ВАЭЛКАРИН: Язык Крови и Первой Жизни
Кайрен Таровен говорил значительно короче Селарии. Иногда мне казалось, что за день он произносит ровно столько, сколько она за один разговор о рукописи. При этом они прекрасно понимали друг друга, когда хотели. Их манера говорить различалась, как различались они сами. Отец ценил ясность действия; мать могла остановиться на слове, которое остальные уже сочли достаточно ясным. Я унаследовал последнее и долго считал это убедительной победой её стороны. Теперь не уверен, что отец согласился бы с моей формулировкой. Он вообще редко соглашался с формулировками, за которыми не следовало дела.
Так бывало и между Домами. У каждого складывались свои привычки речи: один берег старую полноту, другой предпочитал краткость, третий оставлял больше невысказанного слушателю. Они узнавали эти различия на слух. Но Пять Домов говорили на одном языке. Позднее я подробнее расскажу об их традициях; пока важно не принять разную манеру за пять отдельных Vaelkarin.
Когда Аронелла впервые искала слова для услышанного ею резонанса, ей нужно было передать опыт, прежде недоступный другим. С ростом народа возникли тысячи иных причин говорить. Язык должен был отвечать на вопросы, которых она не задавала в начале своей жизни. Им пользовались люди с разным слухом, памятью, характером и терпением. Впрочем, последним обстоятельством я объясняю особенно много сокращений в отцовской речи; доказать его не могу.
Vaelkarin сохранял корни, звуки и пять тональных состояний глубокой формы, но в разговоре звучал быстрее. Границы между частями слова могли быть мягче, паузы короче. Говорящий всё ещё мог различить оттенок смысла голосом. Просто никто не обязан был выверять каждое обращение к знакомому так, как выверяют древнюю клятву.
Затем на наших землях стало больше человеческих голосов.
Я родился уже после того, как люди поселились рядом с ваэльдрайэ и начали участвовать в жизни городов. При дворе Аронеллы можно было встретить человеческого мастера, переписчика или учёного. Для меня это не было новшеством. Отец помнил время, когда такое соседство казалось куда менее привычным.
Мне нужно снова оговорить то, чего я сам в молодости почти не замечал: привычное соседство не означало равного положения. Человек мог учить наш язык и выполнять важную работу, оставаясь ниже любого ваэльдрайэ по общественному рангу. Аронелла стремилась изменить отношение между народами. Пока я рос, она ещё не добилась того, чтобы её стремление стало повседневной правдой для всех.
В языке это соседство всё же оставило след. Люди слышали Vaelkarin, запоминали нужные им слова, учились произносить имена. Некоторые говорили превосходно. Другим трудно давались гласные, ударение и переходы, которые носитель сохранял почти не задумываясь. Там, где слово было слишком тяжело удержать, появлялось более удобное человеческое название.
Так случилось с городом моего детства.
Мы называли его VeliThaen. Люди говорили «Чёрный Шпиль». Это имя возникло ещё до войны: приезжий прежде всего видел тёмную башню, поднимавшуюся над цитаделью. Её облик запоминался легче древнего названия.
Юному мне человеческий вариант казался бедным. Я слышал в нём только одно здание там, где знал город с улицами, дворами, музыкой, мастерскими и залами рукописей. Мне хотелось, чтобы люди произносили VeliThaenи понимали всё, что понимал я.
Много позднее я заметил слабость этого желания. Я говорил о городе, в котором вырос; большинство из них знали его совсем с другой стороны. Мне было доступно больше, чем приезжему человеку, и принадлежность к нашему народу открывала передо мной двери, перед которыми ему пришлось бы остановиться. Его название описывало увиденное. Моё хранило прожитое. Одно не было точным переводом другого.
Я по-прежнему называю город VeliThaen. И не стану придумывать его древнему имени безупречно ясное происхождение только ради того, чтобы выиграть давний спор с людьми, назвавшими его по башне. Часть смысла могла исчезнуть задолго до моего рождения. Словарь выдержит такое признание. Я надеюсь, что и составитель выдержит.
После Алой войны человеческое имя пережило город. Для многих поколений Чёрный Шпиль стал названием руин и истории о них. Vaelkarin всё реже звучал в человеческих землях. Те ваэльдрайэ, кто ушёл на Ваэль-Терон, унесли язык с собой; за века их речь тоже изменилась. Позднее из неё развился Valarin. О нём следует говорить отдельно, когда мы дойдём до жизни нашего народа после падения столицы.
Здесь же я хочу задержаться на Vaelkarin, который существовал доэтой утраты. Я помню его не только по страницам Селарии. Помню, как один и тот же корень звучал в торжественной речи и в разговоре, который никто не счёл достойным записи. Помню различия между голосами родителей. Помню, как легко было расслышать чужое происхождение в знакомом слове — и как часто мы принимали это за знание о самом говорящем.
В следующих главах мне придётся разбирать звук, тон и письмо. Без них словарь окажется неточным. Но я прошу читателя на время сохранить и эту более простую мысль: Vaelkarin существовал не только там, где от слова зависела сила или судьба Дома.
ГЛАВА 4
ПЯТЬ СОСТОЯНИЙ ГОЛОСАВ конце предыдущей главы я написал, что обычно понимал мать с первого раза. Слово «обычно» оставил намеренно.
Селария могла произнести моё имя так, что я знал: следует подойти. Могла произнести его почти теми же звуками, и я понимал: лучше сперва вспомнить, что именно я сделал. Мне не всегда удавалось вспомнить достаточно быстро.
Впрочем, здесь дело было не только в материнском даре внушать тревогу сыну. Ваэлкарин требовал слышать больше, чем последовательность звуков. Одно и то же слово могло быть обращено к тому, что существует, к тому, что лишь возникает, или к тому, что уже получило окончательную форму. Слово оставалось собой. Менялось состояние заключённого в нём смысла.
Мать однажды заставила меня произнести Noethнесколько раз. Она занималась записью и, вероятно, рассчитывала скорее закончить свою работу, чем преподать мне урок. Но я стоял рядом, слишком уверенный, что уже умею читать.
Noeth— истина. Так это слово следует записать в словаре. Я произнёс его ровно. Мать не возразила.
Потом она произнесла его сама, чуть подняв голос на ударном звуке: Noeth↗. Истина раскрывалась. Кто-то приближался к пониманию, но ещё не мог сказать, что знает всё. Я повторил за ней и, разумеется, поднял голос слишком высоко.
— Ты задал вопрос, — сказала мать. — Я тебя ни о чём не спрашивала.
Я попробовал снова. На этот раз она позволила мне продолжить.
Когда её голос уверенно опустился — Noeth↘— смысл изменился ещё раз. Истина была установлена, подтверждена, получила форму, за которую говорящий готов отвечать. Нисходящий тон не делает сказанное истинным сам по себе. Мне доводилось слышать весьма уверенных лжецов. Он сообщает, в каком состоянии говорящий предъявляет свой смысл. Проверять доказательства всё равно приходится нам.
Затем мать произнесла Noeth‖. Голос стал ниже и задержался внутри слова, не обрываясь твёрдой точкой. Это была истина, которую удерживают в себе. О ней могут знать, не решаясь высказать её вслух. Иногда для такого молчания есть причина, иногда — только страх.
Я тогда спросил, нельзя ли назвать это ложью. Мать подняла на меня глаза.
— Для лжи у нас есть другое слово.
У неё было немало способов дать понять, что вопрос исчерпан. Этот относился к самым вежливым.
Пятый раз она произнесла Noeth. Звук задержался дольше и словно оставил место для другого голоса. Здесь речь шла об истине, которую подтвердили и продолжают хранить вместе. Знак, которым мы передаём этот тон на страницах книги, похож на две волны. Он удобен, если помнить, что обозначает: общий отклик.
Он не означает «двое». Не означает «многие». По одному Noethнельзя сосчитать свидетелей. Древняя речь позволяла обозначить их согласное свидетельство, не называя точного числа. Когда число действительно необходимо, его приходится сообщать отдельно.
Мать вернулась к своей записи. Я остался стоять рядом, потому что мне казалось, будто она только что произнесла пять разных слов. Позднее я понял, что это и было главное затруднение для тех, кто учил ваэлкарин со стороны. На бумаге перед ними лежал один корень. На слух он жил по-разному.
Для нас тон не служил украшением речи. Но и чувства говорящего он не заменял. Испуганный человек способен верно произнести нисходящий тон. Тихая речь не становится глубинной оттого, что её едва слышно. Вопрос можно задать, сохранив тон самого слова: вопросительная мелодия принадлежит всей фразе, а тон — её смысловому узлу. Мать умела слышать оба. Мне потребовалось время, чтобы перестать путать их.
Пожалуй, ей также потребовалось время, чтобы перестать указывать на каждую мою ошибку. Я до сих пор не уверен, кто из нас уступил первым.
Именно в MaerVaelkarin точность слышна особенно ясно. Там голос, пауза и внутреннее состояние говорящего удерживают связь, которую обычная речь может позволить себе выразить свободнее. Ошибка в глубокой клятве или ритуальной работе значит больше, чем ошибка в разговоре. Но пять состояний голоса принадлежали всему ваэлкарин. На нём просили подождать, спорили, пели, признавали свою вину. Не каждое слово, произнесённое с вниманием, становилось обрядом.
Теперь, записывая эти различия, я всё чаще думаю о тех, кто слышал наши слова и не мог уловить их до конца. Многие люди при дворе Аронеллы жили среди ваэльдрайэ годами. Одни учились языку с терпением, которому я завидовал бы, если бы умел тогда признать за человеком такое достоинство. Другие запоминали корни и теряли то, что происходило с ними в голосе. Мы нередко считали это доказательством их неспособности понять нас. Такое объяснение было удобным. Оно избавляло от необходимости помочь.
Я знаю, что звучание не всегда удаётся сохранить даже тому, кто родился среди носителей языка. После заточения Аронеллы мне довелось услышать немало уверенных слов о её судьбе. Некоторые говорили так, словно истина уже установлена. Я же боялся узнать ответ и всё равно продолжал его искать. Тогда я особенно остро чувствовал разницу между твёрдым голосом и знанием.
Мать научила меня этой разнице задолго до того, как она стала мне необходима. Не знаю, сочла бы она это своей заслугой. Она редко интересовалась тем, чему я научился, пока я не делал ошибки у неё на глазах.
Я записал здесь знаки рядом со словом Noeth, чтобы читатель мог вернуться к ним. Однако всякий раз, когда я ставлю на странице маленький штрих, мне приходится вспоминать её голос. Письмо сохраняет различие. Услышать его за написанным предстоит самому читателю.
ГЛАВА 5
ТО, ЧКонец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: