Недруга

Глава 1

Когнитивный диссонанс

Можно ли всю жизнь болеть одним человеком? Мечтать, чтобы он исчез из твоей жизни и больше всего бояться этого? Ненавидеть свою зависимость от него и делать все, чтобы она стала еще сильнее? Завидовать его успехам и радоваться им? Злорадствовать, когда ему плохо и расшибаться в лепешку, чтобы ему помочь? Наслаждаться его восхищением тобой и злиться, что он тебе не завидует? Убежать от него в другую жизнь и перечеркнуть ее, чтобы поскорей вернуться?

Ленка. Без нее я была бы более сильной, более самодостаточной. Но зачем мне эта самодостаточность, когда есть ее пытливый и умный взгляд? Зачем, если, выслушав, она не начинает фальшиво-сочувственно охать, а сразу озадачивается вопросом: что здесь можно сделать, чем помочь? И проблемы вдруг перестают быть нерешаемыми, положения безвыходными, а ситуации тупиковыми.

- Понимаете, у нее всегда все лучше, чем у меня! Даже тогда, когда у меня все лучше, чем у нее.

- Поясните.

- Ну, например, музыкальная школа.

После второго класса мы решили стать певицами, а в мае как раз шел набор в музыкальную школу – единственную в нашем городе, но весьма сильную. Уже несколько ее выпускников поступили в музучилище, а потом в консерваторию. Меня приняли сразу, а Ленку отсеяли. Выяснилось, что она обладает пассивным музыкальным слухом: прекрасно слышит, когда кто-то фальшивит, но и сама правильно воспроизвести мелодию не может. У меня же наличие слуха, чувства ритма и прочих обязательных навыков, необходимых для учебы в детской музыкальной школе, сомнения ни у кого не вызвали. Я ликовала: у меня есть музыкальные способности, а у нее нет!

Приняли меня по классу скрипки. Я бы предпочла фортепиано, но там все места были прочно заняты. На скрипку тоже был полный комплект. А вот на домбру и контрабас – ни одного человека. Почему люди не хотят учиться играть на контрабасе?..

И начались музыкальные будни: сольфеджио, хор, общее фортепиано и, конечно, специальность. Сольфеджио я возненавидела сразу и навсегда. Особенно диктанты – это когда преподаватель играет мелодию на фортепиано, а ты должен записать ее нотами. Скрипка продвигалась со скрипом, да простят мне этот каламбур. Единственный предмет, который мне нравился – это общее фортепиано. Но он был один раз в неделю и шел не 45 минут, как остальные уроки, а всего полчаса.

Честно говоря, учиться мне было нелегко. Раньше после школы мы с Ленкой домой не спешили: там нас ждал неизменный суп на обед, а также уроки и противные домашние обязанности типа мытья посуды и уборки своей комнаты. Куда приятней было, выйдя из школы, первым делом завернуть в расположенную рядом кулинарию, купить там кексы по 16 копеек, или коржики по 8, или что-то одно напополам, если не хватало денег. Иногда везло и на пирожные, но нечасто: их обычно привозили утром, и пока мы учились, наши сограждане успевали все смести. Потом, блаженно поедая выпечку, мы садились на лавочку возле песочницы во дворе ближайшего к кулинарии дома и долго разговаривали. Сначала обсуждали наши школьные дела, учителей, одноклассников, потом пересказывали друг другу прочитанные книги или просто о чем-нибудь мечтали.

А теперь три или четыре раза в неделю я после школы бежала домой, чтобы успеть до начала занятий в музыкалке переодеться, что-нибудь проглотить, засунуть в футляр скрипку и проехать несколько остановок в переполненном автобусе. Одно меня поддерживало: я была единственной в нашем классе, кто ходил в музыкальную школу, и это знали как одноклассники, так и учителя. Меня уважали и ставили в пример. На мою успеваемость учеба в музыкальной школе если и повлияла, то только в положительную сторону: я стала более собранной и научилась планировать свое время так, чтобы все успевать.

Да, Ленка в музыкальную школу не поступила. Но научиться играть на фортепиано ей очень хотелось, и летом после третьего класса она записалась в музыкальную студию при нашем доме культуры. Я снисходительно посмеивалась: студия! Никакого музыкального образования она не дает, так, учит немного бренчать на пианино. Но Ленке и не нужно было от музыки никакого образования, она просто хотела уметь играть на фортепиано и ходила в свою студию почти все лето. Я же тем временем наслаждалась каникулами, забросив скрипку куда подальше. Во второй половине лета мы с родителями как обычно поехали навестить бабушек и дедушек, которые жили в разных городах и вернулись в самом конце августа. Так что с Ленкой после каникул я увиделась только в школе.

И вот четвертый класс. Был урок музыки. Никто к нему серьезно не относился, но прогуливать его, как и остальные предметы, очень не рекомендовалось. Разумеется, в классе было пианино – мы ведь иногда пели, и нужен был аккомпанемент. В этот раз учительница обвела нас взглядом, дежурно сказала, что мы повзрослели и вдруг спросила: «Ребята, а кто умеет играть на фортепиано?».

Я, конечно, могла бы сказать, что умею, но в музыкальной школе уроков общего фортепиано было мало, и я научилась только правильно держать руки, играть бесконечные гаммы с этюдами и совсем мало простеньких пьес. Поэтому я промолчала. Зато не молчала Ленка. Она подняла руку, и учительница попросила ее что-нибудь нам сыграть. «Сейчас сыграет какую-нибудь во поле березку или калинку», - подумала я. Но Ленка стала играть совсем незнакомую и очень красивую мелодию, причем, обеими руками. Позже я узнала, что это был один из полонезов Баха – не очень сложный. К тому же, Ленка пропустила в нем среднюю часть, и получилась только основная тема – короткая и яркая.

Весь класс слушал, никто не разговаривал, что было большой редкостью на уроке музыки. Но самое главное было потом, после полонеза. Ленка стала играть мелодии из репертуара групп «ABBA», «Boney М», а также некоторых итальянцев – Тото Кутуньо, Пупо, Риккардо Фольи. Класс пришел в восторг: мы ведь заслушивались тогда песнями этих исполнителей! Обменивались кассетами, давали и брали послушать пластинки, переписывали и запоминали иностранные тексты. Ленку не хотели отпускать и просили сыграть еще что-нибудь. И она играла.

- Изменились ли ваши с Леной отношения после этого выступления?

- Да. Сначала я разозлилась, а потом еще сильнее к ней привязалась.

После того урока Ленка предложила мне сбежать с оставшихся и научить меня так же подбирать мелодии. Но сначала она выслушала все восторженные отзывы о своем выступлении. Я тенью стояла рядом и не понимала, почему я со своей школой оказалась никому не интересной, а она с какой-то студией стала самой популярной девочкой в нашем классе. Все эти мои сольфеджио, гаммы, этюды и даже музыкальная литература остались незамеченными и никому не нужными, а ее непрофессиональная игра произвела фурор.

Но все эти горестные мысли меня покинули, стоило мне оказаться возле ее пианино «Ода». Ленка показала мне основные трезвучия, на которых строится большинство музыкальных произведений, и потом мы весь год самозабвенно подбирали и исполняли мелодии из любимых песен и кинофильмов. Самое интересное – я знала эти трезвучия, причем, в отличие от Ленки, знала, как они называются: тоника, субдоминанта и доминанта. Но я знала это в теории, нам не показывали, как с их помощью подбирать любые мелодии. А Ленке показала это ее преподавательница в студии. Ей тоже гаммы и этюды были не особенно интересны.

- А когда началась ваша дружба?

- Очень давно. В средней группе детского сада, когда нам было по 5 лет.

… Ревели все дети без исключения: кто-то мощно и возмущенно, кто-то тихонько и безнадежно. И так было каждое утро, когда родители или другие родственники приводили детей в группу, а сами уходили. Некоторые может и не орали бы, но детская солидарность не оставляла им шанса. Я, разумеется, тоже провожала маму обиженным подвыванием.

Но вот однажды утром к нам в группу привели новую девочку. Никто на нее не обратил особого внимания, и рев продолжался. Бабушка, которая привела эту девочку, сначала растерялась от нашего дружного хора, но воспитательница сказала ей что-то успокоительное, и она ушла. Продолжая реветь, я вдруг почувствовала, что гармония нарушена. Взглянув на новую девочку, я поняла, почему: она не плакала! Просто стояла возле своей кабинки и с любопытством нас разглядывала.

Я тоже перестала плакать и девочка, почувствовав родственную душу, подошла ко мне. И с этого момента моя жизнь круто изменилась. Я больше не капризничала, когда меня вели в садик, и не ревела, когда мама, оставив меня у кабинки, уходила на работу. Потому что в садике была Ленка. Нам нравились одни и те игрушки, сказки, книжки, воспитатели и дети. Позже – одни и те же мальчики. Соперничество нам не грозило, потому что и речи быть не могло о том, чтобы с ними дружить. Это же пацаны! И общаться с ними – ниже нашего достоинства. Но некоторые из них нас весьма интересовали.

Ленкина фантазия не знала границ. Единственным человеком, который мог с ней в этом соперничать, была я. Наверное, поэтому две маленькие девочки подружились в средней группе детского сада – две фантазерки, для которых садик стал не наказанием, как для большинства детей, а местом, где можно реализовать фантазии, обсудить свои детские проблемы, выработать стратегию борьбы со злыми воспитательницами, подразнить мальчишек, тихонько вылить молоко с пенками соседу по столу и многое, многое другое.

Каждый день, проведенный с Ленкой, был наполнен радостью, новыми открытиями и ожиданием чего-то волшебного и счастливого. Несколько дней мы с ней во время прогулки на площадке нашего садика тихонько рыли песок за ракетой, уверенные, что прокладываем путь в сказку. Кто из нас это придумал, я уже не помню. А вот про волшебные палочки точно придумала она. Если подобрать на улице какую-нибудь палку, начать ее кормить, одевать, купать, гулять с ней, укладывать спать и рассказывать ей сказки, то она непременно станет волшебной!

И мы обе сразу поверили в это, нашли две сухие коряги и стали за ними ухаживать. Каждая из нас уносила свою палочку домой, кормила ее, купала и укладывала спать, а потом мы встречались на улице и гуляли, укутав свои палки в детские одеяльца, чтобы они не замерзли и не заболели. Эта история длилась довольно долго, но потом мы решили, что злая колдунья заколдовала наши палочки, и они никогда уже не будут волшебными. Нас это не расстроило, потому что начиналось новое приключение, которое тоже захватывало и обещало воплощение в жизнь новой сказки.

Но иногда все это счастье омрачалось. Я видела, что к Ленке тянутся и другие дети. Им тоже хотелось с ней дружить. С ней, а не со мной. И воспитательницы ее любили больше, чем остальных детей. Вернее, ругали и наказывали меньше, чем остальных. На детских утренниках ей всегда доставались сольные партии: то она одна пела, хоть и фальшивила, то танцевала, то стихотворение рассказывала. Я же всегда пела в хоре и танцевала в тесном соседстве с другими детьми. Мне очень хотелось хоть в чем-то ее превзойти, но я так и не нашла области, где я была бы лучше, чем Ленка. Вернее, где я могла бы доказать, что лучше, чем она. Потому что я действительно была лучше, просто почему-то никто этого не замечал.

Мы жили рядом, поэтому попали в одну школу и в один класс. Учиться нам обеим не понравилось. Во-первых, читать и писать мы давно уже умели, и было скучно слушать, как учительница это объясняет. Во-вторых, почти на всех уроках слишком много говорили про Ленина, партию и коммунизм, а нам хотелось про сказочные приключения и прекрасных принцев.

Поэтому с первых же дней учебы мы начали практиковать побеги с уроков, и какое-то время это проходило незамеченным, так как детей в классе было много, и учительница еще не всех запомнила. Но вскоре она стала видеть, кто отсутствует на уроке и ставить в журнал «н». Мы легкомысленно отнеслись к тому, что учительница теперь знала наши имена и фамилии и на ее вопрос – почему нас не было на уроке – просто пожимали плечами: да сами не знаем. Однако после первого родительского собрания наши побеги пришлось прекратить: родители провели с нами работу. Зато после уроков мы были свободны! Это вам не садик, где после обеда надо идти спать. Вообще этот дневной сон был пыткой, придуманной кем-то очень не любившим детей.

В третьем классе к нам пришли несколько новых учеников, среди которых был Сережа. Именно таким в своих мечтах я представляла прекрасного принца, который однажды примчится за мной на коне и заберет в свою сказку. Мало того, что Сережа стал самым красивым мальчиком в нашем классе, он еще и оказался отличником! Девчонки шептались о нем на переменах, но при этом делали вид, что он ничем не отличается от остальных мальчишек. И только под большим секретом признавались друг другу, что он им нравится.

Я тоже делала вид, что равнодушна к Сереже, и мне стоило это немалых усилий. Я даже боялась выходить к доске: вдруг я нечаянно посмотрю на него так, что он сразу догадается о моих чувствах. А этого ни в коем случае нельзя было допустить! Если станет известно, что какой-то девочке нравится какой-то мальчик – ее засмеют и постоянно будут над ней издеваться. Я уже такое наблюдала, и очень боялась оказаться той самой девочкой. Но самое несправедливое было в том, что над мальчиком в данной ситуации почему-то не смеялись! Более того – его даже начинали больше уважать. Причем неважно, был ли он при этом объектом любви девочки или сам кого-то любил.

В общем, я любила и боялась, что об этом кто-то узнает. Что касается Сережи, то он ни на кого из девчонок не обращал особого внимания, и это меня устраивало, так как давало право мечтать, что он меня тоже любит, просто не решается в этом признаться.

Перед Новым годом Ленка заболела какой-то особенно противной ангиной и уже вторую неделю не ходила в школу. Я возвращалась домой одна. И вот однажды, когда я уже подходила к своему дому, меня догнал Сережа. Я смотрела на него и боялась, что у меня сердце выпрыгнет наружу.

- Слышь, а где твоя подруга? Че она в школу-то не ходит? – небрежно спросил он.

- Она болеет, - прохрипела я, потому что мой голос куда-то пропал.

- А, ну ладно.

И он ушел. А я поняла, что мои мечты мечтами и останутся. Но почему она? Ведь я и красивее, и учусь лучше! В тот день я не пошла ее проведать. Пусть он идет, раз ему так не хватает ее в школе.

- В чем еще, кроме музыки, внешности и успеваемости Вы считали и считаете себя лучше, чем она?

- В танцах. Но и здесь случилось та же история, что и с музыкой.

В нашей школе было несколько кружков и один из них – танцевальный. Одно время мы с Ленкой там занимались, но потом бросили это дело, так как подбирать мелодии на фортепиано оказалось куда интереснее, и на танцы времени уже не оставалось. Весной, когда мы заканчивали четвертый класс, наш город обклеили объявлениями о приеме в балетную студию. Мы сразу захотели стать балеринами и отправились во дворец культуры, где шел отбор.

Сколько там было девчонок! Разных возрастов, комплекций, характеров, но объединенных одним желанием – заниматься в этой студии, чтобы стать настоящими балеринами. Отбор производили балетмейстеры – Наталья Павловна и ее муж Валерий Львович. Они приехали из областного центра, где были солистами местного театра оперы и балета. В их честолюбивые планы входило создать в нашем городе свой театр балета.

И вот мы с Ленкой ждем своей очереди, чтобы пройти или не пройти отбор. В балетный класс запускали по несколько девочек и проверяли у них растяжку, выворотность, подъем стопы и музыкальный слух. На некоторых балетмейстерам достаточно было лишь взглянуть, чтобы сразу их отсеять. Как правило, это были девочки с лишним весом. У меня была хорошая растяжка, высокий подъем и, разумеется, отличный слух. Мне сказали, что я принята. А у Ленки проверили только подъем, после чего Наталья Павловна, не утруждая себя деликатностью, вынесла вердикт: «Плохой подъем и толстая задница».

Ленка, конечно, расстроилась. Она сидела на ступеньках возле балетного класса и ревела. Я ее утешала, но в душе радовалась: я все-таки лучше и способнее! И в классе теперь будут знать, что меня приняли, а ее нет, благодаря чему моя популярность возрастет, и Сережа обязательно обратит на меня внимание.

Итак, я стала заниматься в балетной студии. Это было непросто, и многие девочки ушли, не выдержав нагрузки. Я осталась, потому что полюбила балет так же, как возненавидела сольфеджио – сразу и навсегда. Мы занимались пять раз в неделю по два-три часа, а в воскресенье – часов пять, а то и больше. Каждое занятие начиналось с упражнений у станка, потом следовали репетиции постановок или разучивание новых партий. Я продолжала ходить и в музыкальную школу, так что времени у меня ни на что кроме учебы не оставалось. Ленка вернулась в танцевальный кружок, и мы с ней общались только в школе, так как после нее я едва успевала сходить на все свои занятия и выучить уроки.

Очень скоро я поняла, что мне не хватает балетной техники, чтобы исполнять сольные партии. Я старалась не пропускать занятия и работала с полной самоотдачей. Но моим потолком были первые линии кордебалета и «Танец маленьких лебедей». Однако я не теряла надежды и продолжала заниматься.

Таким образом, с четвертого по седьмой класс я была больна балетом, и внебалетная жизнь меня интересовала мало. С Ленкой мы общались только в школе и в учебное время, потому что на каникулах продолжались занятия в студии, которая теперь называлась театром балета.

Весной, когда мы заканчивали седьмой класс, у нас в школе проходил конкурс художественной самодеятельности. Я к тому времени уже очень хорошо владела скрипкой и собиралась выступить с ней на конкурсе. Меня, правда, немного смущало, что не будет аккомпанемента, но я утешала себя тем, что Паганини вообще играл на одной струне без всякого сопровождения, так неужели я не сыграю на четырех? Понятно, что между великим скрипачом и мной такая же разница как между океаном и молекулой воды, но и на одной струне играть в миллион раз сложнее, чем на четырех. В общем, я была настроена на успех, овации и призовое место. Конечно, куда больше мне бы хотелось проявить свой талант в балетной ипостаси, например, исполнить партию Одиллии с 32 фуэте, но…

Ленка тоже участвовала в этом конкурсе со своим танцевальным кружком. Я даже не спрашивала, что они там будут танцевать, потому что, во-первых, никаких танцев кроме классических не признавала и, во-вторых, считала, что танцевать могут все, а вот играть на скрипке – только избранные. Для своего выступления я выбрала «Неаполитанскую песенку» Чайковского – она красивая, веселая и прекрасно звучит даже без аккомпанемента.

Наши номера шли в самом конце и, посмотрев, как выступают другие, я еще больше убедилась в том, что у меня нет конкурентов. Вот, наконец, и мой выход. Я почти не волновалась и сыграла все чисто и без запинок. Мне долго хлопали и даже кричали «Браво!». Потом еще кто-то выступал и вот объявили, что на сцене участники танцевальной студии «Пламя». Вышли три девочки и три мальчика. Ленки среди них не было. Зазвучала музыка, и они стали танцевать какой-то скучный танец под песню о родине. Но вот патриоты под жидкие хлопки зрителей удалились, и ведущий объявил, что сейчас будет еще одно выступление участников студии – танго.

На сцену вышла моя подруга в совершенно нездешнем платье с разрезом и алой розой в волосах, уложенных в какую-то сложную прическу. С ней был одетый в строгий костюм девятиклассник – тоже участник студии. Зрители были явно заинтригованы. Зазвучала музыка. Я никогда ее раньше не слышала. Сначала нежная и спокойная, потом – словно порыв страсти и после него уже взволнованная... И очень-очень красивая. Танец был технически довольно сложным, но при этом откровенным и завораживающим. Мы тогда еще не знали слов «чувственный» и «сексуальный», но понимали, что в этом танце есть что-то взрослое и запретное.

Лет через десять я снова услышала эту музыку и увидела исполненное под нее танго в фильме «Правдивая ложь». А еще чуть позже – в фильме «Запах женщины», где исполнение этого танго стало самой яркой и известной сценой фильма. Для меня до сих пор загадка: где в советское время преподаватель танцевального кружка достала запись Карлоса Гарделя – аргентинского композитора, написавшего эту музыку?

Конечно, победителями конкурса стали Ленка и ее партнер. Я даже не расстроилась, как, наверное, и остальные участники конкурса, потому что удовольствие от просмотра не оставляло никаких сомнений в объективности выбора победителей.

И вот опять я со своим балетом и бешеными нагрузками осталась в тени, а Ленка, походив в какой-то кружок, прославилась на всю школу! Наверное, если бы я все-таки исполнила 32 фуэте, это заслонило бы ее танго, но я столько крутить не умею, мне не хватает техники. А то, на что хватает – танец маленьких лебедей – одной не станцевать. Вот и получается, что результат моей огромной работы можно оценить только в театре во время концерта, а ее – куда меньшей! – в обычной школе. Более того – у классического танца аудитория ценителей куда меньше, чем у любительского танго.

- А существовала ли область, где Лена была действительно лучше, чем Вы?

- Да, конечно. Если в музыке и танцах я просто не смогла доказать, что я лучше, то в эрудиции я полностью признавала ее первенство, несмотря на то, что сама много читала и знала. И это меня только еще сильней к ней привязывало.

О разносторонних людях говорят, что они обладают энциклопедическими знаниями. К Ленке это относилось в прямом смысле: у нее дома была Большая Советская Энциклопедия. Поэтому когда надо было в чем-то разобраться или что-то было интересно – она открывала нужный том и получала знания, которыми щедро делилась со мной, а также с одноклассниками и учителями. За что получала очередную порцию уважения и повышение рейтинга популярности.

Помню такой случай. В четвёртом или пятом классе мы обсуждали картину Федотова «Сватовство майора». Учительница дала нам задание описать эту картину, исходя из наших мыслей о том, что на ней изображено. Большинство из нас решило, что майор давно любит эту девушку и, наконец, решился сделать ей предложение. А она любит другого, поэтому в отчаянии пытается убежать. И только Ленка сказала, что никакой любви здесь нет, и что другое название этой картины – «Поправка обстоятельств». Учительница, сонно слушавшая наши версии про любовь, оживилась и попросила Ленку прокомментировать картину, исходя из ее второго названия. И Ленка объяснила, что майор – дворянин, который разорился или даже проиграл свое состояние – решил поправить свое финансовое положение, женившись на дочери богатого купца и получив за нее большое приданое. А купцу тоже выгоден этот брак, потому что его потомки получат дворянский титул, и сам он станет более уважаемым. Мы слушали ее с огромным интересом, а учительница полностью подтвердила ее слова и поставила ей пятерку.

Ну, вот откуда она это знала?! Ведь не было тогда интернета! Оказалось, что ее мама была в командировке в Москве и посетила Третьяковскую галерею, где была эта картина. Экскурсовод про поправку обстоятельств и рассказал. А потом Ленкина мама случайно увидела эту репродукцию в ее учебнике и, смеясь, просветила свою романтичную дочь насчет прозаичности того, что на ней изображено.

- А еще с кем-нибудь, кроме Вас, Лена дружила?

- Да были у нее какие-то приятельницы в доме, где она жила… Но нашей дружбе они особо не мешали. И только один раз мой статус ее лучшей подруги пошатнулся.

Ее звали Вероника. Она появилась в нашей жизни, когда мы перешли в девятый класс. Ее родители только что вернулись из Аргентины, где ее отец – инженер-энергетик – занимался наладкой и монтажом турбин и генераторов для гидроэлектростанций. Вероника хорошо знала испанский язык, но главное – потрясающе играла на гитаре и пела иностранные песни! Сначала никто этого, конечно, не знал. Да, еще она была красивой.

В девятом классе мы почувствовали себя совсем взрослыми. Девочки окончательно расстались с косичками, заменив их модными в то время стрижками с начесом, и начали пользоваться косметикой; мальчики перестали их дразнить и поглядывали с интересом и смущением. Некоторые не могли скрыть обожания. А кое-кто уже дарил цветы и гулял с предметом своего обожания по вечерам.

Я ушла из театра балета, и у меня сразу появилось много свободного времени, несмотря на то, что в музыкальной школе я по-прежнему училась – последний год. Мы с Ленкой снова стали много времени проводить вместе. После школы шли то ко мне домой, то к ней, смотря, где было больше шансов оставаться одним. Там мы первым делом пили индийский растворимый кофе, расположившись в комнате на диване, и вели «светские» беседы. Это был неизменный ритуал, и отменить его могло только отсутствие коричнево-золотистой жестяной баночки. Потом мы готовили что-нибудь интересное, например, шоколадную колбаску или пирожные «Картошка», съедали это, запивая тем же кофе, и расходились только тогда, когда родители возвращались с работы.