– Значит, на молодого мистера Честера напал грабитель, и ты нашел его раненого на дороге?
– Да, мистер Эдвард лежал на земле, а около него стоял Барнеби и во весь голос звал на помощь. Счастье еще, что я проезжал мимо… На дороге – ни души, время позднее, холодище, а бедняга Барнеби с испугу еще больше одурел. Не подоспей – так молодой Честер мог очень легко отдать богу душу.
– Ох, подумать страшно! – воскликнула Долли, задрожав. – А как ты узнал его?
– Узнал, говоришь? Да как я мог его узнать – ведь я его никогда раньше не встречал, только много слышал о нем, – возразил слесарь. – Я его свез к миссис Радж, и как только она его увидела, она тотчас сказала мне, кто это.
– Ох, папа, мисс Эмма с ума сойдет, когда узнает… Да еще люди наверняка наскажут ей больше, чем есть на самом деле!
– Я тоже об этом подумал. И вот суди сама, сколько хлопот причиняет человеку доброе сердце, – сказал слесарь. – Мисс Эмма. была вчера с дядей на маскараде в Кэрлайл-Хаус, я это слышал от слуг в Уоррене, и еще они говорили, что ей очень не хотелось туда ехать. И как ты думаешь, что сделал этот старый дурак, твой отец? Посоветовавшись с миссис Радж, я, вместо того чтобы ехать домой и лечь в постель, мчусь в Кэрлайл-Хаус, уговариваю знакомого швейцара впустить меня и, раздобыв у него маску и домино, вмешиваюсь в толпу масок!
– Как это похоже на тебя! – воскликнула дочь и, обняв отца за плечи своей прелестной ручкой, горячо поцеловала его.
– Похоже на меня! – повторил Гейбриэл – несмотря на притворно-ворчливый тон, видно было, что он горд собой и похвала дочери ему приятна. – То же самое сказала и твоя мать… Ну, как бы то ни было, я вертелся в толпе и, поверь, мне здорово надоели эти маски, просто все уши прожужжали! Куда ни повернись, пищат: «Ты меня не знаешь!» или «Ага, я тебя узнала!» – и всякую другую чепуху. Я слонялся бы там без толку до утра, если бы не увидел в комнатке за большим залом молодую леди, которая сидела там одна и из-за жары сняла маску.
– Это была она? – быстро спросила Долли.
– Она. И только я шепнул ей, что случилось, – осторожно и деликатно, Долли, не хуже, пожалуй, чем ты сама бы это сделала, – как она вскрикнула и упала в обморок.
– И что же было дальше? Что ты сделал? – спросила Долли.
– Ох, тут набежала целая толпа этих масок, поднялся шум и-гам – слава богу, что удалось благополучно ноги унести! – ответил слесарь. – А как мне досталось, когда я вернулся домой, об этом ты можешь догадаться сама, если даже ничего не слышала. Так-то, дочка… Передай-ка мне Тоби, милочка! Надо же человеку хоть чем-нибудь потешить душу.
«Тоби» называлась та глиняная кружка, о которой я уже говорил. Слесарь, успевший произвести изрядные опустошения среди яств на столе, приложил губы к благожелательному челу почтенного старца Тоби и долго не отрывал их. Дно кружки потихоньку поднималось в воздух, и когда Тоби в конце концов уткнулся затылком в нос слесарю, тот, причмокнув, поставил кружку на стол, бросив на нее нежный взгляд.
Хотя Сим Тэппертит не принимал участия в разговоре и к нему ни разу не обращались, он не скупился на безмолвные знаки изумления, стремясь при этом как можно выгоднее использовать магнетическую силу своего взора. Решив, что наступившая пауза – самый благоприятный момент для того, чтобы воздействовать на дочь слесаря (он готов был поклясться, что она поглядывает на него в немом восхищении), Сим принялся гримасничать – морщить и судорожно кривить лицо, вращать глазами так жутко и неестественно, что случайно взглянувший на него слесарь остолбенел от удивления.
– Что такое с парнем, черт возьми? Подавился ты, что ли?
– Кто подавился? – спросил Сим с высокомерно-презрительным видом.
– Кто? Да ты, – отвечал его хозяин. – А если нет, так чего ты корчишь такие рожи, вместо того чтобы завтракать?
– А может, мне нравится корчить рожи? Это дело вкуса, сэр, – изрек мистер Тэппертит, в душе несколько обескураженный тем, что хозяйская дочь улыбалась, слушая их разговор.
– Полно, Сим, не валяй дурака, – возразил слесарь, весело расхохотавшись. – Вечно эта молодежь дурит, добавил он, обращаясь к дочери. – Вот и Джо Уиллет вчера при мне ссорился со старым Джоном… хотя, признаться, парень был не так уж неправ. Боюсь, что он не сегодня-завтра убежит из дому искать невесть какого счастья и натворит сумасбродств… Что это, Долли, теперь и ты вздумала гримасничать? Ей-богу, в наше время девушки ничуть не лучше парней!
– Это от чая, – оправдывалась Долли, то краснея, то бледнея, что, вероятно, было следствием легкого ожога. – Он такой горячий!
Мистер Тэппертит с ледяной важностью смотрел на лежавший на столе четырехфунтовый каравай и тяжело дышал.
– Только-то? – сказал слесарь. – Так подлей в неге молока… Да, да, жалко мне Джо, славный он паренек, и чем чаще его вижу, тем больше он мне нравится. Но из дому он сбежит, помяни мое слово. Он сам мне эго говорил.
– Неужели? – дрогнувшим голосом промолвила Долли. – Неужели?
– Что, у тебя все еще щиплет в глотке, душенька? спросил слесарь.
Но дочь не успела ответить – ее вдруг одолел кашель, да такой сильный и мучительный, что у нее даже слезы выступили на глазах. Нежный отец хлопал ее по спине, пробовал помочь другими столь же деликатными средствами, и как раз в ту минуту от миссис Варден прибыл посол, которому было поручено сообщить всем, кого это интересует, что после сильных волнений и тревог прошлой ночи она чувствует себя плохо и не может встать с постели, и потому следует немедленно прислать ей черный чайничек с крепким чаем, несколько ломтиков поджаренного хлеба с маслом, не слишком большое блюдо тонко нарезанной ветчины и ростбифа, а также два томика «Наставлений протестантам». Как и некоторые другие дамы, некогда блиставшие в этом мире, миссис Варден становилась особенно набожна, когда бывала не а духе. Всякий раз, как у нее с мужем случались размолвки, «Наставления» бывали в великой чести.
Зная по опыту, что предвещают такие требования, триумвират наш мигом рассеялся в разные стороны. Долли пошла присмотреть, чтобы все желания матери были поскорее удовлетворены, слесарь уехал к заказчику, а Сим вернулся в мастерскую к своим каждодневным обязанностям, сохраняя все ту же ледяную важность, хотя каравай, избранный им мишенью для его магнетического взгляда, остался наверху.
Мало того, важности у Сима еще прибавилось, а когда он надел свой фартук, она возросла до гигантских размеров. Он несколько раз прошелся из угла в угол, скрестив руки на груди, шагая так широко, как только мог, расшвыривая ногой все мелкие предметы, попадавшиеся ему на дороге. Наконец он мрачно усмехнулся и тоном великолепного презрения произнес только одно слово: «Джо!»
– Я пронзил ее взглядом, когда он говорил про этого парня, – продолжал он вслух, – и, конечно, оттого она так смутилась. Джо тут ни при чем!
Он снова заходил по мастерской, теперь гораздо быстрее, шагая еще шире, чем прежде. По временам останавливался, чтобы взглянуть на свои ноги, по временам отрывисто выкрикивал все то же односложное слово: «Джо!» Минут через пятнадцать он снова надел свой бумажный колпак и попробовал работать. Но тщетно: не работалось ему сегодня.
– Ничего больше делать не буду! – сказал он себе, швыряя молоток. – Только точить. Наточу все инструменты. Самое подходящее занятие при таком настроении… Джо!
Жжж! – заработало точило, дождем посыпались искры. Вот это было под стать чувствам, бушевавшим в груди мистера Тэппертита!
Жжж! Жжж!
– Добром это не кончится! – сказал Сим с торжествующим видом, останавливаясь, чтобы утереть рукавом разгоряченное лицо. – Что-нибудь да будет! И дай бог, чтобы обошлось без кровопролития!
Жжж! Жжж!
Глава пятая
Управившись с работой, слесарь вечерком пошел проведать раненого джентльмена и узнать, лучше ли ему. Дом, где он оставил молодого Честера, стоял в глухом переулке Саутуорка[24 - Саутуорк – район Лондона, расположенный на южном берегу Темзы (центр города находится на северном берегу); некогда входил в графство Сэррей. Это одна из двух частей Лондона (вторая – Сити), не подчиняющихся властям Лондонского графства и имеющих самоуправление. Поэтому Саутуорк называют еще Боро (то есть город или городской район, выделенный из графства).], неподалеку от Лондонского моста[25 - Лондонский мост – старейший из мостов на Темзе, построенный первоначально в 975 году. В 1209 году на его месте был построен новый, на этот раз каменный с домами по обе стороны и часовней. Строения на Лондонском мосту были снесены, чтобы расширить проезд, к 1762 году. Существующий ныне Лондонский мост был построен на том же месте в 1831 году, и, таким образом. Лондонский мост, о котором идет речь в этом романе, и Лондонский мост, упоминаемый в других произведениях Диккенса, – разные сооружения. До постройки упоминаемого в романе «Барнеби Радж» Вестминстерского моста (1750, перестроен в 1862 г.) это был единственный мост в Лондоне, откуда и происходит его название.]. Туда и направился слесарь. Он очень спешил, решив вернуться домой как можно скорее и вовремя лечь спать.
Погода была бурная, немногим лучше, чем прошлой ночью. И такому грузному мужчине, как Варден, нелегко было удержаться на ногах и бороться на перекрестках с сильным ветром, который часто относил его на несколько шагов назад и, словно глумясь над всеми его усилиями, заставлял укрываться где-нибудь в подворотне или подъезде и пережидать, пока не утихнет ярость налетевшего вихря. По временам мимо проносились, как бешеные, чья-то шляпа, или парик, или то и другое вместе, кружась и ныряя в воздухе; гораздо опаснее были летевшие с крыш черепицы, шифер, валившиеся откуда-то перед самым носом груды штукатурки, кирпичи, куски каменных карнизов, с грохотом разбивавшиеся о мостовую. Все это никак не доставляло удовольствия слесарю и не делало его путь приятнее.
– Тяжеленько такому человеку, как я, выходить в этакую скверную погоду, – сказал слесарь, дойдя до домика вдовы и тихонько постучав в дверь. – Видит бог, я предпочел бы сидеть сейчас у огня в трактире старого Джона.
– Кто там? – спросил изнутри женский голос.
Услышав ответ, женщина сразу отперла дверь и торопливо поздоровалась.
Ей было лет сорок, или, быть может, сорок с небольшим, и приветливое лицо ее, видно, было когда-то красиво. Оно носило следы забот и тяжкого горя, но рука Времени несколько сгладила эти старые следы. Достаточно было мельком взглянуть на Барнеби, чтобы угадать, что он – ее сын, так велико было сходство между ними; но в его диком взоре читалось безумие, а в глазах матери – терпеливое спокойствие и самообладание, следствие долгой борьбы с жизнью и покорности судьбе.
Однако было в этом лице что-то очень странное, поражавшее тех, кто вглядывался в него. Даже когда оно имело самое веселое выражение, чувствовалось, что оно способно в любую минуту выразить безграничный ужас. Это не бросалось в глаза, не крылось в какой-то определенной черте лица. Нельзя сказать, что если бы глаза, или рот, или линии щек были другие, то лицо этой женщины не производило бы такого странного впечатления. Однако какая-то неясная тень страха всегда таилась в нем смутная, но неизменная, никогда не исчезавшая. Эту тень, омрачавшую ее лицо, мог породить лишь пережитой когда-то сильнейший, невыразимый ужас, и, при всей своей неуловимости, она давала представление о силе этого ужаса, запечатленного в памяти, как приснившийся когда-то страшный сон.
Та же печать какого-то страха, но еще более смутная (должно быть, виной этому было его слабоумие) лежала и на лице ее сына. Увидев такие лица на картине, люди прочли бы на них какую-то страшную повесть и долго не могли бы забыть их. А те, кто знал о случившемся в Уоррене и помнил, какой была вдова до гибели мужа, ничему не удивлялись. На их глазах произошла в ней эта перемена, им было известно, что сын ее, родившийся в тот самый день, когда убийство было обнаружено, имел на руке родимое пятно, похожее на полустертое пятно крови.
– Здравствуйте, соседка, – сказал слесарь, с непринужденностью старого знакомого входя за ней в комнату, где в камине весело трещал огонь.
– Здравствуйте, – с улыбкой отозвалась женщина. Опять вы пришли, добрая душа? Вас ведь ничто не удержит дома, если где-нибудь нуждаются в вашей помощи или утешении. Не первый день я вас знаю!
– Полно, полно, соседка! – отозвался слесарь, растирая и отогревая у огня руки. – Уж вы наговорите! Ну, как наш больной?
– Спит сейчас. Под утро он стал очень беспокоен, несколько часов сильно метался в постели. А потом жар спал, доктор говорит, что он быстро поправится. Но до завтра его перевозить нельзя.
– Наверно, у него нынче были гости, да? – спросил Варден, лукаво подмигивая.
– Да. Старый мистер Честер пришел, сразу как за ним послали, и ушел только что, минуты за две до вашего прихода.
– А никакой молодой леди не было? – осведомился слесарь, с разочарованным видом поднимая брови.