ВАЭЛКАРИН: Язык Крови и Первой Жизни

ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ

Времена принято называть после того, как они миновали. Эпоха расцвета. Годы смуты. Век утрат. Названия помогают расположить события в хронике, но плохо объясняют жизнь человека, которому довелось через них пройти.

Я помню годы, которые называют счастливыми, хотя в них было достаточно жестокости. Помню годы, которые считают тёмными, хотя и тогда кто-то любил, строил дом или учил ребёнка говорить. В моей собственной жизни свет и мрак тоже не сменяли друг друга по порядку. Иногда они приходили вместе. Иногда я сам становился причиной того, о чём теперь предпочёл бы прочесть в чужой истории.

Сегодня передо мной лежит тетрадь. Я обмакнул перо и некоторое время смотрел на чистую страницу. Признаюсь: человек, всю жизнь желавший однажды написать нечто выдающееся, мог бы вести себя при встрече с такой возможностью увереннее.

Я не уверен, что достоин этой работы.

Это признание далось мне труднее, чем первая строка. Я слишком хорошо умею объяснять свои сомнения, чтобы не замечать за ними простой вопрос: имею ли я право говорить от имени языка, пережившего тех, кто научил меня его слышать?

Моя мать, Селария, не родилась Велкарис. Она вошла в этот Дом благодаря своему труду: изучала письмо, берегла старые тексты, дополняла записи о языке и возвращала смысл словам, которые другие уже переставали понимать. Я же родился Велкарис. В детстве мне казалось, что этого достаточно. Мать была достаточно занята, чтобы не разубеждать меня каждый раз, когда следовало бы.

Я часто видел её поздно вечером среди рукописей. Близости, о которой любят писать в воспоминаниях благодарные сыновья, между нами было немного. Но именно от неё я впервые узнал, что знак способен пережить голос, а записанное слово — того, кто его произнёс. Теперь, когда её уже нельзя спросить, я особенно ясно вижу, сколь многого она мне тогда не объяснила. Возможно, рассчитывала, что я однажды прочту сам.

Отец, Кайрен Таровен, счёл бы это недостатком обучения. Для него мысль приобретала цену, когда за ней следовал поступок. Мы с ним редко понимали друг друга с первого раза, а иногда и со второго. Лишь много позже я научился узнавать в его молчании то, что при жизни требовал назвать словами.

Я вырос в VeliThaen. Люди называли его Чёрным Шпилем ещё до того, как он превратился для них в название из хроник и страшных рассказов. Так им было проще. Название указывало на видимую башню; наше имя принадлежало целому месту, в котором я прожил юность. Об этой разнице я ещё расскажу.

При дворе Аронеллы люди не были редкостью. Когда я родился, они уже жили на землях ваэльдрайэ, работали, учились и появлялись в залах дворца. Но было бы нечестно назвать то общество равным. Как бы Аронелла ни стремилась сблизить два народа, по положению любой ваэльдрайэ стоял выше человека. Многие из наших считали это естественным: люди слишком часто воевали между собой, и нам удобно было видеть в их распрях доказательство собственного превосходства. Взрослея, я тоже не сразу научился замечать, сколько высокомерия скрывалось в этом удобстве.

Аронелла верила, что мы способны жить иначе. Я знал её почти с рождения и видел не только королеву, к которой склоняли головы. Я видел, как она слушала, спорила, уставала и вновь принималась за дело, которое другие назвали бы бесполезным. Она верила и в меня. Порой сильнее, чем я сам, и уж во всяком случае терпеливее, чем позволял себе мой отец. Мне нравилось её доверие. Я не всегда понимал, какой ответственности оно от меня требует.

Сератиэль занимал в её жизни место, которого я тогда не мог до конца понять. Я знал его, но близким другом ему не был. О многом узнал со слов Аронеллы. Он родился человеком; она любила его, и он стал единственным человеком, которого её кровь обратила в полноценного ваэльдрайэ. Само это событие я не ставлю под сомнение. О том, каконо произошло, мне известно гораздо меньше.

Не сохранилось свидетельства ваэльдрайэ, который стоял бы рядом с ними в тот день. По преданию, Аронелла дала Сератиэлю кровь из собственного запястья и произносила слова MaerVaelkarin, удерживая в нём жизнь и направляя силу преобразования. Рассказывали также, что она сама едва не погибла. Тогда никто из нас не знал пределов её природы; даже близким она не открывала всего. Теперь мы понимаем о ней больше, чем понимали прежде. Это всё равно не делает меня свидетелем того ритуала.

Лира, вероятно, посоветовала бы отделить последнюю фразу от предания более заметным знаком. Каэль спросил бы, зачем я вообще начал с истории, в которой столько неизвестного. Оба были бы правы. Я оставляю её здесь потому, что мой народ слишком долго принимал уверенный голос рассказчика за доказательство истины. В этой книге я постараюсь не повторять его ошибки. Не обещаю, что мне всегда будет легко.

Потом пришла Алая война.

Я мог бы описать падение VeliThaen подробно. Могу назвать тех, кого мы потеряли, и места, где когда-то стояли наши архивы. Но эта книга не станет летописью всех наших войн. О той войне мне всё же придётся говорить: вместе с людьми погибли записи и голоса, без которых некоторые слова уже невозможно понять.

Когда исчезла Аронелла, я почувствовал, как оборвалось её привычное присутствие в нашей крови. Я не знал, жива ли она. И не отправился искать ответ. Много лет я находил для этого разумные объяснения. Теперь мне известно настоящее: я боялся узнать, что её больше нет.

Я ушёл из того мира. Сменял города и имена, иногда записывал услышанное, иногда месяцами не раскрывал своих тетрадей. Были в моей жизни годы, за которые мне стыдно. Долгая жизнь сама по себе никого не делает мудрым. Она лишь даёт больше времени заметить собственные ошибки — и, к сожалению, больше времени их совершить.

И всё же не все люди, встреченные мною после войны, остались для меня голосами в чужой толпе. Найра Солем писала книги и позволяла мне спорить с её страницами. Позднее Теон Марель показывал мне свои записи о звёздах и задавал вопросы, на которые я не всегда находил ответ. Их истории принадлежат им. Я упоминаю их здесь потому, что без них моя рука, вероятно, так и не вернулась бы к письму.

Я вновь встретил Аронеллу в Веларионе. К тому времени я успел так долго жить без ответа о её судьбе, что сама встреча поначалу казалась мне менее правдоподобной, чем все мои прежние догадки. Там же в мою жизнь вошли Каэль и Лира. С Каэлем мы не сразу научились доверять друг другу. У Лиры были основания сердиться на меня, и я не стану исправлять эту историю одним красивым предложением. Однако со временем я обнаружил, что снова думаю о них как о близких. Рядом с Аронеллой это чувство оказалось похоже на возвращение семьи — хотя ни один из нас не пришёл к нему прежним.

Мы победили Пустого Бога. Веларион теперь зовётся Аверетом. Здесь собирается Совет Первой Жизни, и люди с ваэльдрайэ снова пытаются построить общее общество. Я уже видел одну такую попытку и потому осторожен со словами о счастливом будущем. Но осторожность не освобождает меня от участия.

Я собирал материалы для этой книги задолго до нынешнего мира. Невария помогла мне вернуться к ним: сверяла записи, поддерживала работу и находила силы слушать, когда я в третий раз объяснял, почему два почти одинаковых слова нельзя печатать как одно. Благодаря ей и другим людям у меня теперь есть возможность закончить то, что я годами только откладывал.

Перед вами книга о Vaelkarin — языке ваэльдрайэ. Я расскажу о корнях и письме, о речи, которую ещё помню, и о формах, дошедших до нас изменёнными. Мне придётся говорить об Аронелле, Домах, людях и прожитых мною годах: иначе многие слова останутся понятными лишь на вид. Но я не берусь изложить всю историю нашего народа. Даже там, где сохранились документы, они отвечают далеко не на каждый вопрос. Где-то я буду помнить сам, где-то доверюсь записи, а где-то смогу предложить только предположение.

Часть значений утрачена. Я предпочту оставить возле них пустое место, чем заполнить его объяснением, которое мне просто понравилось.

Сейчас за окном ещё темно. Передо мной лежат старые записи Селарии и мои собственные, сделанные в городах, которых я едва помню. Я начинаю с чистой страницы позднее, чем хотел, и всё же впервые знаю, для кого пишу.

Для тех, кто будет жить дальше и захочет услышать, что означали наши слова.

ГЛАВА 1

Я собирался начать с имени города, в котором вырос. Записал VeliThaen, некоторое время смотрел на него и отложил перо.

Имя города можно объяснить позднее. Прежде мне следует сказать, что мы понимали под жизнью. Иначе читатель встретит в этой книге кровь, корни и древние слова, но не поймёт, почему они значили для нас так много.

Ваэльдрайэ верили в Матерь Жизни. Когда я говорю «верили», я пользуюсь удобным словом, которое не вполне подходит к истории этой веры. Аронелла рассказывала о Матери как о существе, чьё присутствие воспринимала сама. Она не изучила его по хронике и не унаследовала от наставника готового учения. То, что позднее стало основой веры нашего народа, началось с её попытки понять услышанное.

Мы называли Матерь Жизни Источником. Согласно тому, чему учила Аронелла, она дала миру возможность существовать, а живому — принимать собственные решения. Аронелла была её первым дитём, но никогда не называла себя равной Матери. Я видел, как охотно окружающие приписывали королеве знания, о которых она сама говорила осторожнее.

Аронелла называла их общение разговором. Не думаю, что следует представлять себе два голоса, беседующих так, как беседуем мы. Она говорила об образах, ощущениях и зове, смысл которого приходилось распознавать. Иногда она понимала его сразу. Иногда возвращалась к нему спустя годы. Даже создав язык, она не получила простого способа передать всё, что воспринимала.

О собственном становлении Аронелла помнила не всё. Она помнила Матерь Жизни. Помнила голод, сопровождавший её с ранних времён, и то, как менялась сама, пока узнавала мир. Мне доводилось слышать, как другие заполняли пробелы в её рассказах с большей уверенностью, чем говорила она. В этой книге я постараюсь не присоединяться к ним.

От Матери Жизни Аронелла получила знание ритуала крови. Через него она передала часть своей природы другим существам. Так появились первые ваэльдрайэ. Они были сильнее и быстрее людей, жили несравнимо дольше. Эти различия можно было увидеть без всякой философии. Философия начиналась там, где из различия сил выводили право распоряжаться чужой жизнью.

Многие из нашего народа пришли именно к такому выводу. Люди болели, старели, воевали друг с другом. Нам легко было назвать их слабее, а затем незаметно для себя начать считать менее значимыми. Я вырос среди этого убеждения и не стану уверять, будто с детства был мудрее своего окружения.

Аронелла возражала ему. Она говорила, что жизнь не становится менее ценной оттого, что длится меньше или не обладает нашей силой. Если её источник один, то ни происхождение, ни возможности существа не дают другому права объявить его жизнь низшей. Ей не удалось убедить всех. Даже при её дворе разница в положении людей и ваэльдрайэ оставалась реальной. Теперь я понимаю, как тяжело было ей говорить о единстве народов в обществе, которое ещё только должно было научиться поступать согласно этим словам.

Наше представление о крови тоже трудно уложить в краткое определение. Кровь связывала нас с происхождением, с Домом, с теми, кто жил прежде. Но это не означало, что каждый ваэльдрайэ мог узнать всё о другом, прикоснувшись к нему. Людям позднее особенно полюбилась такая мысль. Полагаю, с нею легче сочинять истории о нас.

Некоторые ваэльдрайэ умели настраиваться на мысли другого из своей ветви. Этому учились; удавалось не каждому. Я говорю «на мысли», хотя и здесь человеческое выражение может ввести в заблуждение. Речь шла о связи, которую нужно было различать и удерживать, а не о возможности без спроса выслушать чужой внутренний голос. Насколько многое мог воспринять один ваэльдрайэ от другого, зависело и от них самих, и от силы связи.

Когда Аронеллу заточили, прежняя связь оборвалась. Я помню тот разрыв отчётливее многих событий Алой войны. В одно мгновение исчезло присутствие, которое я привык считать постоянным. Я не знал, что с ней произошло. Тогда мне казалось, что ответ может быть только один, и я долго не решался искать подтверждения.

Позднее мне пришлось объяснять это людям. Они спрашивали, почему, почувствовав связь однажды, я не мог просто найти Аронеллу. Справедливый вопрос. Я отвечал им о крови и о заточении. Значительно реже признавался, что боялся отправиться туда, где мог узнать о её смерти.

У самой Аронеллы была способность, которой не обладал никто из нас. Выпив кровь живого существа, она могла ощутить след его жизни и войти в его память. Для неё кровь оленя несла страх и короткое существование зверя; человеческая кровь могла открыть детство, боль, последние мгновения. Я видел последствия этой способности и потому особенно не люблю, когда её называют занятным даром. Чужая память редко оказывается зрелищем, из которого можно без труда выйти прежним.

Связь между нами и её способность были разными явлениями. Со временем рассказы о ваэльдрайэ смешали их. Отчасти потому, что подробности исчезли вместе с носителями старого знания. Отчасти потому, что невероятное легче пересказать, если не утруждать себя различиями. Я и сам бывал виновен в этом, когда речь заходила о вещах, происходивших задолго до моего рождения.

В нашей цивилизации жизнь изучали прежде всего через её проявления. Мы наблюдали мир, узнавали пределы собственных сил, строили, рисовали, передавали замыслы в форме, которую другой мастер мог воспроизвести. Древним ваэльдрайэ не требовалось сводить всякое умение к измерению. Это не делало наших построек менее точными. Но объясняло, почему поздний человеческий исследователь порой искал чертёж там, где мастер оставил рисунок.

О собственном происхождении мы рассуждали гораздо охотнее, чем исследовали его как устройство тела. Аронелла говорила о связи с Матерью Жизни; веками этого объяснения многим хватало. Люди же, особенно алхимики, стремились проникнуть внутрь нашей природы и понять, можно ли ею управлять. С их работами мир столкнулся задолго до того, как успел обсудить их последствия.

Я не собираюсь превращать эту разницу в похвалу нам и обвинение каждому человеку. Я видел, что ваэльдрайэ способны жестоко распорядиться знанием, которое считают священным. Видел и людей, исследовавших мир из любопытства, без желания кого-либо подчинить. Теон Марель, мой друг астроном, задавал вопросы о мирах за пределами нашего. Признаюсь, прежде я уделял им меньше внимания, чем следовало. Мой народ привык считать собственное существование долгим; порой мы вели себя так, будто долгим непременно будет и наше знание обо всём остальном.

Аронелла когда-то столкнулась с иной трудностью. Она воспринимала в жизни больше, чем могла передать знакомыми звуками. Чтобы другие могли понять её, одного зова было недостаточно. Нужно было различать услышанное, давать ему форму и делиться ею. Так постепенно возник язык, из которого вырос Vaelkarin.

Я намеренно начал эту книгу ещё до первого слова. Мне важно, чтобы дальше, встретив ara— «кровь», вы помнили: мы называли ею не только то, что можно пролить. И чтобы, читая о жизни, вы не приняли долгую жизнь ваэльдрайэ за меру ценности всех остальных.

Мне самому потребовалось слишком много времени, чтобы перестать их путать.

ГЛАВА 2

В Драэморе Каэль однажды посмотрел на меня после короткого обмена словами между Аронеллой и хозяевами крепости. Я понял, чего он ждёт: перевода.

— Не всё понимаю, — сказал я. — Слишком старая форма.

Признавать это в присутствии Каэля было несколько досадно. Впрочем, слова не становятся понятнее оттого, что я прожил достаточно долго, чтобы окружающие перестали проверять мой возраст.

Я привожу этот случай в начале главы о MaerVaelkarin по простой причине. Мне предстоит объяснять его читателю, и я не хочу, чтобы читатель вообразил, будто мне доступно всё, что когда-либо произносила Аронелла. Часть древнейших форм дошла до нас в песнях и клятвах. Часть я слышал сам. Некоторые я могу произнести, зная слова, но уже не владея всей полнотой их прежнего смысла.

MaerVaelkarinнередко переводили как «Высокий Ваэлкарин». Я и сам пользовался этим обозначением, пока не начал замечать, какие выводы оно подсказывает. Человек слышит «высокий» и представляет себе язык королей, возвышенный над речью остальных. Наши короли, безусловно, любили производить такое впечатление. К значению maerэто имеет мало отношения.

Здесь речь о глубине. О возможности выразить смысл полнее, приблизиться к тому, что говорящий воспринял прежде, чем сумел назвать. MaerVaelkarin — древнейшая, наиболее точная резонансная форма нашего языка. Он не был наградой за происхождение и не делал мысль истинной только потому, что она красиво прозвучала.

Чтобы понять, почему он возник, придётся вернуться к Аронелле. Матерь Жизни не передала ей готовый перечень слов. Аронелла воспринимала зов, образы и связи между живым — то, чему трудно придать последовательность обычной речи. Она искала звуки, которыми могла бы поделиться воспринятым. Так между тем, что она слышала, и тем, что могли услышать другие, постепенно появился язык.

Я пишу «постепенно», хотя о самых ранних его шагах не могу свидетельствовать лично. Мне доступны поздние записи и рассказы Аронеллы. Даты, которыми мы снабжаем эту древность, вычислены людьми, привыкшими ставить год даже там, где сама история не оставила календаря. К этим числам я ещё вернусь. Пока достаточно знать: резонанс предшествовал словам, а слова были попыткой передать его другим.

С ростом нашего народа язык менялся. На Vaelkarin говорили в городе и дома, спорили, писали письма, звали друг друга по имени. Люди, жившие рядом с нами, тоже пытались его освоить. Древняя глубина речи Аронеллы давалась им трудно, но трудной она бывала и для ваэльдрайэ. Разговор о повседневных делах не требовал каждый раз той точности, которая необходима клятве или сложной работе с резонансом. Живой Vaelkarin был языком целой цивилизации, а MaerVaelkarin оставался его глубокой формой.

Разницу порой слышно даже человеку, который не знает ни одного нашего слова. В глубокой речи гласные сохраняют полноту звучания. Корни не смазываются при соединении. Некоторые согласные, которые в быстрой беседе легко сблизить, произносятся отчётливо. Говорящий следит за ударением, длительностью звука и паузой. Прежде всего — за тем, гдеон остановился и с каким состоянием продолжил.

Я опасаюсь, что после этого описания читатель представит себе торжественного ваэльдрайэ, растягивающего каждое слово до тех пор, пока остальные не уйдут из зала. Такие ораторы существовали. MaerVaelkarin не имел к их достоинствам отношения.

Иногда более глубокая речь требует меньше слов. Корень способен сохранять своё значение, а тон показывает, в каком состоянии этот смысл существует: раскрывается ли он, утверждён ли, скрыт ли внутри говорящего, разделён ли с другими. Пауза между двумя корнями тоже может быть частью мысли. Убрать её — значит заставить слушателя услышать иную связь.

Селария учила меня обращать внимание на такие места. Я гораздо охотнее запоминал красивые слова и гораздо хуже — замечания о том, как их произнести. Мне казалось, если корни записаны верно, смысл уже спасён. Мать знала, сколько может потеряться между строкой и голосом. Сейчас я с некоторым раздражением обнаруживаю, что была права чаще, чем мне хотелось в юности.

При этом MaerVaelkarin не превращал всякий разговор в ритуал. Аронелла могла произнести древнюю форму, чтобы её точнее услышали, спеть её или дать обещание. В работе с эфиром и кровью точность уже могла иметь последствия за пределами разговора. Но произнесённое слово само по себе не является руной и не заставляет мир исполнить желание говорящего. Мне доводилось слышать людей, уверенных в обратном. Некоторые произносили древние слоги с такой уверенностью, что я почти жалел об отсутствии результата.

Случай в Драэморе напомнил мне и другое. Древняя форма может звучать знакомо, даже когда её устройство уже ускользает. Я различил слова Аронеллы и всё же сказал Каэлю, что понимаю не всё. Между «узнать» и «понять» лежит расстояние, которое никакое достоинство Велкариса за меня не преодолеет.

Пожалуй, именно поэтому я так долго задержался однажды на солмирском слове Вэй.

Я впервые услышал его в речи людей, говоривших о Свидетеле, памяти и правде прожитой жизни. Звучание показалось мне до странности знакомым. Моя первая мысль была отнюдь не учёной: кто-то взял обломок нашей речи, перенёс его в человеческий храм и даже не потрудился оставить записку прежним владельцам.

Потом я узнал о вере Солмиры больше. Вэй для одних означает высшую сущность, для других — само свидетельство, благодаря которому прожитое не стирается. Они берегут имена умерших и спорят о правдивости записей с серьёзностью, которую я не могу не уважать. Если некто когда-то и собирался посмеяться над ваэльдрайэ, шутка оказалась удивительно трудоёмкой: ради неё поколения людей сохраняли чужие жизни в книгах.

Я всё ещё слышу в имени Вэй отзвук древней речи. Но слышать сходство недостаточно, чтобы доказать происхождение слова. Старшей надёжной записи, которая разрешила бы спор, я не нашёл. Не знаю я и того, кто первым назвал так солмирского Свидетеля. Когда-нибудь этот ответ, возможно, отыщется в архиве. Пока честнее оставить возле него вопрос.

Для солмирского понятия я подбираю NoethVen— истину, которая продолжает звучать и передаваться дальше. Это ближайший ответ Vaelkarin, а не полная замена Вэй. Одно слово родилось внутри человеческой веры; другое позволяет мне приблизиться к нему средствами собственного языка. Если обменять их местами без остатка, мы потеряем то, ради чего вообще затеяли перевод.

Вот с какой трудностью столкнулась когда-то Аронелла, хотя перед ней стояла задача несравнимо большая. Она пыталась дать другим услышать не чужое слово, а часть своего восприятия жизни. MaerVaelkarin вырос из этой работы. Со временем язык научился служить и делам, о которых она вначале не могла помышлять; так и должно быть с языком живого народа.

Теперь, когда мне попадается древняя строка, я читаю её осторожнее, чем в молодости. Иногда за ней стоит смысл, который я могу объяснить. Иногда — лишь верное произношение, сохранённое лучше значения. А иногда мне приходится повторить свой ответ Каэлю.

Не всё понимаю. Слишком старая форма.

ГЛАВА 3

В предыдущей главе я говорил о глубине голоса. Теперь мне следует опустить его до обычной громкости.

Моя мать владела MaerVaelkarin лучше большинства тех, кого я знал. Она могла подолгу разбирать древнюю строку, пока мне не начинало казаться, что строка виновна перед ней в личном оскорблении. Но, когда Селарии нужно было позвать меня, она просто произносила моё имя. Быстро. Порой с раздражением, которое я научился различать раньше многих тонов.

Она говорила на Vaelkarin.

Мать не отказывалась от древней речи, переходя к повседневной. Ей требовалось сказать сыну, что он снова отвлёк её от работы. Для этого у нашего народа был язык, на котором можно было прожить целый день, не обращаясь к торжественности ни за помощью, ни за разрешением.

В книгах о погибших цивилизациях такой язык обычно слышен хуже всего. Сохраняются клятвы, законы, надписи над входами. Труднее сохранить разговор, после которого никто не подумал взять перо. А ведь именно в этих разговорах язык проводит большую часть своей жизни.

На Vaelkarin спорили о решениях Совета и о том, кто ошибся в записи решения. Рассказывали истории, хвалили работу мастера, возражали ему, признавались в привязанности, просили оставить в покое. Писали хроники и письма, в том числе письма, которые адресат, возможно, никогда не должен был прочесть. Древность нашего народа не избавляла нас от подобных затруднений.

Я перечисляю всё это, потому что MaerVaelkarin способен заслонить собой остальное. Его легче запомнить по песне или клятве. Читатель может решить, будто обычный Vaelkarin состоял из обломков глубокой речи, пригодных лишь для менее важных случаев. Но язык, на котором моя мать работала, а я рос, был полным языком нашей цивилизации. У него имелись собственные способы строить мысль, связывать корни, уточнять отношения между словами. Его хватало и для поэзии, и для недовольства моего отца качеством моей работы.