Однако я начинал тревожиться. Очевидно, мы заходили в такую страну, где даже и величайшие из наших чудес не в состоянии будут спасать нас от враждебности туземцев. Вскоре мы встретили еще такое племя, которое не только отказалось принять наши дружественные приветствия, но даже угрожало нам нападением, прежде чем я успел придумать какой-нибудь новый план защиты. Я попытался было воздействовать на них своей свирелью, но и это не произвело на них желаемого влияния; к немалому моему огорчению и страху, прежде чем я успел дать им акробатическое представление, они пустили в нас два боевых копья, которые прожужжали над самой моей головой. Без дальнейшего промедления, зная наверное, что всякая минута нерешимости была равносильна смерти, я отвечал тем, что пустил в них с полдюжины стрел, остерегаясь, однако, целиться низко, чтобы не поразить без надобности моих противников.
Тогда негостеприимные чернокожие вдруг остановились как вкопанные, ошеломленные тем, что над их головами носятся таинственные колья; а я, пользуясь их недоумением, сломя голову врезался между ними и перекувырнулся несколько раз кряду через голову с удивительной быстротой, от которой у меня даже дух захватило.
XXIII
Итак, я и на этот раз победил своих упорных и грозных врагов, превратив их в друзей и заставив преклониться перед моими, по их мнению, сверхъестественными способностями. Нельзя, однако, осуждать и туземцев за их недружелюбное, на первых порах, отношение ко мне: по их понятиям, всякий белый человек непременно враг, и только когда они успеют познакомиться с ним и убедиться в том, что им не желают зла, они становятся вполне дружественны, радушны и гостеприимны.
Месяц за месяцем мы продолжали свой путь к югу, хотя, как я уже говорил раньше, нередко уклонялись и к северо-востоку и даже к западу, продолжая идти равниной и оставляя в стороне горные хребты, которые порою нам преграждали путь. По пути мы встречали стада индюшек, которые служили нам превосходной пищей, а для питья мы теперь имели при себе воду в пузырях, изготовленных нами из кишок кенгуру; кроме того, мы располагались лагерем постоянно поблизости колодцев, вырытых туземцами, где, как нам хорошо было известно, всегда можно было найти в изобилии всякую пищу.
Между тем я стал замечать, что чем больше мы удалялись к востоку, тем гористее становилась страна, тогда как на запад от нас лежала скучная, сухая и безводная местность. Случалось, что мы дня по два не находили воды, но, конечно, не в гористой местности; часто, подходя к колодцам, мы находили их совершенно высохшими, в таких местах и пищу приходилось доставать с большим трудом; это я говорю преимущественно о местностях песчаных и тернистых.
Когда случалось увидеть издали оазис пальм и чайных деревьев, я спешил туда, зная уже наверняка, что, если я не найду там воды, то во всяком случае без труда добуду ее, если только начну рыть. Характер страны и физические условия ее поминутно резко изменялись, и моя неутомимая женушка нередко возвращалась с пустой корзиной с поисков кореньев. К счастью, в животной пище мы почти никогда не имели недостатка. В общем, нам благоприятствовала судьба, и мы почти всегда умели находить воду, тогда как даже старые туземцы говорили мне, что эти низменные песчаные равнины часто пересыхают до того, что и они не решаются проходить по ним.
Меня особенно удивляло то обстоятельство, что демаркационная линия леса и совершенной пустыни обозначалась так резко, как будто ее провели линейкой. Роскошная полоса могучего леса шла вдоль бесплодной песчаной пустыни, которая, в свою очередь, уступала место довольно высокой гряде скалистых гор.
Однажды, во время моего пребывания у одного из туземных племен, вождь их вздумал показать мне весьма любопытные пещеры в низких известковых скалах, неподалеку от их стана. Вся эта местность была весьма дикая, неровная и гористая. Надеясь, что рано или поздно какая-нибудь счастливая случайность поможет мне вернуться в мир людей цивилизованных, я с жадностью хватался за все любопытное и необычайное, приглядываясь, присматриваясь и изучая для того, чтоб со временем поделиться виденным и слышанным со своими соотечественниками. С этой целью я решился подробно осмотреть и исследовать эти пещеры и вот, бродя по одной из них, случайно наткнулся на колодец, имевший около 20 футов в диаметре и около 9 футов глубины. Дно колодца было чистое, песчаное и совершенно сухое, и мне показалось, что в одном месте стены имеется круглое углубление. Я соскочил на дно, оставив Бруно на краю колодца, неистово лающим. Помню, что у меня в руках была довольно большая палка, – и вот, когда я уже собирался ощупать ею таинственное углубление, то, к немалому моему ужасу и отвращению, заметил, что из темной массы, которую я теперь принял за сгнивший пень, на меня тянется отвратительная голова большой черной змеи. Я отскочил назад, насколько было можно, но змея эта совершенно сползла с дерева и прямо двигалась на меня. Я проворно нанес ей страшный удар по хвосту, зная, что такой удар вернее обессиливает и обезвреживает змею, чем удар по голове.
Едва успел я справиться с этой змеей, как другая, совершенно подобная ей, выползла на меня. Я опять нанес ей сильный удар по хвосту и таким образом одолел и ее. Но отвратительные пресмыкающиеся одно за другим стали появляться еще и еще, и мне стало ясно, что весь этот громадный пень не что иное, как одна живая масса змей, свившихся клубком и, вероятно, зимующих здесь. Одна за другой, они медленно выползали и протягивали ко мне свои отвратительные головы и, конечно, если бы все они появились разом, то никакие силы в мире не могли бы спасти меня от них. Я не мог себе представить, сколько времени будет еще продолжаться эта странная борьба; десятки раз я пытался, покончив с одной из змей, добраться до стенки колодца и вскарабкаться наверх, но прежде чем я успевал сделать шаг к стене, меня уже настигал другой громадный враг, от которого опять приходилось отбиваться.
Я слышал, что Бруно носился, как сумасшедший, взад и вперед по краю колодца с бешеным лаем и всеми признаками крайней тревоги и волнения. Он прекрасно знал, что такое змеи, так как не раз уже страдал от их укусов. Несомненно, что я обязан своей жизнью, в данном случае, лишь тому обстоятельству, что змеи находились в полусонном состоянии и потому не были ни достаточно проворны в своих движениях, ни достаточно энергичны и дружны в своем нападении. Объясняется это, конечно, тем, что было холодное зимнее время, то есть июнь или июль месяц. Я не могу сказать, сколько времени продолжалась моя борьба со змеями, но, наконец, видя, что нападающих больше нет, что все они полегли костьми у моих ног, я принялся считать их. Сделал я это частью из любопытства, частью из желания воздействовать на туземцев, иначе говоря – похвастать перед ними своим подвигом – скромность там, где о ней не имеют никакого понятия, была бы глупостью, мало того, она была бы, безусловно, пагубна для моего престижа среди этих дикарей.
Итак, всего оказалось шестьдесят восемь черных крупных змей, длиною, в среднем, около 41/2 футов каждая. Не помню, чтобы после такой работы я чувствовал себя усталым или утомленным, полагаю, что я был слишком взволнован, чтобы ощущать что-либо подобное. Когда, наконец, я выбрался из колодца, то мы вместе с Бруно поспешили в стан туземцев и созвали их полюбоваться на то, что я сделал. Вид такого громадного числа убитых змей привел их в неописанное удивление, и с этого времени они стали относиться ко мне с величайшим уважением, даже с некоторого рода благоговением.
Рассказ о том, как я убил целое полчище змей, вскоре стал известен на целые десятки миль в окружности, среди различных племен туземцев, все также через посредство дымных сигналов. Для меня же это событие имело то несомненно важное значение, что меня повсюду на моем пути встречали теперь с особым почетом и оказывали всякое содействие во всем, в чем только можно.
Здесь следует заметить, что как бы враждебно ни относились друг к другу соседние племена, тем не менее они поддерживают между собой постоянные сношения при помощи дымных сигналов. Таким путем вести о подвигах и деяниях какого-нибудь вождя с быстротой молнии облетают все соседние племена. Кроме того, здесь в обычае на всех корробореях воспевать свои или чужие подвиги, то есть подвиги какого-нибудь излюбленного героя с неимоверным преувеличением и прибавлением, причем герой или певец неизбежно должен наглядно демонстрировать виденное или содеянное им.
Возвращаюсь к своему рассказу.
Многие места того необъятного пространства, которое мы с Ямбой прошли после того, как покинули ее родину, у берегов Кембриджского залива, были удивительно богаты всякого рода минералами, особенно золотом – и наносным и в кварце.
Однажды, идя по каменистой, гранитной почве вдоль берега одного из заливов, я заметил на земле какие-то красноватые блестящие камни, которые тотчас же признал за рубины громадной ценности. Не имея возможности нести их с собой, я бросил их тут же, на дороге, как совершенно ненужную бесполезную вещь, так как здесь они не имели для меня ровно никакой цены. Я встречал также в большом количестве и олово, но и оно было для меня совершенно бесполезно; способ, посредством которого я узнавал, олово ли это на самом деле, был очень прост: я просто скреб его своим ножом. Что олово! Когда даже громадные куски золотых самородков валялись у моих ног, и я не останавливался и не подбирал их, а если иногда и делал это, то только разве из любопытства. Да и к чему мне было это золото? Что мог я сделать с ним? Я отдал бы все эти слитки за одну щепотку соли. Впоследствии я, впрочем, придумал для этого драгоценного металла весьма полезное употребление, – но об этом расскажу после.
В одном месте, в западной части Австралии, я набрел на громадный кварц, столь богатый золотом, что его можно было принять за сплошной слиток самородного золота. Я показал его Ямбе и сказал, что люди в моей стране готовы были бы отправиться на край света и перенести всевозможные трудности и лишения, чтобы добыть вот этот металл, но подобное предположение показалось Ямбе очень забавным, и она подумала, что я шучу. Кстати, упомяну здесь, что в некоторых местностях туземцы привешивали к своим копьям для тяжести куски чистого золота. Золотые зерна я встречал только у берегов быстрых рек и заливчиков, и то только во время или после сильного ливня. Кроме того, в здешних горах попадались местами в малом, местами – в большом количестве превосходные опалы. Я вздумал было украшать этими чудными камнями головки своих копьев, но оказалось, что они слишком легки и хрупки для такого употребления.
Заговорив о копьях, я скажу, кстати, что здесь я видел каменоломню, из которой добывался камень для изготовления всякого рода оружия. Каменоломня эта была хорошо разработана и, что нетрудно себе представить, являлась весьма ценным приобретением для того племени, на земле которого она находилась. Туземцы со всех концов, часто даже из очень далеких стран, стекались сюда и выменивали этот камень на раковины и другие украшения, каких местные жители не имели. Этот камень, род кремня, отличавшийся чрезвычайной твердостью, можно было обточить очень остро, причем конец не обламывался, – эти-то качества камня и придавали ему такую ценность в глазах туземцев.
Способ добывания этого камня, надо сказать, очень любопытен: туземцы раскладывают на камне костры и, раскалив его докрасна, льют на него воду то в малом, то в большом количестве, но так искусно и ловко, что камень растрескивается в нужном направлении на желаемые части.
Во многих горных скалистых местах каменная гряда была, очевидно, очень богата разными минеральными сокровищами, но я, признаюсь, не давал себе труда изучать их. Местами золотоносный кварц являлся для нас чистым проклятием, потому что вся дорога наша была усеяна острыми голышами кварца и шифера, благодаря чему каждый шаг являлся для нас нестерпимою мукой. Эта страна конгломератов почти непроходима, особенно для верблюдов.
Между прочим, я нашел случайно самородок чистого золота, весом в несколько фунтов; он имел в длину около трех или четырех дюймов и более дюйма в толщину. Этот слиток я положил на обрубок дерева и разбивал его камнем до тех пор, пока он не обратился в тонкую пластинку, которую я мог свернуть пальцем, как хотел, и тогда я изготовил из него обруч в виде сетки для волос Ямбы. Этот головной убор она носила затем в продолжение многих лет.
Мы были уже около девяти месяцев в глуши, когда случилось вдруг одно событие, совершенно изменившее все мои планы и намерения. Мы проходили бесплодной холмистой местностью, где, кроме сыпучего песка, терновника и изредка жалких, заморенных пальм, не было ничего. По пути нас встретило человек восемь туземцев; все они были молодые, сильные, здоровые парни, отправлявшиеся в какую-то экспедицию частного характера; так как и они шли на юг, то ради компании мы пошли вместе и хорошо сделали, потому что без них мы, вероятно, погибли бы от полнейшего отсутствия воды. А эти дикари умели как-то находить ее. Я заметил, что они постоянно разыскивали выбоины почвы под известного рода пальмами и затем принимались рыть руками и палками яму, причем каждый раз находили воду на более или менее незначительной глубине.
Однажды мы только что стали спускаться с вершины небольшого холма, как вдруг я увидел в нескольких сотнях шагах расстояния впереди себя, в долине, четырех белых всадников! Если не ошибаюсь, они имели при себе еще несколько запасных лошадей, но я смотрел только на всадников и видел только их одних. Они носили обычную одежду австралийцев: большие сомбреро (шляпы), фланелевые рубашки и грязные белые брюки, заправленные в сапоги. Я хорошо помню, что они медленно плелись по дороге, очевидно, кони их были сильно утомлены – и вот, еще раз мое непреодолимое волнение при виде белых людей погубило все дело.
«Наконец-то, наконец-то цивилизация!» – воскликнул я и с обычным воинственным криком чернокожих туземцев, как безумный, кинулся вперед, крича до хрипоты, размахивая своим громадным самострелом, с развевающимися по ветру волосами и почти нисколько не отличаясь цветом кожи от настоящих дикарей. Как потом оказалось, – и это было вполне естественно, – все остальные мои спутники бежали за мной следом с тем же угрожающим видом, так как они думали, что я желал истребить этих белых. Конечно, видя такого рода демонстрацию, всадники приняли ее за проявление враждебных к ним отношений туземцев и, вскинув ружья, дали залп. Лошади, напуганные выстрелами и нашим неистовым криком, шарахнулись в сторону; некоторые даже взвились на дыбы и тем только еще более увеличили общий переполох. Шум выстрелов и свист пуль заставили меня очнуться и хотя я не был ранен, но из чувства самосохранения быстро кинулся на землю и спрятался в высокой густой траве; моему примеру тотчас же последовали Ямба и все остальные.
Тогда точно луч молнии осветил мне всю нелепость моего поведения, и я готов был снова вскочить на ноги и бежать догонять их уже один, чтобы изложить им смиренно мою просьбу, но Ямба удержала меня от этого, уверяя, что это значит идти на верную смерть.
Как только всадники увидели, что мы скрылись в траве, они поспешно повернули своих коней и поскакали по направлению к югу, тогда как раньше, если я не ошибаюсь, они ехали на запад. Мы же, как только немного очнулись от страха, направились к ряду холмов, тянувшихся к югу; здесь мы расстались с нашими чернокожими попутчиками, которые пошли к юго-западу, тогда как мы продолжали свой путь к югу.
Чувство неизъяснимого бешенства, бессильной злобы, ненависти и безумного отчаяния овладели мною после того, как белые скрылись из виду. Как видно, в глазах каждого белого я был каким-то отверженным парией, и рука каждого из них всякий раз подымалась на меня.
Разочарование за разочарованием с одной стороны и постоянные увещания Ямбы и ее единомышленников, относившихся ко мне с такой любовью и радушием, мало-помалу примиряли меня с жизнью среди дикарей, и в душу мою медленно стала прокрадываться мысль, что мне никогда не удастся вернуться в цивилизованный мир, а потому следует покориться своей участи и остаться там, где я был. С неизъяснимой горечью я думал о том, что должен вернуться к тем племенам чернокожих туземцев, которые живут в горах, где мы уже гостили некоторое время, и поселиться с ними там, где среди диких неприступных гор мы будем в безопасности от этих безжалостных, жестоких белых людей и их смертоносного оружия. И я, действительно, пошел обратно в сопровождении верной Ямбы и неразлучного Бруно.
XXIV
Мы не пошли прямо на север, как надо было полагать, судя по нашему намерению поселиться где-нибудь в горах если не навсегда, то уж во всяком случае на наступающую зиму. Зимовать там, где мы находились в данный момент, было немыслимо, во-первых, потому что здесь было слишком холодно, а во-вторых, потому что Ямба здесь лишь с большим трудом находила коренья, да и животными страна эта была не богата.
И вот, несколько дней спустя после этого принятого мною решения, мы безмолвно и уныло брели по дороге, постепенно удаляясь от той гряды холмов, которая преграждала путь к югу, как вдруг Ямба тихонько вскрикнула и остановилась, указывая на несомненные, отчетливые следы человеческих ног на песке и уверяя меня, что это след белого, лишившегося рассудка и бесцельно бродившего по этой ужасной бесплодной пустыне. Ей, конечно, не трудно было решить, что это след белого, а не туземца. Но как могла она знать, что он лишился рассудка? На это она дала следующее объяснение, весьма простое в сущности: следы эти оставлены человеком, носящим обувь, что уже ясно доказывает, что он не туземец; затем, судя по тому, как эти следы бестолково скрещиваются, колесят и блуждают, ясно, что тот, кто оставил их, не в полном рассудке. Я все еще сгорал жаждой мести и в глубине души ненавидел белых; и вот у меня явилась мысль идти по следу, разыскать этого человека и выместить на нем свою злобу. Право, чувства мои были скорее чувствами чернокожего туземца, и сам я стал за это время таким же чернокожим дикарем, обуреваемым злобными инстинктами ненависти и мстительности! У меня даже явилось желание тайно преследовать тех четверых всадников и под покровом темной ночи предательски убить их всех.
В продолжение более двух суток мы с Ямбой шли по следам заблудившегося белого человека, которые описывали какие-то странные круги, постепенно все уклоняющиеся влево. Наконец, мы стали натыкаться на различные предметы, которые, очевидно, были разбросаны блуждавшим. Прежде всего мы нашли часть письма, адресованного кому-то, кажется, в Аделаиде; писано оно было, по-видимому, женщиной. Она поздравляла своего корреспондента с тем, что он является теперь участником экспедиции, которая намеревается пройти из края в край весь австралийский континент; что это доставляет ему громкую известность; что она желает ему счастья, удачи и успеха, и что никто не будет так рад его возвращению на родину, как она. Подписи не было.
Местность, по которой мы тогда шли, представляла собой бесплодную песчаную пустыню, изредка поросшую низкорослым терновником. Ямба шла вперед, разглядывая след.
Вдруг она тихонько вскрикнула, нагнулась, подняла что-то и, обернувшись ко мне, показала большую шляпу (сомбреро), какую обыкновенно носят австралийские пионеры.
Пройдя немного, мы подняли мужскую сорочку, а затем – пару брюк, далее валялся ременной пояс и пара изношенных сапог. Взойдя на песчаный пригорок, мы вдруг увидели перед собою, на песке, всего в нескольких шагах от подножия пригорка, совершенно нагую человеческую фигуру, лежавшую лицом вниз. Мы быстро сбежали с пригорка и прямо наткнулись на него, но первое мое впечатление, когда мы очутились подле распростертого на песке человека, было то, что он мертв. Лицо его было слегка обращено в правую сторону, руки раскинуты, а пальцы судорожно впились в песок.
Я никогда не забуду того чувства неизъяснимого волнения, с каким мы с Ямбой прикоснулись к этому несчастному. Когда я перевернул его лицом кверху и убедился, что он дышит, то испытал чувство беспредельной радости и благодарности к Богу.
«Слава Создателю! – подумал я. – Наконец-то я нашел себе товарища, который снова приведет меня в соприкосновение с внешним миром!»
О непримиримой ненависти и злобе не было и помину, – все зло, накипевшее во мне, сменилось чувством беспредельной жалости при виде этого человека. Сколько всякого рода мук, лишений и страданий должен он был вынести, прежде чем дошел до такого печального состояния! Единственной моей заботой теперь было – привести его в сознание и вернуть к жизни.
Прежде всего, я смочил его рот водой, которую Ямба всегда имела при себе в своеобразном бурдючке из шкуры опоссума, а затем принялся сильно растирать его, стараясь восстановить кровообращение. Вскоре наш небольшой запас воды истощился, и тогда Ямба предложила сбегать опять к водоему и снова наполнить наш бурдючок. Она пробыла в отсутствии около часа, и все это время я не переставал массажировать моего больного, но, несмотря на все мои старания, в нем не заметно было ни малейших признаков возвращения к жизни. Когда Ямба вернулась со свежим запасом воды, я попытался было заставить своего пациента проглотить несколько капель этой живительной влаги, но и это не удалось мне. Тогда мы дотащили его до ближайшего дерева; прислонив больного к нему, я смочил водой его сорочку и обернул ему горло, между тем как моя усердная помощница брызгала на него водой и растирала ему пульс и виски.
Наконец, он издал какой-то звук: не то хрип, не то стон; я вздрогнул, нервная дрожь пробежала по моему телу, точно электрический ток. Тогда, полагая, что он теперь будет в состоянии проглотить несколько капель воды, я осторожно влил их ему в рот. Он, действительно, проглотил, но сознание все еще не возвращалось. Между тем уже совсем стемнело, и мы решили остаться здесь до утра. Мы с Ямбой поочередно дежурили над больным и все время смачивали ему губы и язык водой. Под утро он уже ожил настолько, что открыл глаза и взглянул на меня.
Как страстно ждал я этого взгляда, и как ужасно было мое разочарование: на меня смотрели совершенно бессмысленные глаза, очевидно, ничего не сознававшие. Все еще не теряя надежды, я приписал эту бессмысленность взгляда его болезненному состоянию. Мне хотелось закидать его вопросами, узнать: кто он такой, откуда, как сюда попал, какие вести он имеет о внешнем мире и т. п., но я сдерживался и заботился только об одном, как бы окончательно привести его в чувство. Еще до полудня он уже настолько пришел в себя, что мог сидеть, а спустя несколько дней был уже в состоянии сопровождать нас к водоему, где мы расположились на стоянке и пробыли там до тех пор, пока он не оправился окончательно, то есть не стал бродить без посторонней помощи.
Но вы, вероятно, хотите спросить меня, неужели этот человек за все время не проронил ни слова. Наоборот, он говорил очень много, и я с жадностью ловил каждый звук, но все это был удивительно многословный лепет без всякой связи и смысла. Иногда он исподтишка глядел на меня и затем замечал, подмигивая насмешливо кому-то, будто он вполне уверен, что мы идем не тем путем, каким бы следовало. Между тем мы одели его в его платье, подобранное нами на пути, так как он ужасно страдал от палящих лучей солнца.
Долго я не хотел верить, что этот несчастный – неизлечимо помешанный. Я не отходил от него ни на шаг ни днем, ни ночью, все ожидая от него какого-нибудь здравого слова. Однако горькая истина стала, наконец, ясна для меня, и мы оба, то есть и Ямба и я, поняли, что вместо отрады и утешения, какие надеялись найти в обществе этого человека, мы только нажили себе страшную обузу и очутились в несравненно худшем положении, чем были. Мы теперь шли обратно тем же путем, каким шли раньше, но вперед продвигались очень медленно вследствие того, что наш новый товарищ был еще слаб. Я пытался несколько раз вызвать его на осмысленные ответы, но он только бормотал что-то непонятное, точно малый ребенок. Я пробовал и бить, и угрожать, и уговаривать, но все было напрасно. Вскоре я сознал, что это бессмысленное существо – положительно мельничный жернов, навязанный мне на шею. Иногда у него являлась фантазия сесть и сидеть несколько часов кряду на одном месте и тогда ничто не могло его заставить сдвинуться, пока он сам того не пожелает.
Замечательно, что Бруно как-то сразу сильно привязался к нему и ни на шаг не отходил. Я был очень рад этому, потому что Бруно снимал с меня немалую заботу: надо сказать, что наш новый товарищ, несмотря на все наши старания и усилия, уходил от нас и шел себе один своей дорогой, и если бы не Бруно, за которым несчастный шел куда угодно, нам бы было немало хлопот отыскивать его перед ночлегом и не дать ему окончательно заблудиться. Кроме того, я постоянно боялся, чтобы кто-нибудь из встречных туземцев не заколол его, не заметив его «блаженного», то есть идиотского, состояния.
Наконец, мы добрались до большой лагуны, на берегах которой прожили около двух лет. Меня, быть может, спросят, почему я вздумал поселиться здесь? На это я отвечу, что наш новый спутник сделался для нас совершенно нестерпимой обузой в пути. Он был ужасно неопрятен, – я стараюсь выразиться как можно мягче и деликатнее, чтобы не оскорблять слуха читателей, – и к тому же постоянно страдал самыми изнурительными приступами дизентерии.
Не подлежит сомнению, что я намеревался вернуться к родным моим местам, у берегов Кембриджского залива, так как к этому времени уже совершенно решился снова поселиться с родственными мне дикарями, убедившись на опыте, что, живя там, на месте, я скорее найду возможность при помощи какого-нибудь проходящего судна вернуться в цивилизованные страны, чем бродя по неизвестным пустыням австралийского материка. Но это намерение стало совершенно неосуществимо благодаря нашему новому товарищу. Он являлся для нас обоих, то есть для меня и для Ямбы, предметом постоянного беспокойства и тревоги, и мы решили, что не можем идти ни к северу, ни к югу, ни куда бы то ни было до тех пор, пока наш бедный товарищ не поправится и не наберется сил. Я никогда не давал ему в руки никакого оружия и, хотя нашел прекрасный нож в ножнах, счел за лучшее подарить его одному из вождей дружественного племени, который был за него очень признателен.
По пути к берегам большой лагуны нам пришлось пересечь дикую страну; это были гряды скал, громоздившихся целым рядом террас одна на другую, представляя почти отвесные гладкие стены, которые казались совершенно недоступными. Тут-то мы испытали немало горя с нашим питомцем; он был все еще слаб и легко утомлялся, кроме того, он рисковал ежеминутно скатиться в пропасть, и потому мне приходилось брать его к себе на спину и тащить таким образом по страшно тяжелой и трудной дороге.
Это путешествие наше было истинным испытанием для нас. Не раз, в минуты отчаяния, я хотел совершенно отказаться продолжать путь, но это было, конечно, немыслимо: не могли же мы основаться на какой-нибудь вершине скалы, где нельзя было достать ни пищи, ни воды, ни крова!
Встречавшиеся мне на пути туземцы не раз советовали мне бросить нашего больного, но я ни на минуту не останавливался на этой мысли, быть может, отчасти и потому, что туземцы смотрели на него как на полубожество. Первое время наш питомец носил брюки и сорочку, но затем они пришли в такой вид, что их уже поневоле пришлось бросить: терновники и всякого рода колючие, цепкие кустарники изодрали их в лохмотья. Одно время у меня явилась было мысль заставить его ходить нагим, как я сам, но кожа у него была еще не так привычна к палящим лучам солнца, как моя, и потому я решил оставить на нем рубашку. Конечно, нам с Ямбой приходилось заботиться о пище и питье для этого несчастного, который принимал то и другое как без малейшей благодарности, так и без удовольствия. Ямбе же приходилось еще каждый раз, когда мы останавливались на ночлег, делать ему шалаш или навес, иначе он не ложился спать, а бродил всю ночь и поутру был до того утомлен, что не мог двинуться с места. Итак, этот несчастный, в котором мы надеялись найти незаменимого товарища, являлся для нас такой страшной обузой, что я не раз в минуты горького отчаяния сожалел о том, что не дал ему умереть там, в пустыне.