Эхо шума

– Даже зеркальщики – не самое страшное.

Самое страшное, что с ним было. Когда не владеешь собой. Когда делаешь вещи, которые бы никогда не сделал, но при этом у тебя нет презумпции невиновности, как у поглощенного Зеркальщиком. После Зеркала дороги назад нет: не стать, кем был раньше, а в новой жизни иные параметры того, что хорошо, а что плохо.

– Само это место – хреновый, но не худший вариант.

Другое дело – Салкард. После него Цинь все прекрасно помнил. И разгребаться с последствиями тоже приходилось ему. Раз за разом.

Он помнил, как перед ним лежал Мо. Помнил и труп рядом. Как и то, что сделали его руки. Его руки, которыми он не управлял. Но кто в это поверит? Кто позволит сказать правду? Оставалось лишь бежать. Раз за разом – бежать.

Цинь пошатнулся от того, как на его плечо с силой опустили руку. Он обернулся и встретился взглядом с уже злым Азаматом.

– Какой-никакой этот вариант, но он тот, где мы сейчас застряли, – прервал его монолог Азамат. Ладонь он с его плеча не убрал, а наоборот – усилил хватку. – И цель сейчас – свалить. Пошли наверх. Хотя бы подальше от этого скопища эмоциональных вампиров.

Цинь попытался высвободиться, но хватка у Азамата была стальная. Цинь достаточно его знал, чтобы понять – раз тот начал руки распускать, следующими в меню были меры более радикальные.

Глубоко вздохнув через нос, Цинь выдохнул ртом. В голове чуть прояснилось. Улыбка потухла вместе с безумным огоньком в глазах. Чужую ладонь он с плеча стряхнул. С Азамата бы сталось его потащить за шкирку.

– Как хотите, – сказав это, Цинь направился первым вверх по лестнице.

В голове, пускай тихо, но продолжали жужжать злые мысли. На половине пролета нога неудачно съехала, и он отправился спиной вниз по лестнице. Ступеней было мало, приземлился он удачно, но приятного все равно было мало. Голова раскалывалась.

– Поднимать не буду, – сказал обернувшийся Фархад. – Сам встанешь. Большой.

И Фархад ушел. От помощи Лени Цинь отмахнулся. Азамат еще злился и тоже прошел мимо. Никто не стал его ждать. Предполагалось, что он сам встанет и догонит. Цинь позволил себе совсем немного полежать на мокром, выцветшем ковре. К головной боли добавилось головокружение.

Над ним собрались дети. Та, заговорившая, девочка тянула руки к его глазам. Она стояла слишком близко.

– Скажи мне. Каково это – жить, когда тебя все ненавидят? – очень спокойно спросила она.

Цинь запрокинул голову и понял, что остальные ее сейчас не видели. Даже его паранойя была согласна с тем, что, как бы ни влияло ЦБ на эмоции, иначе хоть как-то на эту сцену они бы отреагировали.

– Я всегда знал, что к старости я, если доживу, стану маниакально-депрессивным параноиком, который иногда разговаривает сам с собой, но как-то ожидал, что этот момент настанет немного позже, – сказал Цинь.

– Не станешь отвечать на мой вопрос? – склонила голову девочка.

Ее рука, коснувшаяся его лба, была холодной.

Поднапрягшись, Цинь приподнялся на локтях и задрал голову. Теперь ее склоненное лицо было совсем близко. Он видел темную влагу, выступавшую на мертвенно-серебристой коже. Он решил дать совет.

– Не лезь ко мне в голову, – прошептал Цинь в лицо ссэра. – Там занято.

■■■■■

Пояс транснептуновых объектов. «Прогресс-7».

Тип: КС-110 (общий тип). Проект: КС-110-32

197х год по старому летоисчислению

■■■■■

Взгляд бродил по хитросплетениям квадратов мозаики на полу, пытаясь найти если не затаенное знание, то хотя бы ответы на жгущие изнутри вопросы. Ответов не было, и Аркадий взглянул на свои руки – те были украшены уже привычными порезами от разбитых зеркал. Взгляд его скользнул к закрытой массивной двери зала совещаний.

А он все же выступил против. И его попросили выйти подышать, вручив стакан воды, который сейчас стоял под креслом.

Пожалуй, он поступил опрометчиво. Но это была, пожалуй, его особая черта. Копать, копать, и еще раз копать, дабы докопаться до истины. А после происходило превращение в сошедший с рельсов поезд, который невозможно было остановить. И который непременно должен был в конце пути разбить себя всмятку о ближайшую же преграду.

Было так тихо. Аркадий прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Половину стены зала занимал витраж, а через каждую пару метров были понатыканы скульптуры трудолюбивых комсомолок. На витраже пионеры из республик держали гигантское полотно, вещавшее о любви Союза к миру, на заднем фоне были изображены радостные и полные предвкушения иноземные гости, а над всей композицией трогательно порхали белые голубки, и, казалось, можно было услышать хлопанье их крыльев, эхом раздающееся в мраморных стенах. Для полноты классики советского рисунка не хватало лишь карикатурного образа врага. Очень красиво, очень безвкусно, очень дорого-богато. О да, то, что зал был сделан качественно, было видно невооруженным взглядом. Начальство не пожалело денег, чтобы поразить теоретических иноземных гостей.

Аркадий мертвым взглядом проследил за миражом женщины, вышедшей из стены зала совещаний и ушедшей в стену у лифта. В голове шел мерный гул.

Напротив него стояла статуя крестьянки с длинной косой и жесткими чертами лица. Одна из круглых лампочек в ее букете мигала, кидая на статую и мраморный флаг на стене лихорадочные тени. Под потолочными майоликовыми панно едва заметно покачивались грузные позолоченные люстры, но они сейчас не горели – не то из-за экономии лампочек (с электричеством проблем не было, чудо-машина и его производила ничуть не хуже, чем все остальное), не то просто для подчеркивания интимности или важности момента.

Все одно – раздражало. Аркадий постукивал концом ручки по подлокотникам, и в этой гнетущей тишине звук гремел.

Он рассуждал. Не могло СЦБ быть решением всех проблем. Само обсуждение несанкционированной размычки попахивало массовыми отправками по лагерям, пожизненно. Логика руководства станции была понятна – нет начальства в непосредственной близости, значит можно все. Да и чем меньше оно знает, тем лучше верхушка правления спит. Каждый так подумает – вот вам и причина вагона несостыковок, с которыми теперь на станции приходилось разбираться. Он никак не мог решить, что его раздражало больше – тайные махинации с непонятными целями или тот факт, что целью их был разрыв цепи механизма, о принципе работы которого ни один из присутствующих на станции не имел ни малейшего понятия, кроме абстрактного «жмите сюда для энергии, очистки воды и воздуха, сюда – для передвижения, вот это не трогайте – ни один метеорит или что подобное станцию не заденет; сходить со станции до возвращения в зону поимки на орбите Земли категорически запрещено».

Он откинул голову и попытался поудобнее устроиться на жестком кресле. Он понимал, что выглядел ужасно. Помятый, с покрасневшими глазками-щелками. Не спасала даже идеально чистая и выглаженная одежда. Он понимал, что отсутствие сна стопроцентно сказалось на его сегодняшнем выступлении, и далеко не в пользу его и без того убогого красноречия. Как Марина говорила, мало хотеть сделать что-то хорошее, нужно еще и уметь это делать.

Что там она говорила? Нужно быть терпеливей. Более гибким. Хитрым. Не таким прямолинейным.

Для него это было очень тяжело. Для него, все это было то же самое, что врать. А врать ему не позволяла совесть.

Сосульки люстры над головой слабо колебались. Он еще раз широко зевнул. Теперь, когда его уже выставили после того, как «левый посмел высказаться», его охватило странное спокойствие.

Он подтянул к себе выданную на собрании папку с отчетом: женщину, которая незаконно проникла на станцию, отправили в изолятор, где она скончалась вчерашней ночью. Официальный отчет. «Причины расследуются». Его губы скривились.

– «Причины расследуются»