– Уиллет, у вас тут есть приезжий, который посылал ко мне Барнеби. Где он? – сказал он глухо, обычным своим суровым тоном.
– В большой комнате наверху, сэр, – ответил Джон.
– Так проводите меня туда, на лестнице у вас темно. Покойной ночи, джентльмены.
Сделав Джону знак идти вперед, он вышел и стал подниматься по лестнице, а старый Джон светил ему, от волнения спотыкаясь на каждом шагу и старательно освещая все, что угодно, только не дорогу.
– Стойте! – сказал мистер Хардейл, когда они дошли до верхней площадки. – Я сам доложу о себе. Можете идти.
Он вошел и с треском захлопнул за собой дверь. Мистер Уиллет вовсе не собирался стоять тут в одиночестве и подслушивать, тем более что стены были слишком толстые. Он сошел вниз гораздо проворнее, чем поднимался, и подсел к своим приятелям.
Глава двенадцатая
В парадной комнате «Майского Древа» минуту-другую царило молчание. Мистер Хардейл проверил, плотно ли закрыта дверь, и, пройдя через погруженную в полумрак комнату к камину, где экраном отгорожено было теплое и ярко освещенное местечко, без единого слова остановился перед улыбающимся мистером Честером.
Если тайные мысли этих двух человек были столь же различны, как их внешность и манеры, то свидание не обещало быть мирным и приятным. Между ними не было большой разницы в летах, но трудно было встретить двух столь непохожих друг на друга людей. Один – сладкоречивый, изысканно-элегантный, сухощавый, хрупкого сложения, другой – крепкий, коренастый и широкоплечий, небрежно одетый, с резкими грубоватыми манерами, всегда суровый (а сейчас и тон и выражение лица у него были прямо-таки враждебные.) Один все время безмятежно и миролюбиво улыбался, другой недоверчиво хмурился. Мистер Хардейл старался подчеркнуть свою неприязнь и сильнейшее недоверие к человеку, на зов которого он сюда приехал. А тот, видимо, сознавал свое внешнее превосходство, и сознание это доставляло ему тайную радость, придавало еще больше непринужденной уверенности в себе.
– А, Хардейл, – сказал он без малейшего признака смущения или холодности, – очень рад вас видеть.
– Оставим любезности, при наших отношениях они неуместны, – мистер Хардейл нетерпеливо отмахнулся от него. – Говорите прямо, что вам нужно. Вы меня звали – я приехал. Зачем понадобилась эта встреча?
– Все та же прямолинейность и стойкость! Вы, я вижу, не переменились.
– Да, я все тот же, нравится вам это или нет, – отрезал мистер Хардейл. Он стоял, облокотившись на каминную полку и презрительно глядя на сидевшего в кресле мистера Честера. – И память ни на волосок мне не изменила, я сохранил все свои симпатии и антипатии. Вы просили меня приехать. Повторяю – я здесь.
– Надеюсь, разговор будет мирный, Хардейл? сказал мистер Честер, улыбнувшись при виде сердитого жеста собеседника (который – быть может бессознательно – схватился за шпагу) и постукивая пальцем по своей табакерке.
– Я пришел сюда по вашей просьбе, считая своей обязанностью встретиться с вами, где и когда бы вы ни пожелали. Но я пришел не для того, чтобы обмениваться любезностями и переливать из пустого в порожнее. Вы, сэр, – светский человек, и язык у вас хорошо подвешен, где мне с вами тягаться! Смею вас уверить, мистер Честер, что вы – последний человек, с которым я решился бы состязаться в сладких любезностях и притворстве: таким оружием я не владею, да у вас, я думаю, вряд ли найдутся соперники в этом искусстве.
– Вы мне льстите, Хардейл, – возразил мистер Честер самым невозмутимым тоном. – Благодарю вас за такое высокое мнение обо мне. Я хочу говорить с вами откровенно…
– Простите, как вы сказали?
– Откровенно, прямо, совершенно чистосердечно. Ибо… – Ого! – Мистер Хардейл тяжело перевел дух.
– Ну, что ж, не буду перебивать вас.
– Да, я это твердо решил, – сказал мистер Честер, с удовольствием потягивая вино. – И никак не хочу с вами ссориться. Что бы вы ни говорили, у меня не вырвется ни одного резкого необдуманного слова.
– Вот и тут преимущество на вашей стороне, – заметил мистер Хардейл. – Ваше самообладание…
– Никогда мне не изменяет, пока оно мне выгодно, это вы хотели сказать? – прервал его мистер Честер все так же благодушно. – Что ж! Допустим! В частности, сейчас оно мне необходимо. Это и в ваших интересах тоже, ибо у нас с вами, я уверен, одна цель. Так давайте же добиваться этой цели, как разумные люди, мы давно уже не мальчики. Не выпьете ли чего-нибудь?
– Я пью только с друзьями, – был ответ. – Так, может, вы не откажетесь хотя бы присесть? – Я буду стоять, – нетерпеливо возразил мистер Хардейл. – Да, буду стоять у этого разрушенного убогого очага и, в каком бы он ни был упадке, не оскверню его лицемерием и притворством. Говорите!
– Вы не правы, Хардейл, – сказал мистер Честер и, закинув ногу за ногу, с улыбкой поднял свой стакан с вином так, что огонь ярко заиграл в стекле. – Да, да, кругом не правы. В нашем беспокойном и неуютном мире приходится приноравливаться к обстоятельствам, плыть по течению, лавируя как можно искуснее, и довольствоваться пеной вместо самого напитка, поверхностью вместо глубины, фальшивой монетой вместо настоящей. Не понимаю, как это ни один философ до сих пор не подумал о том, что даже шар земной пуст внутри. Он должен быть пуст, если Природа последовательна в своей созидательной деятельности.
– А может, это только вам так кажется?
– Думаю, что мне не кажется, что все обстоит именно так. И вот, забавляясь этой погремушкой, которая зовется жизнью, мы с вами имели несчастье столкнуться и поссориться. Мы не друзья в общепринятом смысле слова, но ведь большинство тех, кого свет считает добрыми друзьями, питает друг к другу такие же чувства, как мы с вами. У вас есть племянница, у меня сын, славный мальчик, но немного сумасброд. Они влюбились друг в друга, и между ними возникли отношения, которые тот же свет называет любовью, то есть нечто столь же обманчивое и эфемерное, как и все в мире, чувство, которое с течением времени рассеется, как дым. Однако если наших влюбленных предоставить самим себе, они не станут ждать, пока время возьмет свое. Значит, весь вопрос теперь в том, будем ли мы с вами – только потому, что свет считает нас врагами, – по-прежнему сторониться друг друга и ждать сложа руки, пока они не бросятся друг другу в объятия, или мы после переговоров, которые сегодня благоразумно начали, соединим усилия – и тогда сможем разлучить их?
– Я люблю племянницу, – сказал мистер Хардейл, помолчав. – Вам это может показаться странным, но я действительно люблю ее.
– Странным? – повторил мистер Честер. Он не спеша налил себе второй стакан вина и достал из кармана зубочистку. – Вовсе нет, друг мой! Я тоже расположен к Нэду, – или, если употребить ваше слово, люблю его, раз уж так принято называть отношения между близкими родственниками. Да, мне очень нравится Нэд. Он – удивительно славный мальчик, и красивый притом. Правда, глупый еще и слабохарактерный, но не больше. Однако скажу вам прямо, совершенно откровенно, как я и обещал, что, не говоря уже о моем и вашем нежелании породниться, не говоря о различии вероисповедании (а это, черт возьми, тоже очень важное препятствие!), я никак не могу допустить такой брак. Мы с Нэдом не можем пойти на это. Это невозможно.
– Обуздайте свой язык, если хотите продолжать разговор! – гневно воскликнул мистер Хардейл. – Я уже сказал, что люблю мою племянницу. Так неужели вы думаете, что я допущу, чтобы она бросила свое сердце под ноги человеку, в чьих жилах течет ваша кровь?
– Вот видите, как полезно бывает поговорить начистоту, – спокойно заметил его собеседник. – Клянусь честью, я как раз собирался сказать вам то же самое. Я на удивление привязан к Нэду, я его просто обожаю, право, и даже если бы мы с ним решились пожертвовать своими интересами, остается это препятствие, совершенно непреодолимое… Как жаль, что вы не хотите выпить вина!
Заметьте себе, – сказал мистер Хардейл, подойдя к столу и со всего размаха стукнув по нему кулаком, – тот кто думает, кто смеет думать, что я словом или детом поощрял это знакомство, тот клеветник! Да, клеветник, и уже одним этим предположением наносит мне тяжкое оскорбление. Мне и во сне не снилось, что она позволит ухаживать за собой человеку, мало-мальски вам близкому.
– Хардейл, – отозвался мистер Честер, покачиваясь в кресле и одобрительно кивая головой, но глядя не на собеседника, а в огонь, – очень хорошо, что вы так пылко и красноречиво соглашаетесь со мной, это только доказывает ваше мужество и великодушие. Честное слово, я чувствую то же самое, но неспособен выражать свои чувства с такой силой и страстью, – вы же знаете, я человек вялый, с ленивым умом, и, надеюсь, извините меня…
– Я запрещу ей переписываться и видеться с вашим сыном, хотя бы это стоило ей жизни, – продолжал, не слушая его, мистер Хардейл, в волнении шагая по комнате, – но постараюсь сделать это как можно мягче и осторожнее. На мне лежат обязанности, которые человеку моего склада совсем не по плечу, – и потому даже то, что они любят друг друга, для меня – новость, я узнаю это только сейчас от вас.
– И сказать вам не могу, как я рад, что не ошибся в вас! – отозвался мистер Честер с самой изысканной любезностью. – Вы сами видите, что нам полезно было увидеться. Мы поняли друг друга и во всем согласны. Мы обо всем договорились и знаем, как нам действовать… Ну, почему вы не хотите попробовать вино вашего арендатора? Право, отличное вино.
– А кто помогал Эмме и вашему сыну? – спросил мистер Хардейл. – Вы не знаете, кто был посредником между ними?
– Ах, мало ли добрых людей на свете! Им помогали, мне думается, все, решительно все вокруг! – ответил ми стер Честер с улыбкой. – А больше всех – тот, кого я сегодня посылал к вам…
– Этот полоумный? Барнеби?
– Ага, и вы удивлены? Мне тоже очень трудно было этому поверить. Но я выпытал правду у его матери, очень славной женщины. Главным образом из ее-то слов я и понял, как далеко зашло у них дело, и тогда решил съездить сюда для переговоров с вами на нейтральной почве… А вы пополнели, Хардейл, но выглядите прекрасно.
– Ну-с, я полагаю, мы обо всем переговорили, – прервал его мистер Хардейл с нескрываемым раздражением. – Могу вас заверить, мистер Честер, что моя племянница впредь будет вести себя иначе. Я обращусь к ее женскому сердцу, – добавил он тише, – постараюсь затронуть в ней гордость, честь, чувство долга…
– Таким же образом я намерен воздействовать на Нэда, – сказал мистер Честер, носком сапога поправляя высунувшиеся сквозь каминную решетку головешки. Если в жизни и есть что-либо существенное, так разве только те священные чувства и естественные обязательства, какие должны связывать отца с сыном. Я напомню Нэду о требованиях религии и нравственности. Разъясню ему, что брак этот для нас совершенно неприемлем, ибо я рассчитывал, что он сделает хорошую партию и сможет прилично обеспечить меня на склоне лет. Он узнает, что целая свора наглых кредиторов предъявляет совершенна справедливые и законные требования, а уплатить им мы сможем только из приданого его жены. Словом, я ему докажу, что самые возвышенные и благородные человеческие чувства – сыновний долг, сыновняя любовь и все такое – решительно требуют от него, чтобы он похитил какую-нибудь богатую наследницу.
– И как можно скорее разбил ей сердце? – бросил мистер Хардейл, натягивая перчатки.
– Ну, это уж как ему будет угодно, – ответил мистер Честер, отхлебнув из стакана. – Это его дело! Ни за что на свете, Хардейл, я не стану вмешиваться в жизнь моего сына. Конечно, до известной границы, ибо узы, связывающие отца и сына, как известно, священны… Неужели же мне так и не удастся угостить вас стаканом вина? Ну что ж, воля ваша, воля ваша! – добавил он, снова доливая свой собственный стакан.
– Послушайте, Честер, – начал мистер Хардейл после недолгого молчания, во время которого он несколько раз пристально взглядывал на улыбающегося собеседника, – там, где нужна ложь и хитрость, вы превзойдете самого дьявола…
– Ваше здоровье! – сказал с легким поклоном мистер Честер. – Ах, простите, я перебил вас…
– Так вот, – продолжал мистер Хардейл, – если трудно будет разлучить влюбленных, помешать их встречам, переписке, если, например, вы ничего не добьетесь от сына, что вы тогда думаете предпринять?
– Ничего нет проще, мой друг, ничего легче. – Мистер Честер пожал плечами и удобнее расположился в кресле. – Тогда я пущу в ход те способности, которые вы мне приписываете, – хотя вы мне сильно льстите, честное слово, я далеко не заслуживаю ваших комплиментов, – и прибегну к обычным в таких случаях уловкам, чтобы вызвать в Нэде ревность и негодование. Вы меня поняли?
– Короче говоря, так как цель оправдывает средства, то мы, чтобы разлучить Эмму и вашего сына, должны будем в крайнем случае прибегнуть к лжи и коварству, – сказал мистер Хардейл.
– Что вы, что вы! Боже упаси! – Мистер Честер с наслаждением понюхал табаку. – Это будет не ложь, а так… немного дипломатии, немного ловкости… небольшая интрига – вот подходящее слово!
– Очень жаль, что я всего этого не мог предвидеть и предупредить, – сказал мистер Хардейл, в волнении шагая по комнате. Он то останавливался, то снова принимался ходить, как человек, у которого на душе очень тревожно. – Но дело зашло так далеко, что сожаления и колебания бесполезны, – надо действовать. Хорошо, я по мере сил буду вам помогать. Во всей обширной сфере человеческих чувств и мыслей мы с вами сходимся только в этом одном. Да, цель у нас будет одна, но действовать мы будем порознь. Надеюсь, нам не понадобится больше встречаться?
– Вы уже уходите? – сказал мистер Честер, вставая с учтивой грацией. – Я провожу вас и посвечу на лестнице.