Она с опаской переложила украшение на ладонь. В груди нарастала горячая волна.
– Ты чего? – Дима, похоже, растерялся при виде слёз в её глазах. – Я надеялся, тебе понравится…
Лиза с трудом удержалась от истерики. Да как он мог – после года холода и тишины – снова дарить подарки, будто ничего не случилось, будто она до сих пор его? Она через силу пробормотала беглое «спасибо», сунула серёжки в карман и вернулась к друзьям.
– Это же храм из легенды? – громко спросила Ники, перебивая мелодию саксофона. Она указывала на глыбу колокольни, темнеющую на фоне деревьев.
– Идём глянем, нет ли там могилы братьев, – предложила Лика.
Перекрестившись, Лёша подошёл к тяжёлой двустворчатой двери Храма Иоанна Предтечи и дёрнул за ручку.
– Закрыто. До утра искать нет смысла: в старых храмах хоронили под полом.
– Необязательно, – возразила одна из близняшек. – Могли и во дворе. Давайте посмотрим.
Сбоку к колокольне примыкала одноэтажная пристройка с узкими арочными окнами, меченными чёрными крестами. Даже коснувшись стекла лбом, Лиза не увидела убранство храма: его скрывала плотная матовая плёнка.
– Могила там! – выкрикнула Маша, тыча пальцем в темноту.
И действительно, впереди белела надгробная плита. Друзья взяли её в кольцо. В дрожащем свете мелькнула искусная резьба.
– Цветок! – воскликнуло сразу несколько человек.
Мастер вырезал символ в нижней части плиты. Лиза принялась считать лепестки: раз, два, – сердце стучало в такт, – шесть, семь! Ровно семь, а не шесть! Она направила свет на изголовье, где читалась полуистёртая надпись: «Здесь лежитъ прахъ раба божiя керченскаго гражданина Луки Евстафiева», ниже значился год – 1769.
– Не то.
Лиза выключила фонарик на телефоне, и на них снова опустилась тень черепичного купола. Ещё пять минут друзья рыскали по траве вокруг, но ни крестов, ни надгробий не нашли. Если другие души и обрели здесь покой, никаких следов уже не осталось.
– Может, там, на детской площадке? – спросил Гриша и направился к пустому фонтану.
Днём по его дну бегали дети, а ночью над горками и каруселью висела тишина. Скульптуры медведей, таящиеся за деревьями, присматривали за сквером.
– Да ну, нет там могилы, – махнула рукой Ники. – О, знаю! Лиза, иди за мной!
– Зачем ещё?
– Видишь яму?
За тринадцать веков храм сильно просел, нижняя шеренга арок ушла под землю, потому вдоль юго-восточного фасада соорудили ров. Спуститься в него можно было по двум лестницам, расположенным с противоположных концов.
– Сама сообрази, – настаивала близняшка, – вокруг бесполезно искать – везде земли метра на два.
«Бойко рассуждает, – подумала Лиза, – только при чём тут я». Однако вслед за Ники пошла – пусть друзья лишний раз увидят её шорты, все в разводах от морской соли, и волосы мокрые, хотя выжимай, пусть вспомнят, что собирались ехать домой.
В ров, обнесённый низкой оградкой, вели сбитые ступени; Ники спорхнула в темноту. Лиза сперва осмотрелась: в свете телефона проступали бежево-красные арки храма и ряды окошек размером не больше блюдца. Дожди разъели камень: об их работе можно было судить по ржавым потёкам. У фундамента кладка давала кривизну.
– В газете была не вся легенда, – заявила Ники, ощупывая выпирающие известняковые блоки. – Я слышала продолжение.
– Какое продолжение, когда все умерли? – Лёша подошёл к краю ямы, остальные не отставали.
Гриша затянул шнурки, на которых держались его шорты, и стал спускаться по лестнице.
– Братья из легенды копили для сестры приданое, – объяснила Ники. – Когда она покончила с собой, это золото стало неприкасаемым. Говорят, братья замуровали его в стене храма.
– Считаешь, монета оттуда? – спросил Лёша.
– Забавно, что ты не сказала раньше, – заметила Лиза, и их с Ники взгляды схлестнулись.
Воздух вокруг стремительно темнел, казалось, кто-то распылил в нём чёрную краску. Лица людей, стоящих надо рвом, уже не читались. Звуки, доносившиеся с улицы Свердлова, стихли. Вблизи послышалась возня, похожая на крысиную. Это Гриша скрёб кладку ногтями.
– Ты что делаешь?!
Лиза попыталась оттащить его от стены. Движения в загустевшем воздухе давались тяжело. Темнота сжимала виски.
– Наверняка это объект какого-то там наследия, нельзя в нём дыру ковырять!
– Попытка не пытка, – пробубнил Гриша.
«…не пытка, не пытка, не пытка…» – эхом отозвалась её голова.
Со звериным остервенением он засовывал пальцы в щели между камней: скрежетали ногти, похрустывали косточки. В остальном же стало до того тихо, что Лиза слышала, как кровь струится по жилам, потому когда из стены выскочила и запрыгала монета – тынь-тынь-тынь, – она едва не оглохла.
– Я же говорила! – Ники схватила её и подняла повыше.
Над головой Лизы забурлили голоса: похоже, новая монета вызвала ажиотаж. Гриша тем временем обмяк и даже не смотрел на полагающийся ему приз. «Отбери монету, дурачок, она же твоя». Лиза жалела, что не оказалась проворнее Ники. Только сейчас она всерьёз задумалась о ценности находок, причём задумалась так, как если бы владела ими. Три-четыре десятка монет, золотых и древних, помогли бы оплатить учёбу, освободиться от матери и зажить, наконец, как хочется! Лиза пригляделась к стене и хорошенько запомнила, где Гриша нашёл брешь. А вдруг корыстные мысли посетили не одну её? Как бы не пришлось делиться!
Нужен был отвлекающий манёвр.
Она прислонилась к стене и сосредоточилась на ощущениях: сухости во рту, вялости, душной, навалившейся со всех сторон темноте, тихой мелодии саксофониста, которую приносил ветер; закачалась, вскинула руку ко лбу и сползла Грише под ноги, изображая обморок. «Лиз?!» – вскрикнула Маша. Раздался громкий шлепок: кто-то перемахнул в ров. Это был Дима. Лиза открыла глаза, как только он приподнял её с земли – долго притворяться она бы не рискнула.
– Перед глазами всё плывёт… Пожалуйста, отвези меня домой, – попросила она, ликуя про себя: – «Вернусь за монетами утром».
Её проводили к остановке, как королеву, и усадили в троллейбусе. Бледные, обеспокоенные лица друзей одновременно вызывали у неё чувство стыда и смех. Лёша провожал до подъезда, как оказалось, чтобы поговорить наедине:
– Ты опять подставляешься. – Он шагал в стороне, будто не с ней, и перебирал чётки.
– Я же не виновата, что кто-то меня толкнул, – нахохлилась Лиза; футболка, которая была велика на несколько размеров, сползала с её плеч. – Машка или эти сёстры.
– Почему они? Любой мог.
– Они мне не нравятся.
– Тебе все девушки не нравятся. Для женоненавистниц в аду отдельный котёл…
Лиза передумала говорить о своих видах на клад.
– Ты иногда такой моралист, аж зубы сводит.