Источник

Он подтянулся на локтях, дыша часто и коротко, и только тогда увидел, что не один. На другой стороне провала, там, где свет был ярче всего, стояло нечто, чего не было мгновение назад, хотя Гринвич не слышал ни шагов, ни хруста ветки. Оно было ниже стража ростом, но шире в плечах, чем любой человек, и держалось так низко к земле, будто ему было привычнее ползти, чем стоять. Свет ложился на него неровно: там, где должно было быть лицо, свет просто обрывался, как обрывались чернила на краю карты, и Гринвич не мог сказать, была там пустота или что-то, что не хотело быть увиденным. От него тянуло не гнилью и не зверем, а холодным камнем, тем же запахом, что стоял у кострища странника. Оно не дышало, или дышало так редко, что Гринвич не успевал заметить, и в этом безразличном, нескончаемом покое было больше угрозы, чем в любом рычании. Оно двигалось так, как не движется ничего живое в лесу: рывками, будто между одним положением тела и другим не существовало пути, только перескок.

Гринвич не стал спрашивать, кто оно. Он пополз назад, прочь от края, не оглядываясь на то место, где мешок ещё мгновение назад висел у него на плече, и в тот момент, когда пальцы существа на другой стороне провала дрогнули, как у зверя перед прыжком, тот же рывок, что мгновение назад удержал его на краю пропасти, бросил его в противоположную сторону, и он уже был на ногах и бежал, не разбирая дороги, впервые за весь путь не думая ни о карте, ни о слове на ней, потому что думать было больше не о чем, а только о том, чтобы между ним и этим существом оставалось как можно больше леса.

Провал не был широк. Гринвич знал это так же ясно, как знал, что бежит недостаточно быстро.

* * *

Гринвич бежал, пока лес впереди не оборвался узкой поляной, дальше которой бежать было некуда. Здесь, задыхаясь, он поднял голову и увидел существо перед собой, хотя мгновение назад оно оставалось далеко позади. Оно не бежало следом за ним, не мелькало между стволами. Оно просто оказалось здесь, будто расстояние между ними ничего для него не значило, будто путь и бег были придуманы не для него, а только для Гринвича.

Гринвич стоял и не мог понять, почему первым в голову пришёл не страх, а голос матери, зовущий его домой ужинать, тем особым тоном, каким она звала только его, ни разу не назвав по имени. Существо на поляне не двигалось, и тишина между ними стала такой длинной, что в неё уместилась вся эта чужая, нелепая мысль о хлебе, который она резала неровными кусками, потому что рука у неё с годами начала дрожать.

Он вдруг подумал: она никогда не говорила о Источнике за ужином. Ни разу. Двадцать лет ходила по этой дороге, возвращалась, мыла руки у порога и спрашивала, поел ли он днём. Если она искала что-то великое, о нём молчат иначе. О великом рассказывают, гордятся, произносят слово вслух хотя бы один раз в жизни. Она же берегла молчание так, как берегут не тайну, а стыд.

Существо чуть склонило голову, будто расслышало не слова, а то, что стояло за ними.

— Ты думаешь не о дороге, — сказал он голосом-эхом, тем самым, что оседало в земле. — Ты думаешь о столе.

Гринвич не ответил. Ответом было то, что он вдруг понял, впервые за всю дорогу: может быть, мать вовсе не искала Источник. Может быть, она просто не могла найти в себе сил вернуться домой сразу и делала круг подлиннее, чтобы дома, наконец, снова захотеть быть.

От этой мысли миф вокруг Источника осыпался, как труха с гнилой доски, и под ним не оказалось ничего золотого, ничего эпического, только женщина, уставшая быть тем, кем должна была быть каждый день.

Гринвич опустился на землю там, где стоял, не потому что испугался существа, а потому что впервые с той ночи ему стало по-настоящему страшно за неё, а не за карту, не за путь, не за Источник.

— Тогда зачем она вложила карту в мои руки? — спросил он, и голос сорвался не на середине слова, а между двумя словами, там, где вопрос перестаёт быть вопросом и становится всем, что от него осталось.

Существо не ответило. Оно смотрело так, как смотрят на что-то, что уже случилось и не может быть отменено.

Гринвич сжал в кулаке горсть холодной земли и держал её так крепко, будто мог удержать этим последнее, что осталось от матери. Потом разжал пальцы. Земля просыпалась между ними так же, как просыпался миф об Источнике, и он позволил ей упасть до конца, не оставив в ладони ничего.

Он поднялся, отряхнул колени и сделал шаг вперёд, туда, где стояло существо. Не потому что снова поверил в Источник, а потому что решил узнать правду о матери до конца, каким бы горьким ни оказался ответ.