Женщины

6

Лидия любила вечеринки. А Гарри был мастер устраивать вечеринки. Поэтому мы поехали к Гарри Эскоту. Гарри издавал один журнальчик, «Отповедь». Его жена носила длинные прозрачные платья, так что всем ребятам были видны ее трусы, и ходила босиком.

– Первое, что мне в тебе понравилось, – сказала Лидия, – это что у тебя дома нет телика. Мой бывший муж каждый вечер глядел в телек. И все выходные. Нам даже приходилось любовь подстраивать под телепрограмму.

– Х-м-м…

– Что мне еще у тебя понравилось – это бардак. Пивные бутылки по всему полу. Кругом кучи мусора. Грязная посуда и присохшее говно на толчке, и конча в ванной. Все эти ржавые лезвия по краю раковины. Я поняла, что ты мне вылижешь писю.

– Ты судишь о мужчине по его обстановке, верно?

– Верно. Когда я вижу мужчину, у которого везде прибрано, я понимаю, что с ним что-то не так. А если слишком прибрано, он педик.

Мы приехали и вышли. Квартира была наверху. Громко играла музыка. Я позвонил в дверь. Открыл Гарри Эскот. С мягкой и радушной улыбкой.

– Заходите, – сказал он.

Там было полно литераторов, они пили вино и пиво и общались, сбившись группками. Лидия пришла в восторг. Я огляделся и присел. До обеда оставалось недолго. Гарри был хорошим рыболовом – рыболов из него был лучше, чем писатель, и гораздо лучше, чем издатель. Эскоты жили на рыбе в ожидании, когда таланты Гарри начнут приносить деньги.

Вошла Диана, его жена, с тарелками рыбы и стала раздавать их. Лидия подсела ко мне.

– Сейчас увидишь, – сказала она, – как надо есть рыбу. Я деревенская девушка. Следи за мной.

Она вскрыла рыбу вдоль хребта, ловко орудуя ножом. Рыба распалась на две аккуратные половинки.

– О, мне это понравилось, – сказала Диана. – Откуда, вы сказали, вы родом?

– Юта. Мулневол, Юта. Население сто человек. Я выросла на ранчо. Мой отец был алкашом. Он уже умер. Может, поэтому я теперь с ним…

Она ткнула в меня большим пальцем.

Мы ели.

Когда с рыбой было покончено, Диана унесла кости. И принесла шоколадный кекс с крепким (дешевым) красным вином.

– О, кекс хороший, – сказала Лидия, – можно мне еще кусочек?

– Конечно, милая, – сказала Диана.

– Мистер Чинаски, – сказала темноволосая девушка с другого конца комнаты, – я читала переводы ваших книг на немецкий. Вы очень популярны в Германии.

– Отрадно слышать, – сказал я. – Хорошо бы еще они мне что-то отстегивали…

– Слушайте, – сказала Лидия, – давайте не будем говорить про литературную хрень. Давайте займемся чем-нибудь! – Она подскочила и крутанула бедрами, задев меня. – ДАВАЙТЕ ТАНЦЕВАТЬ!

Гарри Эскот надел свою мягкую радушную улыбку, подошел к проигрывателю и выкрутил громкость. Выкрутил на максимум.

Лидия принялась отплясывать по комнате, и к ней присоединился блондинистый малый с кудряшками, приклеенными ко лбу. Они стали танцевать вместе. Остальные тоже стали танцевать. Я сидел.

Ко мне подсел Рэнди Эванс. Я видел, что он тоже поглядывает на Лидию. Он заговорил со мной. Он говорил и говорил. Хорошо, что я его не слышал из-за музыки.

Я смотрел, как Лидия танцует с блондинистым малым. Лидия умела двигаться. Ее движения источали секс. Я посматривал на других девушек, но не видел в их движениях ничего такого; это просто потому, подумал я, что Лидию я знаю, а их – нет.

Рэнди продолжал что-то говорить, но я сидел молча. Танец закончился, и Лидия снова вернулась ко мне.

– У-у-у-у, я выдохлась! – сказала она, присаживаясь. – Похоже, я не в форме.

Заиграла следующая пластинка, и Лидия встала и продолжила танцевать с молодым блондином. Я пил пиво и вино.

Пластинки сменяли одна другую. Лидия с блондином танцевала и танцевала в центре комнаты, а остальные обтекали их, – и с каждым следующим танцем они двигались все интимней.

Я налегал на пиво и вино.

Загремел очередной дикий танец… Блондинистый малый вскинул руки над головой. Лидия прижалась к нему. Драматично так, эротично. Они вскидывали руки высоко над головами и прижимались друг к другу. Телом к телу. Он лягал ногами воздух – то одной, то другой. Лидия повторяла за ним. Они сверлили друг друга глазами. Надо признать, смотрелись они хорошо. Пластинка все крутилась и крутилась. Наконец остановилась.

Лидия вернулась ко мне.

– Я в натуре выдохлась, – сказала она, садясь.

– Слушай, – сказал я, – кажется, я перепил. Может, нам уже пора двигать отсюда?

– Я видела, как ты накачивался.

– Пойдем. Будут еще вечеринки.

Мы собрались уходить. Лидия пошла сказать что-то Гарри и Диане. После этого мы направились к двери. Когда я открыл ее, ко мне обратился блондинистый малый:

– Эй, мужик, что скажешь насчет меня и твоей девушки?

– Все окей.

Когда мы вышли, меня стало рвать – из меня извергалось пиво с вином. Я фонтанировал в лунном свете, орошая кустики на обочине. Наконец я выпрямился и вытер рот рукой.

– Тебя напрягал этот тип, да? – спросила она.

– Да.

– Почему?

– Это выглядело почти как секс. Может, лучше.

– Это ничего не значило, это просто танец.

– А если бы я стал выделывать такое с другой женщиной на улице? Или музыка все меняет?

– Ты не понимаешь. Каждый раз, как я заканчивала танец, я возвращалась и присаживалась к тебе.

– Окей, окей, – сказал я, – погоди минутку.

Меня снова вырвало на чьи-то чахлые кустики. Мы спустились с холма, от Эхо-парка к Голливудскому бульвару. Сели в машину. Она завелась, и мы поехали по бульвару на запад, к авеню Вермонт.

– Знаешь, как мы называем таких, как ты? – спросила Лидия.

– Нет.

– Кайфоломщиками, – сказала она, – вот как.

7

Мы стали снижаться над Канзас-сити, и пилот сказал, что температура – двадцать градусов5, а на мне была калифорнийская спортивная куртка с рубашкой, легкие штаны, летние гетры и дырявые туфли. Когда мы приземлились и подкатили к трапу, все принялись доставать пальто, перчатки, шляпы, кашне. Я пропустил их всех вперед и спустился последним по приставной лестнице. Меня ждал, подпирая стену, французик. Он преподавал драматургию и собирал книги, главным образом мои.

– Добро пожаловать, Чинаски, в Канзас-сити-отсосите! – сказал он и протянул мне бутылку текилы. Я хорошенько отхлебнул и пошел за ним на стоянку. Багажа у меня не было, не считая папки, набитой стихами. В машине было тепло и хорошо, и мы прикладывались к бутылке.

Дороги напрочь обледенели.

– Блядский лед, – сказал французик, – по такому не каждый проедет. Надо знать, что к чему.

Я открыл папку и начал читать французику любовное стихотворение, которое Лидия вручила мне в аэропорту:

– …твой лиловый член, искривленный, словно… Когда давлю твои прыщи, пульки гноя, словно сперма…

– О ЧЕРТ! – завопил французик.

Машина вошла в штопор. Французик вцепился в руль.

– Французик, – сказал я, поднимая бутылку и отхлебывая, – мы не прорвемся.

Мы вылетели с дороги в трехфутовую канаву, разделявшую шоссе. Я протянул ему бутылку.

Мы вышли из машины и вылезли из канавы. И принялись ловить попутки, прикладываясь по очереди к бутылке. Наконец остановилась машина. За рулем сидел мужик двадцати с чем-то лет, пьяный.

– Куда путь держите, ребята?

– На поэтический вечер, – сказал французик.

– Поэтический вечер?

– Ага, в университете.

– Ладно, залазьте.

Он был торговцем спиртным. На заднем сиденье громоздились шестерные блоки пива.

– Угощайтесь, – сказал он, – и мне бутылку подайте.

Он нас довез. Мы въехали прямо в центр студгородка и встали на газоне перед лекционным залом. Опоздали всего на пятнадцать минут. Я вышел, проблевался, и дальше мы пошли все вместе. По пути купили пинту водки, чтобы мне хватило на чтение.

Я читал минут двадцать, затем отложил стихи.

– Надоело мне это дерьмо, – сказал я, – давайте пообщаемся.

Кончилось тем, что я орал что-то публике, и мне орали что-то в ответ. Публика была неплохая. Ей за это не платили. Еще минут через тридцать меня увела пара профессоров.

– Мы нашли вам комнату, Чинаски, – сказал один из них, – в женском общежитии.

– В женской общаге?

– Совершенно верно, хорошую комнату.

…Что правда, то правда. На третьем этаже. Один профессор принес пятую виски6. Другой выдал мне чек за чтение плюс сумму за билет, и мы стали пить виски и общаться. Я отключился. Когда оклемался, профессора уже ушли, оставив полбутылки виски. Я сидел и пил, а сам думал: «Эй, ты – Чинаски, легендарный Чинаски. У тебя свой имидж. И вот ты в женской общаге. Кругом сотни женщин, просто сотни».

На мне были одни трусы и гетры. Выйдя в коридор, я подошел к ближайшей двери. Постучал.

– Эй, я Генри Чинаски, бессмертный писатель! Открой! Хочу показать тебе кое-что!

Я услышал, как девушки захихикали.

– Ну ладно, – сказал я, – сколько вас там? Двое? Трое? Без разницы. Я и троих оприходую! Без проблем. Слыхали? Открывайте! У меня ЗДОРОВАЯ лиловая штуковина! Слушайте, я ударю ей в дверь!

Я сжал кулак и постучал в дверь. Девушки снова захихикали.

– Так. Вы что же это, Чинаски не впустите? Ну и ХУЙ С ВАМИ!

Я попробовал другую дверь.

– Эй, девчата! Это лучший поэт последних восемнадцати веков! Откройте дверь! Я покажу вам кое-что! Сладкое мясо вам в половые губы!

Я попробовал другую дверь.

Я перепробовал все двери на том этаже, затем спустился по лестнице и перепробовал все двери на втором, а затем – на первом. У меня с собой было виски, и я утомился. Казалось, прошел не один час с тех пор, как я вышел из своей комнаты. Я бродил по этажам и пил. Невезуха.

Я успел забыть, где моя комната, на каком этаже. Все, чего я теперь хотел, – это вернуться к себе в комнату. Я снова перепробовал все двери, на этот раз молча, остро сознавая свои трусы и гетры. Невезуха. «Величайшие мужчины совершенно одиноки»7.

Вернувшись на третий этаж, я повернул дверную ручку, и дверь открылась. Я увидел свою папку со стихами… пустые бокалы для выпивки, забитые окурками пепельницы… мои штаны, мою рубашку, мои туфли, мою куртку. Прекрасное зрелище. Я закрыл дверь, сел на кровать и прикончил бутылку виски, которую носил с собой.

Я проснулся. Был день. Я был в незнакомой чистой комнате с двумя кроватями, занавесками, теликом, ванной. Это напоминало номер в мотеле. Я встал и открыл дверь. Передо мной был снег и лед. Я закрыл дверь и огляделся. Объяснения не было. Я понятия не имел, где нахожусь. Мне было муторно и тяжко с похмелья. Я потянулся к телефону и заказал междугородный звонок Лидии в Лос-Анджелес.

– Детка, я не знаю, где я!

– Я думала, ты поехал в Канзас-сити.

– Так и было. Но теперь я не знаю, где я, понимаешь? Я открыл дверь, смотрю, а там только замерзшие дороги, лед, снег!

– Где ты поселился?

– Последнее, что я помню, – у меня была комната в женской общаге.

– Ну ты наверняка начал говниться, и тебя переселили в мотель. Не переживай. Кто-нибудь объявится и позаботится о тебе.

– Господи, ты совсем не сочувствуешь моему положению?

– Никто тебя не заставлял говниться. Ты почти всегда говнишься.

– Что значит «почти всегда»?

– Ты просто жалкий алкаш, – сказала Лидия. – Прими теплый душ.

Она повесила трубку.

Я подошел к кровати и растянулся. Для мотеля номер был приятный, но ему не хватало характера. Будь я проклят, если приму душ. Я подумал, не включить ли телик.

В итоге я заснул…

В дверь постучали. Там стояли два молодых ясноглазых студента, готовых отвезти меня в аэропорт. Я присел на край кровати и надел туфли.

– Есть у нас время пропустить парочку в баре аэропорта до вылета? – спросил я.

– Конечно, мистер Чинаски, – сказал один из них, – все, что захотите.

– Окей, – сказал я. – Тогда пиздуем отсюда.

8

Я вернулся, вылюбил Лидию несколько раз, поругался и улетел поздним утром из Международного Эл-Эй на чтения в Арканзас. Мне, можно сказать, повезло сидеть одному. Командир воздушного судна представился, если я правильно расслышал, как командир Виноглав. Когда мимо прошла стюардесса, я заказал выпить.

Я уверился, что знаю одну стюардессу. Она жила в Лонг-бич8, читала мои книги и однажды написала мне письмо, приложив свою фотографию с номером телефона. Я узнал ее по фотографии. Встретиться с ней мне было недосуг, но я звонил ей несколько раз, и мы даже орали друг на друга, когда я позвонил ей ближе к ночи в пьяном виде.

Она стояла впереди, делая вид, что не знает меня, а я пялился на ее задницу, икры и груди.

Мы пообедали, посмотрели Игру недели, послеобеденное вино обожгло мне горло, и я заказал две «Кровавые Мэри».

Когда мы прилетели в Арканзас, я пересел на небольшой двухмоторный самолет. Когда заработали пропеллеры, крылья начали вибрировать и трястись. Казалось, они вот-вот отвалятся. Мы поднялись в воздух, и стюардесса спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить. К тому времени мы все нуждались в этом. Она прошла, пошатываясь, в обе стороны по проходу, продавая выпивку. Затем она сказала, громко:

– ДОПИВАЙТЕ! МЫ СКОРО ПРИЗЕМЛЯЕМСЯ!

Мы допили и приземлились. Через пятнадцать минут мы снова взлетели. Стюардесса спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить. К тому времени мы все нуждались в этом.

Затем она сказала, громко:

– ДОПИВАЙТЕ! МЫ СКОРО ПРИЗЕМЛЯЕМСЯ!

Меня встречал профессор Питер Джеймс с женой Сельмой. Сельма выглядела как будущая кинозвезда, но гораздо более изысканная.

– Шикарно выглядишь, – сказал Питер.

– Твоя жена шикарно выглядит.

– У тебя два часа до чтения.

Пит повез меня к себе домой. У него был двухуровневый дом с комнатой для гостей на нижнем уровне. Мне показали мою спальню, тоже внизу.

– Хочешь поесть? – спросил Пит.

– Нет, я чувствую, мне надо проблеваться.

Мы прошли наверх.

Перед самым чтением за сценой Питер налил в графин водку с апельсиновым соком.

– Чтение ведет одна старушка. Она бы наложила в панталоны, если бы узнала, что ты пьешь. Она приятная дамочка, но все еще думает, что поэзия – это закаты и летящие голубки.

Я вышел и провел чтение. Яблоку было негде упасть. Везуха. Публика была как и везде: обращаться с хорошими стихотворениями не умела, а на других смеялась не там, где надо. Я все читал и подливал себе из графина.

– А что это вы пьете?

– Это, – сказал я, – апельсиновый сок, смешанный с жизнью.

– У вас есть девушка?

– Я девственник.

– Почему вы стремились стать писателем?

– Следующий вопрос, пожалуйста.

Я почитал еще немного. Рассказал им, что прилетел с командиром Виноглавом и посмотрел Игру недели. Рассказал, что, когда моя духовная форма на высоте, я мою за собой посуду сразу, как поем. Почитал еще немного стихов. Я читал стихи, пока графин не опустел. Тогда я им сказал, что чтение окончено. После недолгой раздачи автографов мы поехали на вечеринку к Питу…

Я показал свой индийский танец, танец живота и танец драной-сраки-на-ветру. Трудно пить, когда танцуешь. И танцевать, когда пьешь. Питер знал, что к чему. Он выставил в ряд кушетки и стулья, отделив танцующих от пьющих. Каждый мог заниматься своим делом, не мешая другим.

Пит подошел ко мне и обвел взглядом присутствовавших женщин.

– Какую хочешь? – спросил он.

– Вот так просто?

– Это такое южное гостеприимство.

Была одна, которая мне приглянулась, старше других, с выступающими зубами. Но зубы у нее выступали идеально – они выдвигали губы, словно раскрытый цветок страсти. Я хотел впиться в эти губы своими губами. Она была в колготках и короткой юбке, открывавшей красивые ноги, которые она то и дело скрещивала, когда смеялась, пила или одергивала юбку, которая все время задиралась. Я подсел к ней.

– Я, – начал я.

– Я знаю, кто вы. Я была на вашем чтении.

– Спасибо. Я бы вылизал вам передок. Я в этом насобачился. Вы просто улетите.

– Что вы думаете об Аллене Гинзберге?

– Слушай, не меняй тему. Я хочу твои губы, твои ноги, твой зад.

– Ну хорошо, – сказала она.

– Увидимся. Я в спальне внизу.

Я встал, оставил ее, выпил еще. Ко мне подошел молодой тип, ростом не меньше шести футов шести дюймов9.

– Слушай, Чинаски, я не верю всей этой хрени о том, что ты живешь в трущобах и знаешь всех толкачей, сутенеров, шлюх, торчков, тотошников10, боксеров и пьянчуг…

– Доля правды в этом есть.

– Брехня, – сказал он и ушел. Литературный критик.

Затем подошла эта блондиночка с улыбочкой, лет девятнадцати, в очках без оправы. Улыбочка держалась как приклеенная.

– Я хочу вас трахнуть, – сказала она. – У вас такое лицо.

– А что с моим лицом?

– Оно великолепно. Я хочу сокрушить ваше лицо моей пиздой.

– Как бы наоборот не вышло.

– Это вряд ли.

– Ты права. Пёзды несокрушимы.

Я вернулся к кушетке и начал играть с ножками той, что была в короткой юбке и с влажными цветочными губами; звали ее Лилиан.

Вечеринка закончилась, и мы с Лили пошли ко мне в спальню. Мы разделись и уселись, откинувшись на подушки, попивая водку – чистую и разбавленную. Там было радио, играла музыка. Лили рассказала, что годами работала, чтобы ее муж окончил колледж, а когда он стал профессором, то развелся с ней.

– Хреново, – сказал я.

– Ты был женат?

– Да.

– Что случилось?

– «Психическая жестокость», согласно свидетельству о разводе.

– Это правда? – спросила она.

– Конечно; с обеих сторон.

Я поцеловал Лили. Это было так же хорошо, как я рассчитывал. Цветочный рот раскрылся. Мы сплелись, я впился в ее зубы. Мы отстранились.

– Я думаю, ты, – сказала она, глядя на меня широкими прекрасными глазами, – один из двух-трех лучших писателей современности.

Я быстро выключил прикроватную лампу. Я еще поцеловал ее, помял ей груди и тело, затем опустился ниже. Я был пьян, но думаю, справился. После этого уже не смог по-другому. Я пахал, пахал и пахал. У меня стоял, но кончить я не мог. В итоге я откатился и заснул…

Утром Лили лежала плашмя на спине и храпела. Я пошел в ванную, отлил, почистил зубы и умылся. Затем заполз назад в постель. Повернул Лили к себе и стал мять ей разные места. Я всегда завожусь с похмелья – не в смысле близости, а в смысле похоти. Перепихон – лучшее средство от похмелья. Все в тебе снова начинает тикать. Изо рта у нее так воняло, что мне не хотелось ее цветочных губ. Я взобрался на нее. Она издала слабый стон. Это было как раз то, что нужно. Думаю, я вставил ей от силы раз двадцать и кончил.

Немного спустя я услышал, как она встает и идет в ванную. Лилиан. К тому времени как она вышла, я уже почти заснул, повернувшись к ней спиной.

Через пятнадцать минут она встала и начала одеваться.

– В чем дело? – спросил я.

– Мне надо выметаться отсюда. Вести детей в школу.

Лилиан закрыла дверь и взбежала по ступенькам.

Я встал, прошел в ванную и уставился на свое лицо в зеркале.

В десять я поднялся на верхний уровень и позавтракал с Питом и Сельмой. Великолепной Сельмой. И как заполучить такую Сельму? Кобелям мира сего никогда не достанется Сельма. Кобелям достается кобелье. Сельма подавала нам завтрак. Она была прекрасна, и ей владел один мужчина, профессор колледжа. Это было как-то неправильно. Пижонистые умники с образованием. Образование стало новым божеством, а мужчины с образованием – новыми плантаторами.

– Завтрак был чертовски хорош, – сказал я им. – Спасибочки.

– Как тебе Лили? – спросил Пит.

– Лили очень хороша.

– У тебя сегодня еще одно чтение, ты знаешь? В колледже поменьше, более консервативном.

– Порядок. Я буду осторожен.

– Что будешь читать?

– Старый материал, наверно.

Мы допили кофе, перешли в гостиную и расселись. Зазвонил телефон, Пит подошел, поговорил и повернулся ко мне.

– Тип из местной газеты хочет взять у тебя интервью. Что ему сказать?

– Скажи ему, порядок.

Пит передал мой ответ, затем подошел и протянул мне мою последнюю книгу и ручку.

– Я подумал, может, ты захочешь написать в ней что-то для Лили?

Я открыл книгу на титульной странице.

«Дорогая Лили, – написал я. – Ты всегда будешь частью моей жизни!.. Генри Чинаски».

9

Мы с Лидией все время ссорились. Меня раздражала ее флиртоватость. Когда мы ели не дома, я был уверен, что она строит глазки какому-нибудь мужику. Когда ко мне приходили друзья и Лидия бывала дома, я слышал, как в ее разговоре возникают интимные, сексуальные нотки. Она всегда садилась слишком близко к моим друзьям, пристраиваясь к ним почти вплотную. Лидию, в свою очередь, раздражало мое пьянство. Она любила секс, а мое пьянство вставало на пути нашей любви. «Либо ты слишком пьян, чтобы заниматься этим вечером, – говорила она, – либо слишком разбит, чтобы заниматься этим утром». Стоило мне выпить перед ней бутылку пива, как Лидия зверела. Не проходило недели, чтобы мы не разругались – навсегда, – но каждый раз каким-то образом мирились. Она закончила скульптуру моей головы и отдала ее мне. Когда мы ссорились, я брал голову в машину, на переднее сиденье рядом с собой, ехал к дому Лидии и оставлял на крыльце, возле ее двери. Затем шел в телефонную будку, звонил ей и говорил: «Твоя чертова голова за дверью!» Эта голова перемещалась туда-сюда…