Предел терпения

Я поставила Ларка на землю, присела рядом и принялась рыться в сумке, чтобы найти, чем бы его соблазнить. Левая грудь, в которой всегда вырабатывалось больше молока, начала протекать. Весь последний год она была по размеру в два раза больше правой. Правая сдалась, но сосок все равно покалывало, будто он пытался по клеточной связи дозвониться до второго. Ларк попытался высвободить левую грудь из моей застегнутой под горло блузки, но не смог до нее добраться. «Дай, – заныл он. – Дай сисю!» Но нет, я не поддамся, как делала сотню раз до этого. Я не собиралась, сидя на полу почтового отделения, выправлять свою красивую блузку из брюк и кормить грудью трехлетнего здоровяка, пока он не успокоится. Я была готова перейти в следующий класс. В тот, где матери, сидя на скамейках в парке, изредка отрывают глаза от книги, чтобы убедиться, что их ребенка не похитили, и не более.

– Не сейчас, – сказала я. – Сися спит, она устала.

– Просто дай ему грудь, – посоветовала Нова. – Драгоценный младенец по-любому получает все, что захочет.

Я тупо пялилась в полное разочарования нутро своей сумки. Сок питахайи в какой-то момент открылся и протек, испортив дорогую розовую кожу. Если я продолжу смотреть, то, возможно, обнаружу на дне леденец из меда манука или пакетик цукатов, которые так любят все дети. Я не хотела отвлекать сына игрой в «Тигра Дэниела» на своем телефоне, потому что за это меня тоже осудят. Между тем желание Ларка добраться до лего ничуть не ослабело. И не просто добраться, а разрушить и уничтожить макет. Лего или грудь, грудь или лего, вот и весь выбор. Настойчивость ребенка поражала меня, рев становился только громче, а лицо краснело все сильнее, в то время как последние крупицы логики утекали, высыпаясь в бездонные песочные часы, пока не осталось ничего, кроме шума.

– Что такое «Женское… заведение Центральной Калифорнии»? – спросила Нова, держа в руках листок, у ее ног лежал разорванный конверт. Она повторила вопрос, но я едва услышала, потому что в этот момент Ларк поцарапал мне щеку. До крови. Я дотронулась до раны на лице, и он вырвался из рук, бросился к витрине, со стуком распахнул дверь и вцепился в крышу здания почты, обрушив стену. Крохотный пластмассовый посетитель обиженно завалился на бок.

– «Дорогая Клов, – продолжила читать Нова, – вроде бы так ты сейчас себя называешь. Казалось бы, я дала тебе прекрасное имя, но могу понять, почему ты его больше не используешь».

Я же ничего не понимала. Мозг подвис еще на словах «заведение» и «Центральная Калифорния». Я опустила глаза и увидела, что блузка порвалась.

– «Знаю, ты не хотела быть найденной. Но я тебя нашла, – звучно раздавался голос Новы, и я в какой-то момент даже поразилась чистоте ее произношения; кружок актерского мастерства, за который я платила, определенно дал свои плоды: дочка добавила в голос дрожи, читая строчку: – Потому что ты – мой ребенок!»

Я вырвала листок у нее из рук.

– Что это? – спросила я, а может, рявкнула. Теперь на нас смотрели все, даже те, кто не смотрел раньше. Вывернутая на пол сумка, разлетевшиеся веером конверты и квитанции у наших ног, рыдающая Нова, которая начала вторить Ларку, потому что я отобрала у нее листок в невежливой манере, Ларк, который сначала попытался сильнее разодрать дыру на блузке, чтобы пробурить путь к сиське, а когда не получилось, снова полез в витрину, и я, сидящая на полу в общественном месте, с твоим письмом в руке. Учреждение, не заведение. Женщина-работница перегнулась через стойку и, указав на Ларка, спросила:

– Вы не могли бы сделать так, чтобы он перестал открывать витрину?

Все годы, когда я кожей чувствовала осуждение в общественных местах, не приспособленных для нахождения женщин с маленькими детьми, например на почте, весь страх, который я день за днем испытывала, страх, что мы не справимся с обычными, повседневными задачами – отправить посылку, забежать в магазин за продуктами или одеждой, – ужас, который я переживала при мысли, что дам волю гневу или раздражению и мою налаженную, нормальную жизнь у меня отнимут, – все это подкатило к горлу, и я сказала:

– А вы не могли бы повесить замок на витрину с поделками из лего, которую может открыть ребенок? И кстати, зачем вообще выставлять здесь лего? Вместо этого могли бы сделать полку с детскими книжками, чтобы малыши могли почитать, пока их родители стоят в очереди.

Женщина моргнула.

– Но парень, который собрал здание почты, был участником на шоу «Мастера лего». Он наш, местный.

– А, ну раз местный, то слава богу, – бросила я. Она поморщилась от моей прямоты, но тут выяснилось, что я еще не закончила. – А для кого тогда вообще эта выставка, если не для ребенка? Какой в ней смысл?

Пожилая женщина, похожая на бабушку, стала потихоньку отодвигаться от меня, словно до нее дошло, что в текущей ситуации она может оказаться заложниках. Зал почты поплыл у меня перед глазами.

– Нет, ну вы серьезно? Какой ребенок откажется поиграть с цветным пластиком? Моему сыну три года. Он всего три года на нашей планете! Это ничтожно мало. Представьте, что вам сейчас три.

– Он выиграл в шоу. Он очень талантливый архитектор.

– Что ж, – сказала я, открывая стеклянную дверь, – мой сын проявляет немалый интерес к архитектуре. – Ларк просиял, не веря своему счастью, глаза у него вспыхнули безумным светом, и он начал передвигать маленькие фигурки, озвучивая персонажей на разные голоса. Для игр, развивающих воображение, всегда подходящее время. Я уставилась перед собой. Может, из-за циклического характера заботы о ребенке ты и не смогла оставить отца? Материнство пригвоздило тебя к месту, заставило воспринимать что-либо иное как невозможное.

Нова потянула меня за штанину и попросила:

– Давай уйдем.

Но как бы ужасно ни обстояли дела прямо сейчас, я знала: стоит мне выйти за дверь, на яркое солнце, и станет в разы хуже. Потому что теперь я была женщиной, которая держит в руке письмо от родительницы.

– Э-э… простите. – Да неужели? Неужели этот парень, по виду студент колледжа, хочет уступить мне место в очереди? – Можно мне вон ту ручку? – пробормотал он, стоя слишком близко и глядя на Ларка, который использовал одну из привязанных к стойке ручек в качестве аэроплана, на котором катал лего-человечков, наконец спокойный и довольный. – Мне нужно надписать адрес.

Я провалилась в место, где правит насилие. Я представила руки отца, как он над кухонной раковиной вычищал грязь из-под ногтей после смены при помощи жирного крема для рук, который в ходу на фермах, и перочинного ножа. Как одной рукой он мог обхватить мне шею целиком.

– Вам требуется именно та ручка, с которой играет ребенок? – вежливо уточнила я, чувствуя, как губы растягиваются в неестественную улыбку.

Молодой человек кивнул, всем своим видом излучая уверенность.

– Эй, мать этого мальчика здесь? Может она попросить ребенка взять другую ручку? – крикнула я, обращаясь к очереди. – Кто-нибудь видел его мать? Она вообще здесь?

Парень посмотрел на меня с презрением. Да кто я такая, чтобы что-то ему говорить, – женщина, не представляющая для него никакого сексуального интереса?

– Возьми другую, говнюк, – прорычала я. Ларк напрягся, будто на моем месте вдруг оказалась чужая тетя. А я в этот момент и была чужой тетей, извергая изо рта отцовские словечки, что, неправда? Говнюк, мешок с дерьмом, шлюха.

Студентик пробормотал себе под нос «сука» и задвинулся обратно на свое место в очереди. Старушенция устроила целое шоу, доставая из сумочки ручку и мятную конфетку и суя их парню в руки. Пять минут назад эта мятная конфетка могла бы успокоить моего малыша, но нет. Она еще попыталась устыдить меня взглядом, что я не помогла юноше, но я смотрела прямо перед собой. «Женское учреждение Центральной Калифорнии».

К тому времени, как подошла моя очередь, слезы без остановки текли у меня по лицу, а обе груди плакали молоком. Два мокрых пятна расплывались на сосках. Я ощущала слабый запах собственной мочи. Та самая женщина, которая просила меня угомонить Ларка, теперь нажимала на кнопки за стойкой, распечатывая бланк доставки, пока у меня из всех мест лилась жидкость, а лицо чесалось от обиды и раздражения. Я боялась, что, если придется открыть рот и заговорить, изнутри вывалится дохлая кукушка.

Женщина прошла в служебное помещение, вернувшись с целой охапкой коричневых коробок и белых пластиковых конвертов. Она придвинула по стойке пакеты, мои тайные подарочки себе.

– Что-нибудь еще? – бесстрастно спросила работница почты.

Я собрала в кучу остатки достоинства и ответила:

– Нет, это всё, – сгребла пакеты в сумку-мешок из переработанного вторсырья и погнала детей на выход, в машину, зажав в кулаке твое письмо. Если я вскоре не окажусь дома, случится что-то плохое. Я пристегнула Ларка к детскому автокреслу – Нова давно пристегивается самостоятельно: небольшой, но подарок, – а потом попыталась успокоиться, применив технику «дыхание огня» и сфокусировав взгляд на вершине самой высокой ели Дугласа вдали.

Мне ужасно хотелось отправить сообщение мужу, рассказать ему, что со мной случилось. Возможно, он мог бы приехать и забрать нас, отвезти на обед обратно в супермаркет, в безопасное место.

Впрочем, это исключено, поскольку наши отношения построены на фундаменте из лжи, которую я скормила ему на первом свидании, а именно: что ты и отец погибли в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Что вы оба были обычными родителями и что до вашей смерти я жила самой нормальной жизнью. Все эти годы он не подвергал сомнению логику событий, но время от времени заставал меня в моменты, когда я, как завороженная, с обожанием смотрела на лица наших спящих малышей, стоя на пороге детской, или как в тот раз, на праздничном концерте Новы, когда она в конце выбежала на авансцену для импровизированного соло, порадовав взрослых зрителей своей смелостью, а муж наклонился, приблизив губы к моему уху, и сказал с такой уверенностью, что я почти сама поверила: «Они бы так гордились тобой!» Подразумевая, что ты и отец, будь вы живы, гордились бы мной и тем, какой матерью я стала. В такие моменты я испытывала к мужу два противоположных чувства: во-первых, благодарность за понимание, что скорбь может нахлынуть не только в трудные времена, но и в минуты радости, а во-вторых, раздражение. Кто он такой, чтобы воображать, будто знает вас с отцом? Конечно, раздражение я могла направить только внутрь себя. Оно принадлежало мне.

К тому времени, как я познакомилась с будущим мужем, я уже встала на путь пересоздания личности. Я уже знала, чего хочу: доброго мужчину и ласковых детей, голубенький дом с верандой, семейные киновечера, никаких вспышек гнева, никаких длинных рукавов летом, никаких звонков в 911. Но считать, что мгновенно смогу переместиться туда из обстоятельств, в которых нахожусь, – я не была настолько наивной. Хорошенькой – да, была, и могла заставить мужчину влюбиться, но также знала: стоит ему узнать о моем прошлом, и все тут же закончится. Первый же мужчина, в которого я влюбилась в семнадцать, доказал, что так и случится. Со временем он уже не мог смотреть на меня и не видеть одновременно мое прошлое. Для него я всегда оставалась девушкой, чья мать убила ее отца. Сиротой, скорее архетипом, чем личностью. От его жалости наша любовь сгнила изнутри. После него я убедилась, что дефилировать по жизни, когда у тебя на лбу написано, насколько ты травмирована, не получится. Нужно было начинать все сначала, придумывать собственную личность с нуля.

Сейчас я удивляюсь, как мне это удалось.

Я наблюдала за будущим мужем целый семестр на последнем курсе колледжа, на занятиях актерским мастерством по выбору. К тому времени я отчаянно мечтала встретить того, кто вытащит меня из подвешенного состояния, где я болталась между ужасным детством и благословенным будущим, визуализации которого посвящала каждый день не менее часа, медитируя с темной повязкой на глазах под бинауральные ритмы[2].

Его специализацией была экономика, которая нагоняла на меня скуку, но могла оказаться полезной для обретения стабильности в будущем. Мои феромоны вибрировали при виде мощных мускулов его бедер. И если оставить в стороне стройные ноги, от него просто исходил вайб хорошего парня. Он не поднимал головы от тетрадки, и создавалось впечатление, что он спешно конспектирует, пока профессор распределяет роли между студентами, но, сидя позади него, я видела, что он просто разрисовывает страницу ломаными каракулями в стиле логотипа одежного бренда «Стусси». Он стеснялся играть на сцене, меня это устраивало. Я бы не хотела парня, мечтающего стать актером, исследующего мир с неутолимым любопытством. Который в один прекрасный день мог бы обратить этот исследовательский интерес в мою сторону.

Пока все бродили по классу, готовясь читать по ролям «Укрощение строптивой», я наклонилась к нему и шепнула: «Пойдем со мной», махнув в сторону сцены, где мы могли бы незаметно проскользнуть за кулисы. Профессор отвлекся, отвечая на вопрос студентки. «Давай же, – думала я. – Иди за мной».

Он оглянулся кругом и встал. А я потянула его, схватив за запястье, в будущую жизнь до скончания дней.

– Тут мы можем целоваться, и нас никто не увидит, – произнесла я заготовленную реплику. Это была смелая заявка на победу, учитывая, что до этого мы общались только на тему сроков сдачи работ. Он ответил не сразу. «Наверное, у него есть девушка», – подумала я.

А потом услышала:

– Я бы сначала сводил тебя поужинать.

Мы до сих пор иногда смеемся, вспоминая, как я протянула ему руку и мы обменялись рукопожатиями, будто заключили сделку.

К концу занятия я знала, что он не опасен. Все люди подразделяются на опасных и безопасных, и, если знать, на что смотреть, вычислить это можно за десять минут, иногда даже быстрее. Это как неуловимый поток воздуха вокруг человека. Поток моего будущего мужа был ровным и сияющим, пока он аккуратно убирал записи в папку, а потом пил из термокружки фирмы «Клин кантин» с наклейкой «Береги мать-землю» из серии «С первого взгляда». Когда мы вышли на улицу, ему на руку села пчела, и он на мгновенье застыл, молча передавая маленькому насекомому послание, что мир о нем заботится.

Ты говорила мне, что большинство женщин, обладая хоть капелькой интуиции, сразу могут сказать, хочет ли их мужчина, что однажды меня тоже будут желать, и тогда я должна буду спросить себя: а действительно ли я тоже хочу этого мужчину, или мне просто нравится мысль, что меня кто-то вожделеет? Что легко перепутать одно с другим, хотя на самом деле это абсолютно противоположные чувства. Я возразила, что мне кажется неправильной сама постановка вопроса. Ты рассмеялась, запрокинув голову: «Ох, дочь! Ты слишком мудра».

А вот ты, родительница, не была мудра, и это стало причиной твоего падения по наклонной. Правильный вопрос не имеет ничего общего ни с желанием мужчины, ни даже с моим желанием. Он помогает заглянуть в самую глубину души мужчины и узнать, есть ли там раскаленное добела ядро насилия. Схватит или не схватит он меня однажды рукой за шею, так что ноги будут болтаться в воздухе, едва задевая пальцами пол? Прошипит или не прошипит мне на ухо, что я никчемная. Разорвет ли на мне одежду голыми руками и напомнит о пистолете, припрятанном за изголовьем кровати. Вот по-настоящему важные вопросы.

Пчела улетела восвояси нетронутой.

На следующий вечер мой будущий муж привел меня в оживленное местечко за пределами кампуса, со столами в патио, и заказал тако с кальмарами, жаренными на гриле. Я позволила ему прочесть мне целую лекцию о морепродуктах, хотя бо́льшую часть юных лет провела, питаясь поке с рисом в Вайкики, а позже, в Сан-Франциско, крабами, недоеденные клешни которых, полные остатков мяса, выбрасывали в мусор беззаботные туристы. «В жизни не пробовала такой вкуснятины», – сказала я ему, и это тоже было неправдой. Ничего вкуснее строганого фруктового льда, который мы с тобой ели у отеля «Ройал гавайан» после школы, я никогда не пробовала и вряд ли попробую.

Он сообщил, что по выходным любит играть в английский футбол. Его бицепс округлился, когда он выдвигал для меня стул. Крепкого сложения, мускулистый, но не перекачанный, он был со мной почти одного роста, так что никогда не смог бы посмотреть на меня сверху вниз. У него был крупный, чуточку искривленный нос, великолепные зубы, каре-зеленые, близко посаженные глаза и сильно изогнутые брови, что придавало ему умный вид. По-мальчишески лохматые густые каштановые волосы. Однотонная футболка. Сандалии на пробковой подошве. У отца тоже были красивые зубы, но нос не был кривым. Отец был обладателем кустистых бровей и длинных ресниц. И золотой цепочки с медальоном, которая низко болталась на заросшей волосами груди, и в те моменты, когда отец не был в каске и засаленном рабочем комбинезоне, он предпочитал носить белые слаксы и яркие гавайки с принтом из полураспустившихся гибискусов, расстегнутые до пупа, чтобы золотая цепь сверкала на солнце. Я надела ее на свидание, цепочку моего отца, которую ношу по сей день. Ты переделала кулон из гавайского самородка, который достался в наследство кому-то из «Анонимных алкоголиков», а он подарил его тебе на празднование полного года трезвости – это когда отец еще отпускал тебя на собрания, – но, побоявшись принять подарок для себя, ты отнесла его ювелиру, чтобы он выдавил на золоте первую букву имени отца и сделал медальон на длинной золотой цепи. А от тебя мне ничего не досталось.

Что потом стало с нашими вещами, как ими распорядились?

Я грезила, что однажды увижу платье в цветочек, которое ты так любила, на посторонней женщине где-нибудь в кофейне, и проигрывала в воображении такой сценарий: если она не отдаст платье добровольно, я просто сорву его с нее.

На свидании будущий муж заказал себе пиво, и мои надежды начали вянуть. Я подумывала о том, чтобы пойти в туалет и не возвращаться.

– Тебя беспокоит, что я пью? – спросил он.

Я натянула на лицо маску спокойствия. Не могла же я сказать, что для меня запах пива в мужском дыхании означает, что позже прилетит кулак. В этот момент я ощутила всю глубину своей миссии. Если я справлюсь, этот вполне реальный, а не воображаемый, как прежде, мужчина никогда по-настоящему меня не узнает. Я тогда еще не понимала, чего мне это будет стоить.

– Я могу не пить, если тебе так будет комфортнее, – предложил он. – Да могу и совсем бросить, если захочешь. Ну, может, попрошу последнюю кружку «Гиннесса» перед тем, как помереть, но и только. А ты споишь мне его с ложечки в доме престарелых.

– Чем еще ты готов поступиться ради меня? – спросила я, подпустив в голос соблазна.

Он смутился и даже немного вспотел. Видно, не отдавал себе отчета, что перед ним старая мудрая душа в теле студентки колледжа. К тому моменту я прожила несколько жизней, и он, наверное, тоже почувствовал мой поток: бурный, ищущий любви, горячий от острой нужды, как кипяток.

– Чем угодно, – ответил он и на автопилоте поднес бокал с пивом к губам. Я вздернула подбородок. Он выронил стакан, по-настоящему уронил, поняв свою ошибку. Пиво разлилось по столу, потекло на пол. Подлетел официант, чтобы вытереть лужу, но мы могли смотреть только друг на друга.

Он рассказал мне о своих неразведенных, любящих его родителях, о братьях и сестрах, как каждый год они переезжали на лето в загородный дом у озера, как сам он, когда только научился говорить, называл маму Тутси, никто не знает почему, но прозвище приклеилось, и теперь она сама так представляется. Как они с семьей каждый год ездили в поход с палатками.

Я села прямее и немного выпятила грудь, когда он заговорил о кемпинге. Мысль о настолько функциональной семье, которая способна выехать на природу, успешно установить палатку и пожарить мясо на переносном гриле, находилась за пределами всех моих представлений, а уж представить себя рядом с ними, частью такой семьи… Я наклонилась и вытерла с его губ прилипший кусочек кинзы.

Однако в жизни он испытал и печаль: его школьный друг умер на футбольном поле от внезапной остановки сердца – «сердечной катастрофы», так он сказал.

– Сердечная катастрофа, – повторила я, наслаждаясь сочетанием двух слов.

– Так его мама говорила. – Он вздохнул. – После его смерти она уже не стала прежней. Для некоторых людей жизнь слишком тяжела, но так ведь не должно быть. По-моему, все дело в перспективе, понимаешь?

Тогда это и подтвердилось: он никогда ничего не терял. Мне обдало бёдра жаром эротического предвкушения. Он был все равно что новорожденный олененок, случайно забредший в зону боевых действий, потому что засмотрелся на пушистые облака высоко в небе.

Я намеренно задела под столом его ногу и подтвердила:

– Сто процентов.

Ему это понравилось.

– Ладно. Так кто такая Клов?

Вот он, момент, когда у меня появился шанс сделать шаг в новую жизнь рука об руку с нормальным мужчиной в качестве спутника. Все свои брачные обеты я принесла ему там и тогда, хоть он этого и не знал. Я поклялась оберегать свои секреты и хранить настоящую личность в тайне.

И рассказала ему, что, когда мне было семнадцать, вы с отцом погибли в автокатастрофе на горной дороге в Канеохе. Была ночь, вы ехали, чтобы забрать меня из дома подруги. Все произошло быстро, вы оба скончались на месте. Я крутила в пальцах цепочку отца, пока говорила, нервная привычка. Заметив, что взгляд моего будущего мужа остановился на медальоне, я повернула его, чтобы дать рассмотреть.

– Единственная вещь, которая осталась после отца, – сказала я ему. – Ее достали из-под обломков.

Он наклонился над столом и рассмотрел подвеску так же бережно, как раньше пчелу.

Завершила я свою грустную историю какой-то чушью о том, как фокусировалась на хорошем, на тех годах, что мы провели вместе, а не на том, чего мне не хватало. И закрепила подобием настоящей правды: после трагедии я переехала в Сан-Франциско.

– В семнадцать лет? Одна?

– Я работала в продуктовом магазине, – сказала я, как будто это что-то объясняло. – Бакалея и гастрономия спасли мне жизнь.

– В смысле?

– А ты задумайся о продуктовых магазинах, – предложила я. – Никто не выживет без продуктов питания. Это очень важная работа.

Я и тогда подрабатывала в небольшом кооперативе почти каждый день, когда была не на занятиях – я и мои продуктовые ряды, – а по вечерам возвращалась в холодную съемную студию, окна которой выходили на стену кирпичного здания напротив.

– Да здравствуют продуктовые магазины! – провозгласил он, и я немного пригасила свой пыл. Мы чокнулись стаканами с водой. Его нахмуренные брови разгладились. Он завис, глядя на меня, собирая воедино мой образ. Моя жизненная трагедия, моя сломленная судьба не были уникальны. С подобными историями он мог сталкиваться каждый день в средствах массовой информации: потеря родителей, обычный кошмар любого ребенка. Он, как в кино, потянулся через стол и взял меня за руку. Я чувствовала его подсознательное желание искупить потерю моих родителей собственной стабильностью и любовью.

И хотя в тот момент я сильно сомневалась, так ли мне нужен мужчина, чтобы начать новую жизнь, в глубине души я четко сознавала, что мужчина – хороший, не склонный к насилию мужчина, как этот парень передо мной, олицетворяющий собой безопасность, – способен избавить меня от приводящей в ужас лотереи свиданий, от изнурительной необходимости снова и снова пытаться предсказать, насколько очередной претендент склонен к контролю, к хитрости, к насилию. Ни одна женщина не сможет творить, мечтать, быть матерью в таких условиях. А я хотела быть матерью, к тому времени я это знала. Материнство как высший способ исцеления. Прочитал ли он все эти мысли тогда у меня в глазах? Мне хочется верить, что да.

Наконец он сказал:

– Честно говоря, ты кажешься совершенно нормальной. – И вся кровь прилила к моему клитору.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила я. И голос у меня не дрогнул, тон остался ровным. Самое трудное было позади.

Он спросил, встречалась ли я с кем-нибудь раньше серьезно. На секунду вместо него я узрела лицо своей первой любви, но отогнала видение прочь. Не время для разбитых сердец и призраков прошлого.

– С одним парнем, когда мне было почти восемнадцать. Ничего серьезного. – Неправда. – В основном меня интересовала учеба. Но я никогда ни с кем не была – в постели, в смысле. Не хотела забеременеть и родить ребенка от не того человека.

Мы с моим первым парнем трахались на работе каждый день в холодильнике для мяса, на всех подходящих и неподходящих поверхностях в квартире, которую делили, и однажды даже в парке во время заката, пока солнце скрывалось за холмом. Все эти подробности я оставила в прошлом.

– Это хорошо, – сказал он. Наверное, подумал, что я пошутила. – Я рад, что ты не стала мамой ребенка от не того человека. Тогда мы никогда не встретились бы.

– Я ждала тебя. – Я знала, что хороша собой, поэтому могла позволить себе подобное высказывание, оставаясь уверенной, что он все поймет так, как нужно мне.