередь, раскопал в подвале своей скромной и тихой до того личности скрытый талант талантливого управленца и смекалистого коммерсанта. Жилка, которую не рассмотрела в своём супруге «лариска», назвав его во время последнего, уже совсем давнего, разговора по телефону, «мягкотелым лошком», а ещё – «наконец-то никто не будет мне дышать в пупок», всё же была в нём и, как оказалось впоследствии, золотоносная. А потом была удачно совершённая сделка по выкупу производственного здания, в котором оказались, не успевшие отправиться в металлолом, четыре огромных чана из нержавейки. В первую же ночь, после выгодного приобретения Антону Павловичу пришла очень простая и ясная идея – замешивать в этих чанах тесто и печь хлеб. И понеслось …
Покинем же давно схлынувшее, горько оплаканное, полузабытое и оставим в покое так же, как и электромонтёра Василия, горе-лучшего друга Антона Павловича и его бывшую жену. Им тоже не предстоит участвовать в будущей пьесе, что нельзя сказать о его двоюродном брате. Вернёмся в Московский офис «васильковых». Тем более, что Лёшка уже успел свернуть вторую сигаретку с ароматным чёрным табаком. Спор только начинал разгораться …
– Ну ведь можно же было промолчать, Верочка Анатольевна, – Зина стояла посередине офиса, являясь сейчас центром общего обсуждения, не считая конечно, пока отсутствующего Антона Павловича, – Кто же вас за язык-то тянул?! – вопрошающе-обвинительные слова её обращались к бессменному главбуху ООО «Валошкi» Вере Анатольевне. У той был очень виноватый вид, которому особый оттенок неловкости и смущения придавали её сухенькая фигурка, забившаяся в самый угол офиса (там стоял её рабочий стол), массивный шейный корсет, а ещё сразу пара надетых на маленький нос очков – узенькие – на самом кончике – для чтения и с толстенными квадратными стёклами – от близорукости. Шею ей неделю назад повредил «потомственный прекрасный костоправ», как разрекламировал того заместитель Пузыря, он же его двоюродный брат Сергей Ефимович. На первом же сеансе в квартирном кабинете подмосковной Щербинки по «молниеносному уничтожению» вдовей холки, что-то в шее у шестидесятилетней Веры Анатольевны хрустнуло и надорвалось.
– Вы зэ фами мна попасыли. А тэпер я вивовата? – бессвязные тихие звуки вылетели вместе с хлебными крошками изо-рта главбуха. Корсет не позволял ей свободно двигать нижней челюстью и к тому же она жевала домашний бутерброд с любимой Брауншвейгской.
– Вера, когда уже с тебя снимут это ошейник? – маленький и толстенький Сергей Ефимович хихикал в громадном для своего роста кожаном кресле с высокой, как у трона, спинкой, стоящем рядом с пальмой. Он при этом уминал маленькие овсяные печеньки из круглой жестяной коробочки, лежащей на коленях. Все в это время что-то ели. Обед.
– Не ошейник, а воротник Шанца, советчик-благодетель, – Вера Анатольевна дожевала кусок и теперь речь её была, хоть и по-прежнему очень сдавленной, но уже более-менее понятной, – Я говорю – вы же сами меня попросили. А теперь я виновата?
– Слово «любой», Верочка Павловна, мы вас не просили произносить, – важно, жестикулируя в воздухе, как дирижёрскими, словно Гергиев, китайскими палочками для еды, произнёс Юра. Главный мерчандайзер. Один из трёх. Двое других – Люба и Жека – хорошо спетым, но немым дуэтом подтверждающе закивали головами. Все трое кушали фрунчозу с древесными грибами и запивали какой-то зелёной слизью из узеньких стаканов. Так же все трое, в отличие от остальных, не придерживались делового стиля в одежде. На них были цветные футболки «oversize» с «мультяшными» принтами. У Юры – на голубой в маленьких облачках – был рисованный его тёзка с огромной головой в скафандре космонавта и с непропорционально маленьким тельцем. Дополняла такую «красоту» надпись «пьяными» буквами – «ЮРА БУДЕТ …». Что он будет? Никто не знал. На кроваво-красной футболке Жеки под плакатно-вызывающим «ПЕРЕВЕРНЁМ!» вверх ногами была напечатана злющая матрёшка. У Любы футболочка была заправлена в рваные на коленях Ямомотовские «бойфренды» и имела бледно-фиолетовый цвет, словно застиранная, да и принточек был скромненьким – малюсенькими буквами английское слово «wild» и такой же малюсенький сжатый кулачок внутри символа Венеры. Особой «дикости» её внешнему образу добавляло маленькое железное колечко с каплевидной жёлтой жемчужиной, вдетое в носовую перегородку. Сколько бы Люба не заходила в кабинет к Антону Павловичу – за подписью или за взбучкой – он непременно, если рядом ещё в это время кто-то находился, заговорщически подмигивал тем и указывал пальцем вслед выходящему забавному товароведу, а после – на свой нос. «Чудная у нас Любаша». Он совершенно не обращал внимания на внешний вид своих сотрудников, кроме их обуви и степени вымытости волос. Главное в делах, чтобы было всё строго и порядок.
– По правде сказать, обещание за ВСЕХ устроить Пузырю «любой» сюрприз – это полный факап, – низкий баритон, чеканящий каждое произносимое слово, заставил всех повернуть головы туда, откуда он издавался. Этот голос всегда заставлял всех обращать на себя внимание. Так же, как и его хозяин. Герман. Никто, кроме Антона Павловича, не знал, чем именно он занимается в фирме, но он был в курсе абсолютно всего и «с ним всё получается, как надо» – опять же со слов самого Антона Павловича. Герман ничего не ел в эту минуту. Стоял видной статуей рядышком с висящим на стене большим цветным постером с четырёхликим Марком Аврелием в стиле Энди Уорхала. Двумя пальцами холёной руки он держал малюсенькую белую кофейную чашку и отхлёбывал из неё неспешно, маленькими глоточками – минут десять уже как. Холёным он был весь с головы до ботинок. Приталенный льняной пиджак оливково-зелёного цвета, узкие тёмные брюки по щиколотку, кипельно-белая рубашка с воротничком нараспах и бордовые лоферы на босу ногу. Всё идеально и дорого. Такой на нём сегодня был наряд. Другие – кстати, ничем не хуже. Прибавить ко всему этому: «острижен по последней моде» и высшая степень (по Пузырёвской шкале измерения) вымытости его чёрных с редкой благородной проседью волос – всегда.
Надо уточнить, что произнесённое вслух и при всех – даже с высокой должностью – сотрудниках прозвище шефа, никого ничуть не смутило. Герман не был в этом плане ни смелым героем, ни беспардонным хамом, ни тем более – тупым идиотом. «Васильковые» конторские в кругу своём открыто называли меж собой своего директора Пузырём. Подобная кажущаяся беспардонность в действительности и была только кажущейся, и нисколько – продиктованной неуважением к своему самому главному начальнику. Как любящая мать в порыве особой нежности называет своё дитя «бестолочью» или «горем несусветным», так – и конторщики. С тем же самым любовно-уважительным оттенком произносилась ими, вроде как, однозначно унизительная кличка Антона Павловича. Вот именно – вроде как … Любили и уважали все Палыча. Не смотря на все его временные тараканьи заскоки. А у кого их них? Бросьте в такого ботинком, пусть не врёт. В «Валошках», по крайней мере в руководяще-офисной их части, был удивительный, взаимодоверительный, крайне редко встречающийся для таких структур, микроклимат. Здесь никто никого не подсиживал, не стучал и не старался сожрать слабого и «больного». Заслуга в этом была как раз именно Пузыря. Он, как бывший преподаватель, причём по призванию, учил, наставлял и чувствовал каждого сотрудника, кто чего стоил и кем именно тот являлся на самом деле. Ну может быть и не настолько хорошо он «читал» каждого человека, или этот талант в нём вырабатывался годами, раз уж он не рассмотрел как следует в своё время в двух самых своих близких людях на тот момент предателей. Но факт остаётся фактом – коллектив он сколотил хороший – и работали отлично, и сами по себе были люди не с чересчур большим количеством внутреннего «говна». И вот сейчас, даже те претензии и недовольства, уже высказанные травмированному главбуху, вроде как, без всякого пиетета, скрывали за собой лишь дружескую иронию. А высказаться и пожурить уже успели все. Ну разве что лишь Зине было не совсем до смеха.
– Но почему именно я? – недоумённо, вскинув вверх руки и напустив на себя тень крайней обиды и неприятия, театрально воскликнула как раз именно она. «Пасхальный агнец» был против, протестовал и уже был готов всех забодать, – Мне даже рот не дали открыть! Вы же все поддакнули и зааплодировали как умалишённые, когда кто-то, – Зинин укоризненный взгляд направился в сторону Веры Павловны, – пообещал такую несусветную дичь и выдвинул именно почему-то меня на роль Шекспира. Моё имя Зинаида, а не .., ну как его. Не помню, блин.
– Вильгельм, – подсказал Лёшка, запамятовавшей имя английского классика, Зине. Она внимательно посмотрела подсказчику в глаза и по его хитрому взгляду определила явный подвох.
– Ещё раз дурак! – снова брезгливо отмахнулась Зина от назойливой «пчелы». Лёшка не моргнул и глазом. Он сворачивал очередную ароматную сигаретку. Подкалывать и курить он любил. Любил он и Зину. До сих пор. Хоть и перестал давно уже проявлять к ней заметные признаки своей сердечной симпатии. Прагматичный и холодный разум программиста давно уже, тщательно проанализировав все исходные точки, прямые и косвенные причины расставания, просчитал все возможные варианты дальнейшего развития. Внутричерепное «железо» выдало единственное: «Game over». «Ну, окончена, так окончена» – констатировал для себя Лёшка, но окончательно нажать на «delete» в отношении своей бывшей подруги и сожительницы так и не решился. Два года уже как они были врозь. Вместе рождённые в пятую годовщину развала СССР и учившиеся в одной и той же Московской школе. Вместе успешно окончившие политех и почти четыре года делящие на двоих узенький диванчик в съёмной однокомнатной крохотульке на Чертановской. Вместе их и «подобрал» Пузырь три года назад, как молодых специалистов для «обновления конторской крови». Всё бы и дальше наверняка так и было – через «вместе», но потом появился Володя. Или, как часто бывает в таких случаях, новый человек был лишь одной из причин разбега двух влюблённых. В другой раз – раньше – Зина бы не задержала особого внимания на ком-то ещё, но «другой раз» не этот. Звёзды так сошлись, гормоны бурно разыгрались, погода подчеркнула настроение, или же наоборот, установилась в противовес ему, накопились мелкие раздражения друг другом и взаимные претензии, пресловутый быт, вконец опостылевшая привычка обязательно быть вдвоём, «а была ли любовь?» … Да мало ли ещё этих чёртовых чёрных кошек на пути двоих. Перебежали, намутили, всё перевернули. У Зины тайный роман с личным водителем Пузыря – женатым Володей. Тайный на столько, что все о нём знали в конторе. У Лёшки другая, делящая с ним одно ложе, на этот раз широкое, в своей просторной студии на Баррикадной. В сухом остатке – ничего от прошлого. Но отдать должное обоим – ни злобы, ни обид, ни желания подгадить в отместку (совсем по-«васильковски»). Разве что лёгкое, как проходящий зуд от вчерашнего крапивного ожога, огорчение и всё-таки, по причине подвешенного сердечного состояния обоих, не поставленная жирная точка. Но так вышло. C'est La Vie,бля!
– А мне братика задумка нравится. Весёлая, – донеслось с кресла-трона.
– Обхохочешься, Ефимыч. Ха-ха-ха, – Готовься учить роль Лешего или – второго трухлявого пня у тропинки справа, – сострил, сквозь оконную щель выпускающий в Москву датский дымок, Лёшка.
– О как! Выходит, у нас сказошное направление выбрано? Тогда чур я – Цветочек Аленькай, – на этот раз звуки голоса слетели с пухлых девичьих губ из-под жёлтой жемчужины. Люба попыталась скопировать старорусский говор. Как в большинстве случаев бывает у коренных москвичей, вышло это коряво и карикатурно, – «Тувалет из хрусталю» пожалуйте мене. Я – персонаж положительный, красивый и, что самое важное, совершенно немой. Прошу меня любить, лелеять и поливать вовремя тёплой водичкой – желательно «Evian».
– Ничего мы пока не выбрали, гибискусовая ты наша. Но уже кишечником чую, что это будет ужасная комедия с очень трагической развязкой, – отсёк Любашино пожелание Юра.
– Лучше наоборот – в начале малость всплакнуть, а в конце поржать как следует, – возразил Жека. Вся товароведческая троица высказалась.
– Ну и что мы по итогу знаем о пьесах? – послышалось из бухгалтерского угла. Снова не вполне разборчиво. Вера Анатольевна дожёвывала второй колбасный бутерброд.
– Собираетесь это обсуждать? Вы – серьёзно?! – воскликнула Зина, протестуя, – Мне – писать, а вам – играть? Я не хочу поддерживать этот цирк. Сразу говорю, что я – пас. Свободу попугаю!
– Скорее – не цирк, а театр. И играть – не «вам», а – нам. Всем. У тебя, Зиночка, двойная нагрузка. Так что и для себя тоже роль выискивай, Тарантина ты наша – съёрничал Лёшка, – Такой был договор.
– В них акты есть, – снова – кресло-трон и все туда вопросительно обернулись, – Ну – в пьесах, я имею в виду. Два или три.
– Половые? – Лёшка снова сострил.
– Ооо, какие культурные познания, Ефимыч! – зааплодировал Герман, – А ещё во время антракта, между этими самыми актами, все какаву пьют в буфете с булочками. Теперь, Зинуля, тебе намного проще будет. Ну – и нам, конечно.
– Куда уж нам – три? Хоть бы одну мезансцену поставить, – теперь слова Юры всех заставили обернуться в его сторону.
– А я ещё «водевиль» слово знаю, – Жека даже указательный палец вверх важно поднял, чтобы все восхитились его умелым балансированием на голове картонного сундучка из-под корейской лапши.
– Да, как я погляжу, «васильковые», вы все здесь – театралы. Вот и флаг вам в руки, – подытожила Зина и добавила, как лишний груз с себя стряхнула, – И – перо.
– Так-то всё так. Только слово своё нельзя нарушать. У нас так не принято, – произнёс Герман, руками показав знаменитый жест «стоп» Чёрной пантеры из «Мстителей» и продублировал уже на английском, – We don,t do that here.
– А я его не давала, слово ваше. Не моё оно, – не сдавалась Зина.
В ответ Герман пальцем указал на мотивационный постер, висящий рядышком с многоцветным римским философом. Чёрным по белому на нём было крупно напечатано: «ТАЛАНТ выигрывает игры, но КОМАНДА выигрывает чемпионаты», – Мы все постараемся выиграть этот «мундиаль», раз уж влезли, но талант и особенная смелость, надо это признать, есть только у тебя, Зиночка.