Рыболовы были, казалось, крайне удивлены, увидя нас с Ямбой. Но когда они узнали, что я могу немного говорить на их языке, то пришли в восторг, тотчас же пригласили нас самым радушным образом к себе на судно, которое было тонн в пятнадцать или двадцать. Они объяснили мне, что приехали с голландских островов, лежащих к югу от Тимора, и вскоре сделали мне предложение, которое заставило мое сердце сильно забиться от радости. Они собирались уже в обратный путь и предложили мне, если я пожелаю, доставить меня в Копанг; Ямбу также они соглашались перевезти вместе со мною. Но, к величайшему моему горю и невыразимому отчаянию, Ямба заявила, что не хочет ехать с нами; она вся дрожала при этом точно от страха и уверяла, что как только мы перейдем на их судно, то они непременно меня убьют, а ее задержат.
Я знал другую причину ее страха, но все это нисколько не могло облегчить моего глубокого горя, когда я вынужденно отказался от предложения, которое было, быть может, единственной представившейся мне возможностью возвратиться в цивилизованный мир. Я с такой тоской мечтал об этом день и ночь в течение четырех или даже пяти лет; и вот, когда наконец это было в моей власти, приходилось отказаться от него, так как могу сказать по чистой совести, что если бы моя родина находилась всего на расстоянии нескольких миль от меня, то я твердо решил не сделать ни шагу по направлению к ней без этой преданной женщины, которая была моей спасительницей не один только раз, но буквально в каждую минуту моего существования.
Долго старался я убедить Ямбу изменить свое решение, но она твердо стояла на своем, и почти сраженный горьким разочарованием, в состоянии полнейшего отчаяния, я должен был отказаться от предложения малайцев. Все же мы провели вместе несколько недель; потом они проводили меня в лагерь чернокожих, которые жили подле небольших лагун не особенно далеко от стоянки малайцев. Перед отъездом они оставили нам много рыбы и морских раковин, из которых Ямба варила великолепный суп. Вождь чернокожих, к которым они проводили меня, прекрасно говорил по-английски. Одна из его жен могла даже прочитать весь «Отче наш», хотя, конечно, ничего не понимала из того, что говорила. «Капитан Джек Дэвис», как называл себя вождь, служил какое-то время на одном из английских кораблей. Он сообщил мне между прочим, что недалеко от бухты Раффли (так называлось место, где жили эти чернокожие) есть древнее европейское поселение, и предложил мне проводить меня туда, если я пожелаю посетить его. Сначала он показал место в бухте Раффли, на котором также было раньше поселение белых, форт Веллингтон, насколько мне помнится. Я нашел там несколько больших фруктовых деревьев, в том числе и манговые; все они были отягчены множеством спелых плодов; кроме того, здесь было много кустов малины, крыжовника, клубники. Нет нужды прибавлять, что вид всего этого делал меня в высшей степени счастливым, потому что я чувствовал, что нахожусь вблизи места, где жили белые люди. Я даже подумал, что, быть может, в конце концов выйдет и лучше, что Ямба отказалась ехать с малайцами, и с самыми светлыми надеждами отправился осматривать другое покинутое поселение европейцев, о котором говорил мне вождь. Это был, оказалось, порт Эссингтон; мы добрались до него довольно скоро, дня в два или три. Хотя я и знал, что поселение это было уже покинуто, но все-таки надеялся встретить здесь хоть кого-нибудь из бывших поселенцев, но тут меня постиг очередной жестокий удар.
Можете представить себе мое горькое разочарование и печаль, когда я увидел перед собой угрюмую, покрытую множеством болот и совершенно покинутую местность. Впрочем, местами, действительно, виднелись развалины домов, остатки садов и огородов. Чернокожие объяснили мне, что некогда это было самое главное место ссылки преступников в Австралии; но так как с окрестных болот поднимались очень вредные испарения, которые заражали воздух и вызывали сильную смертность, то пришлось давно уже покинуть его. На самом деле нам довольно часто попадались здесь могилы, в которых, очевидно, покоились ссыльные поселенцы.
Местность эта была в высшей степени богата всевозможного рода пищей: малина, бананы, манговые деревья росли в изобилии; кроме того, на болотах было множество гусей, уток, белых ибисов и разных других диких птиц. Они водились здесь в таком громадном количестве, что когда стаи их поднимались в воздух, то буквально заслоняли солнечный свет. Чернокожие ловили их довольно своеобразным способом. Кто-нибудь пробирался в воду через камыши и заходил до тех пор, пока вода не достигала шеи; тут он останавливался и покрывал себе голову чем-нибудь зеленым. Он стоял совершенно неподвижно, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Когда какая-нибудь птица – гусь, утка – приближалась к нему настолько, что ее можно было достать рукой, он просто брал ее за ноги и удерживал под водой до тех пор, пока она не задыхалась. И таким образом в самое непродолжительное время один человек мог наловить просто удивительное количество всяких птиц.
Пробыв около двух недель в Порт-Эссингтоне, мы возвратились опять в бухту Раффлея. Капитан Дэвис говорил, что иногда корабли заходят случайно к ним и что очень возможно, что скоро прибудет какое-нибудь судно из Порт-Дарвина. Ввиду этого мы с Ямбой решили поселиться на время между этими чернокожими и ждать. Притом же эти люди знали так много о европейцах, что я был уверен, что смогу с течением времени собрать здесь полезные для меня сведения.
Едва успел я пробыть здесь несколько дней, как сильно заболел злокачественной лихорадкой; по всей вероятности я заразился ею в Порт-Эссингтоне, где иногда целые часы проводил в воде, в болотах. Симптомы болезни были обычны: сначала очень быстрый, учащенный пульс и горячечный жар, а потом припадки такого страшного озноба, что никакие средства не могли остановить его. Бедная Ямба была страшно убита моей болезнью; она ухаживала за мной с самой самоотверженной преданностью. Но, несмотря на все ее старания, я постепенно все более и более ослабевал и, наконец, через несколько дней впал в сильный бред. Чернокожие также были очень добры ко мне и лечили меня своими туземными средствами – разными листьями и пилюлями. Но ничто не помогало: мне становилось все хуже, я не узнавал даже Ямбы. Наконец лихорадка начала понемногу уменьшаться, но я сделался так слаб и беспомощен, как маленький ребенок.
Когда я пришел в себя, то мне показалось, что в Ямбе стала заметна какая-то сильная перемена; я спросил ее, не случилось ли чего во время моей болезни. Тут она сообщила мне весть, которая будет преследовать меня до последнего дня моей жизни. К невыразимому моему ужасу, она совершенно хладнокровно рассказала, что у нее за это время родился ребенок, которого она убила и съела! Я сразу не мог даже понять, в чем дело, так ужасно и возмутительно было это. Когда наконец я спросил ее, почему же она это сделала, она отвечала очень просто: «Я боялась, что вы умрете, покинете меня; к тому же ведь вы понимаете, что мне невозможно было кормить двоих – и вас и ребенка».
Надо заметить, что австралийские женщины часто поедают своих детей; но причина, побуждающая их делать это, отчасти до некоторой степени смягчает ужас этого отвратительного обычая. Различные племена и группы чернокожих часто бывают вынуждены перекочевывать с места на место, то вследствие недостатка воды, то в силу других каких-нибудь причин; переходы бывают иногда очень длинны, утомительны. Если в подобное время женщине приходится возиться с несколькими малыми детьми, то ей оказывается не то что трудно, а совершенно невозможно переносить их с места на место и в то же время исполнять еще и все другие домашние обязанности, лежащие на них. Вот в таких случаях они обыкновенно убивают и съедают маленьких детей. Ими руководит при этом, главным образом, любовь и рассудительность, как ни странно может это показаться с первого взгляда. Действительно, им предстоит выбирать одно из двух: или совсем покинуть их, обрекая на гибель, или взять с собой, но оставлять без всякого призора и наблюдать их постепенное угасание от недостатка заботливости. Чтобы избежать и того и другого, матери предпочитают сразу убить их и съесть, как я уже говорил об этом. Впрочем, это делается обыкновенно только с очень маленькими детьми, которым всего несколько дней от роду, пока еще у матерей не успела развиться сильная привязанность к ним.
Есть чувства слишком священные для того, чтобы о них можно было говорить здесь. Но укажу на один факт, в котором ясно выразилась глубокая преданность Ямбы: когда я лежал в бреду, она кормила меня собственной грудью. На это и ссылалась она как на основную причину, заставившую ее совершить тот ужасный поступок, о котором я говорил. Я чувствовал себя поэтому не в праве укорять ее, и мы решили постараться никогда не вспоминать об этом.
Она видела, как ужасно подействовало на меня ее сообщение, но совершенно не в состоянии была стать на мою точку зрения. Впрочем, долго после этого случая Ямба носила на шее какой-то маленький сверточек, завернутый в кожу, и, по-видимому, очень дорожила этим сокровищем. После, когда я уже совершенно выздоровел, она сказала мне, что в нем были некоторые мелкие косточки ее ребенка, которые она хранила в память о нем.
XII
Я поправлялся очень медленно; долго еще после того как прошла резкая форма болезни, продолжались ужасные припадки озноба, страшно измучившие меня. Во время этих припадков, сам не понимаю почему, но всегда чувствовал какое-то непреодолимое желание выпить молока. Между тем чернокожие говорили мне, что в окрестностях водятся большие стада буйволов. Их развели здесь белые поселенцы, а после того как они покинули эти места, животные разбежались и совершенно одичали. Я и решил, как только до некоторой степени окрепну, попытаться поймать и приручить одну из буйволиц, чтобы иметь возможность пользоваться ее молоком.
Действительно, однажды мы с Ямбой отправились на охоту. Вскоре она нашла их следы около озера, лежавшего недалеко от моей хижины. Оба мы взобрались на большое дерево на берегу и оттуда поджидали будущую добычу. Ждать пришлось довольно долго; наконец мы увидели огромную буйволицу с теленком, которая медленно и спокойно шла прямо по направлению к нам. Все мое вооружение состояло из лука со стрелами и лассо, сделанного из кожи кенгуру; один конец аркана был прикреплен к длинной палке. Увидя животных, я осторожно спустился с дерева и притаился, выжидая, чтобы теленок подошел достаточно близко; как только он приблизился, я быстро накинул петлю ему на шею и таким образом поймал его прямо на глазах его матери, которая не понимала, в чем дело, и начала жалобно мычать.
Ямба между тем, видя, как удачно я справился, также спустилась с дерева и хотела подойти ко мне; как вдруг громадный буйвол, которого раньше никто из нас не заметил, со всех ног бросился прямо на нее. Ямба тотчас же поняла страшную опасность, угрожавшую ей, с быстротой молнии вернулась к дереву и вскарабкалась на него как раз в ту минуту, когда огромное животное было уже подле нее. Я закричал ей, чтобы она как-нибудь отвлекла внимание буйвола, пока я совсем справлюсь с теленком и его матерью. Затем я выпустил из рук палку, к которой был прикреплен аркан, и позволил теленку уйти, волоча его за собою. Но, как легко было предвидеть, палка скоро зацепилась за пни деревьев, так что теленок оказался более верным пленником, чем когда-либо. Тут повторилась старая история с китами: буйволица ходила, не переставая, вокруг теленка и выказывала крайнее беспокойство и горе; она ни на минуту не покидала его и все мычала, точно призывая его уйти отсюда. Тогда я направился к Ямбе, которая все время старалась отвлекать на себя внимание старого буйвола; разъяренное животное со страшным ревом взрывало ногами землю у основания дерева. Я уже наложил стрелу на лук и совсем готов был спустить ее, как вдруг бык услышал, к несчастью, шум моих шагов и бросился прямо на меня. Минута, признаюсь, была ужасная, но я не растерялся: я знал, что могу смело положиться на свое искусство в стрельбе из лука; еще во время своего пребывания в школе в Монтре я уже славился там как прекрасный стрелок, а после постоянно упражнялся. Поэтому я спокойно выжидал, пока животное приблизилось ко мне на расстояние нескольких шагов, и тогда выпустил стрелу. Она попала ему прямо в правый глаз. Бык в первую минуту как бы присел на ноги и страшно заревел от боли. Ямба между тем, беспокоясь обо мне, спустилась с дерева; но едва она ступила на землю, как разъяренное животное быстро обернулось и бросилось к ней с большей яростью, чем прежде. Но Ямба на этот раз просто спряталась за дерево, а я между тем выступил вперед, обратил его внимание на себя и тем заставил его двинуться опять на меня. И на этот раз я выждал, пока он почти подбежал ко мне, и пустил вторую стрелу в левый глаз, таким образом совсем ослепив его. Несчастное животное быстро остановилось и стало как-то нерешительно пятиться назад, страшно ревя от мучительной боли; тут я, совершенно позабыв о своей лихорадке, бросился на него с топором и нанес ему такой удар в голову, что бык пошатнулся. Двумя или тремя следующими ударами я опрокинул его на землю и затем убил. Как только буйвол умер, я решил испробовать действие обычного между туземцами способа лечения от лихорадки, потому что припадки озноба и теперь повторялись почти ежедневно, обыкновенно поздно вечером. Каких только трав не давала мне Ямба, ничто не помогало, я никак не мог согреться; на этот раз я решил испробовать действие животной теплоты.
Как только буйвол умер, я разрезал его тело между передними и задними ногами и влез в него, совершенно потонув в горячей крови его внутренностей. Но голова моя, понятно, оставалась снаружи. Ямба сейчас поняла, что я делаю, и когда я сказал, что хочу уснуть в таком положении, она заявила, что будет сторожить, чтобы ничто не беспокоило меня. Я проспал таким образом, погруженный во внутренности быка, весь остаток дня и всю ночь. Проснувшись на другой день, я, к удивлению, почувствовал себя пленником: труп остыл и утратил гибкость, так что меня надо было буквально вытаскивать из него. Выбравшись, я имел самый ужасный, отвратительный вид: все тело мое было покрыто застывшей кровью, даже мои длинные волосы были совершенно испачканы ею. Но я никогда не забуду той радости, которую испытал, почувствовав себя опять здоровым: я был теперь полон сил и энергии.
Прежде всего необходимо было обмыться; с этой целью я отправился к лагунам и там при помощи особого рода мягкой глины вымылся, а затем, как и всегда в подобных случаях, стал бегать по берегу, чтобы обсохнуть. Странный способ лечения, который употребил я, то есть пребывание в течение нескольких часов в трупе только что убитого животного, практиковался чернокожими очень часто; они прибегали к нему во всех серьезных болезнях и непоколебимо верили в его целебное действие. Не знаю, как в других случаях, но мне он действительно помог сразу.
Между тем наша буйволица все продолжала ходить вокруг своего плененного теленка, только изредка оставляя его на несколько минут, чтобы немного подкрепиться пищей. На следующий день мы устроили из ветвей небольшую загородку, вроде сарайчика, и загнали ее туда. Два дня продержали мы ее тут, не давая ей ни пить, ни есть и не подпуская к ней теленка, чтобы этими мерами усмирить ее. Действительно, когда по прошествии этого времени мы вошли к ней, она была совершенно смирна, брала из наших рук пищу и воду, – одним словом, казалась вполне ручной. Я мог даже сам доить ее и, право, никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее ее молока, которого она давала в изобилии. Несколько дней я только им и питался и замечательно поправился и пополнел. Между тем чернокожие, узнав, что мне удалось убить старого буйвола, прониклись большим уважением ко мне, сочтя за великого охотника. Они сами часто пытались убить какого-нибудь из них своими копьями, но им никогда это не удавалось. Мясо убитого мною животного я отдал дикарям, сам не решился даже попробовать его; но кожу его оставил себе, и она очень пригодилась мне в следующее дождливое время года, потому что была тверда, как дерево, и по крайней мере в полдюйма толщиной.
После этого я опять возвратился к малайцам, капитану Дэвису и остальным моим друзьям в бухте Раффли и прожил с ними еще месяца три или четыре. За это время я чувствовал себя прекрасно, был по-прежнему крепок и силен и почти все дни проводил на охоте. Кроме обычных в этих местностях животных здесь попадались даже пони и английские породы рогатого скота, по всей вероятности завезенные сюда некогда поселенцами, но теперь совершенно одичавшие. Капитан Дэвис за это время успел сообщить много сведений, полезных для меня; между прочим, от него я узнал, что в трех или четырех милях отсюда лежит Порт-Дарвин, где, по всей вероятности, можно встретить белых людей. С Дэвисом мы часто беседовали по этому поводу, и он не переставал все обнадеживать меня. Однажды он указал мне на дерево, стоявшее недалеко от его лагеря; на этом дереве была вырезана следующая надпись:
Людвиг Лейчардт,
прибывший сухим путем из Сиднея.
1847 г.
Было очевидно, что эта область, действительно, посещалась белыми, по крайней мере хоть один из них был уже здесь; и так как из надписи было видно, что он прибыл сюда сухим путем, то во мне зародилась надежда, что, быть может, когда-нибудь и я смогу возвратиться тем же путем в цивилизованные страны. Чернокожий, знавший английский язык, уверял меня даже, что отец его служил проводником господину Лейчардту; но удалось ли этому последнему когда-нибудь возвратиться обратно в Сидней, он не знал, потому что белый путешественник, как называл его капитан Дэвис, сел в Порт-Эссингтоне на корабль.
Обсудив все сведения, собранные мной, я решил попытаться достичь Порт-Дарвина, рассчитывая найти там европейских поселенцев. И вот, сделав необходимые приготовления, Ямба, я и собака вновь пустились в плавание по неизвестному нам морю в утлой лодке, которая имела всего 15 футов длины и 14 дюймов ширины. Понятно, мы по-прежнему старались держаться вблизи берега. Путешествие началось очень благополучно; мы счастливо пробрались через пролив Энсли, минуя огромный пролив Вандименовой земли с ее аллигаторами, разлившимися реками и заливчиками. По расчету, мы должны были быть уже недалеко от Порт-Дарвина, как вдруг, совершению неожиданно, разразилась страшная буря и нашу лодку быстро понесло волнами в открытое море по направлению к юго-западу. Маленькая лодочка наша, понятно, в одну минуту была почти залита водой, так что мы с Ямбой вынуждены были тотчас выскочить из нее прямо в море и, уцепившись вдвоем за один конец ее, заставить другой конец подняться вверх и таким образом не допустить ее совсем переполниться водой. Это случилось недели через две после того, как мы оставили капитана Дэвиса. Мы знали, что если бы лодка была залита, то все наше имущество, – старая собака, живые гуси, вода, всякая провизия, все это неминуемо погибло бы в рассвирепевшем море. Между тем наступила ночь; это была одна из самых ужасных ночей, какие только мне случалось переживать когда-либо. Но я так уже привык ко всяким опасностям, что считал их чем-то почти необходимым.
Представьте себе, если только можете, наше положение: громадные волны вздымаются подобно высоким горам; кругом распространилась глубокая ночная темнота, и посреди всего этого мы вдвоем, погруженные в волны, цепляемся, для спасения своей жизни, за край маленькой, выдолбленной лодки, всего 14 дюймов шириной. Хотя пребывание в воде скоро довело нас до крайнего изнеможения, но мы не смели вскарабкаться в лодку. Можно ли поверить, что мы были вынуждены оставаться всю ночь напролет в море, уцепившись за край лодки, полузатопленные, постоянно толкаемые подобно совершенно незначительным атомам среди этих громадных волн, которые буквально ослепляли своим фосфорическим светом? Несколько раз в течение этой ужасной ночи я готов был уже выпустить край лодки, за который придерживался, и пойти ко дну, но каждый раз в таких случаях подле меня раздавался голос Ямбы, всегда ласковый, ободряющий; пересиливая страшный рев бури, она уговаривала меня не отчаиваться и напоминала, сколько ужасных опасностей мы уже благополучно пережили вместе. К утру она уговорила меня войти в лодку и отдохнуть, сама же все еще оставалась в воде, стараясь удерживать передний конец лодки над громадными волнами, которые все еще продолжали набегать. Но мне было крайне трудно вскарабкаться в лодку, потому что я страшно замерз и почти окоченел. Теперь мы совершенно не могли определить, какого направления следовало нам держаться, чтобы добраться до какого-нибудь берега, потому что к этому времени нас отнесло очень далеко в море, и мы не имели ни малейшего представления о том, где находимся теперь.
Целый день мы беспомощно неслись по течению волн; наконец море совершенно успокоилось. Когда мы несколько отдохнули, то решили, что материк должен лежать к юго-востоку, и принялись грести веслами по этому направлению. Через несколько часов, действительно, мы с восторгом увидели маленький скалистый островок, к которому немедленно причалили и вышли на берег. Пищи на нем оказалось много, в виде различных птиц; но пресной воды нигде не было, так что пришлось затронуть небольшой запас ее, который мы всегда имели при себе в кожаном мешке. Судя по виду скал и по запаху, распространявшемуся по всей местности, я думаю, что это был один из островов, богатых гуано. Тут я догадался, что мы были уже подле Порт-Дарвина, но проехали мимо него во время страшной бури, когда боролись за свою жизнь.
Всю ночь мы провели спокойно на этом островке, прекрасно выспались и утром бодро пустились в дальнейший путь, опять заходя во все бухточки и на островки. Слабый луч надежды опять затеплился в моем сердце: мне казалось, что в конце концов, несмотря на то, что буря отнесла нас очень далеко от цели нашего путешествия, мы все-таки когда-нибудь попадем в Порт-Дарвин. Море в этих местах было покрыто множеством островков; каждый вечер мы приставали к какому-нибудь из них и проводили ночь на берегу; а утром пускались дальше. Погода все время стояла прекрасная, так что ничто не препятствовало нашему плаванию.
XIII
Однажды вечером, спустя несколько дней после бури, мы медленно подвигались вперед, лениво шевеля веслами. Вдруг я заметил, что лицо Ямбы озарилось каким-то необычайным радостным выражением, а глаза засветились непривычным огнем, какого я еще никогда не замечал у нее. Она смотрела на небо, оживленная и взволнованная, улыбаясь далеким звездам, что мириадами горели в необъятной выси небес. Я стал было расспрашивать ее, но на этот раз моя обыкновенно разговорчивая подруга упорно хранила молчание. Полагая, что она инстинктивно чувствует наше приближение к Порт-Дарвину, и я в свою очередь оживился, считая наше путешествие оконченным. Но, увы, меня ожидало новое горькое разочарование!
Между тем Ямба все продолжала смотреть на звезды, не отводя глаз, и наконец, по-видимому окончательно убедившись в чем-то, обратилась ко мне, радостная и восхищенная, возбужденно смеясь и указывая рукой на одну яркую звезду. Но видя, что я все еще удивлен ее необычайной и непонятной для меня веселостью, она воскликнула: «Смотрите! Это та звезда, которую вы должны хорошо понимать!» С минуту я призадумался. Вдруг все стало ясно для меня как день: Ямба снова приближалась к своей родине, к тому самому месту, откуда мы вместе с ней полтора года тому назад отправились в путь!
Как я уже говорил раньше, мы миновали во время бури Порт-Дарвин и затем были занесены далеко в открытое море.
Сердце мое чуть не разорвалось на части при мысли о всех тех ужасах и лишениях, о всех тех страданиях и трудах, какие мы оба с Ямбой вынесли за последнее время, и, как теперь оказывалось, совершенно напрасно. Слабая надежда, поддерживавшая меня, снова рухнула, сменившись полным отчаянием: я повалился на дно лодки совершенно разбитый, обессиленный и обескураженный. Какое ужасное испытание! Что могло быть хуже этого?!
Пораженная моим состоянием, верная Ямба опустилась подле меня на колени и принялась утешать меня. Она говорила мне, как счастливы и рады будут ее единоплеменники нашему возвращению, с каким восторгом они снова увидят нас. Кроме того, она уверяла меня, что я мог бы стать великим человеком среди ее племени, если бы только решился остаться с ними. Но я сначала не внимал ничему и положительно обезумел от злобы на себя и от отчаяния: я не мог простить себе, почему не отправился сухим путем из Порт-Эссингтона в Порт-Дарвин. Не подлежит сомнению, что я именно так и поступил бы, если бы Дэвис не уверил меня, что большая часть пути лежит по непроходимым болотам, трясинам, заливчикам, бухтам и большим рекам, кишащим аллигаторами. И вот я снова очутился в Кембриджском заливе, на том самом месте, откуда отплыл полтора года тому назад и куда раньше пристал со своими четырьмя чернокожими спутниками.
Теперь мы высадились на берег одного островка, лежащего при входе в залив. Ямба стала подавать дымные сигналы, чтобы известить своих друзей на материке о нашем прибытии. Вместе с тем мне опять пришлось надеть личину притворства: мы решили ни за что не признаваться, что нас против волн принесло обратно на этот берег, напротив, сговорились объявить везде, что объехали кругом все побережье и затем сами захотели вернуться к нашим дорогим друзьям, убедившись, что нигде так не хорошо, как на родине! Подумайте, каково мне было исполнять эту роль в то время, когда вся душа у меня переворачивалась от бессильной ярости и горького разочарования.
На этот раз мы с Ямбой не стали ожидать, пока чернокожие выедут нам навстречу, а стали грести прямо по направлению того места на берегу, где вожди и все племя чернокожих собрались для нашей встречи. Переборов в себе первую горечь и невольно тронутый сердечной встречей и радостными приветствиями туземцев, я почувствовал, что у меня как будто стало на душе немного легче. Эти бедные люди до того были рады нашему возвращению, что многие из них даже плакали от радости, – и их неподдельная радость невольно примиряла меня с моей судьбой. Обычную церемонию потереть нос о плечо все мы проделали как подобало; затем почти каждый и каждая из туземцев подходили к нам с выражением своих личных чувств радости и восхищения по случаю нашего возвращения и при этом осыпали нас различными вопросами и расспросами. Ямба сразу стала выдающейся женщиной среди своих единоплеменниц. Немедленно было начато сооружение просторного «ритру», или шалаша, который тут же и был построен, после чего наши чернокожие друзья стали наперерыв носить мне съестные припасы.
В тот же вечер состоялся грандиозный корроборей в честь меня; здесь я узнал, что, кроме личной симпатии ко мне, радости дикарей была и другая причина: мои черномазые товарищи были только что жестоко поколочены одним соседним воинственным племенем и теперь сильно рассчитывали на мою помощь, предлагая стать во главе их войска. Подумав немного, я согласился на их просьбу, но с условием, чтобы мне назначили двух телохранителей или, вернее, щитоносцев, на которых была бы возложена обязанность отражать от меня неприятельские копья. Так как это был первый случай моего участия в военных экспедициях моих друзей, то я решил употребить все зависящие от меня меры, чтобы обеспечить себе полный успех и тем поддержать свою репутацию среди дикарей.
Охотников занять должность моих телохранителей нашлось довольно; оставалось только выбирать, что я и сделал, выбрав двух дюжих парней, храбрых в бою и искусных во всяких телесных упражнениях. С ними я мог чувствовать себя в полной безопасности и спокойно заняться организацией своей боевой армии.
Под мое начальство поступило 500 воинов, каждый из них был вооружен пучком копий, легким деревянным щитом и короткой тяжеловесной палицей, или дубиной для рукопашных схваток. Когда все было улажено, я двинулся во главе своего войска на вражескую территорию, причем нас, как всегда, сопровождали, в качестве обоза, женщины и дети. На обязанности первых лежала вся комиссариатская часть, а также и перевозка, или, вернее, переноска, всех необходимых в походе вещей.
После нескольких довольно утомительных переходов мы наконец достигли довольно удобного для сражения места, где и остановились.
Здесь я хочу описать внешность моей особы в тот знаменательный день, когда, впервые в своей жизни, я явился великим вождем и полководцем чернокожих дикарей.
Волосы мои были зачесаны кверху; при помощи китового уса мне сделали прическу, приблизительно около двух футов высоты над головой и разукрасили ее громадным пучком белых и черных перьев. Лицо мое, успевшее принять очень темный цвет от постоянного действия солнца, было расписано красками четырех различных цветов: желтой, белой, черной и красной.
Две параллельные дугообразные линии, белая и черная, были расположены у меня на лбу, а щеки украшены ярко-желтыми кривыми линиями, проходившими под глазами и ниже. Кроме того, на каждой руке, немного пониже плеча, виднелись четыре разноцветных полосы, равно как и на торсе; сверх того, широкая вогнутая линия ярко-желтого цвета шла по животу и кольцеобразно опоясывала меня.
Одеяние мое состояло из подобия маленького кожаного фартука, разукрашенного перьями. Ноги мои были также покрыты полосами разноцветной охры, так что в общем я представлял собой ужасного вида чудовище, но об этом очень скоро перестал думать и совершенно освоился с своим новым видом, о чем мне впоследствии пришлось горько сожалеть.
Когда мы пришли на то место, которое я считал удобным для поля сражения, мои люди принялись давать знать о своем появлении на вражеской территории с помощью дымных сигналов, вызывая неприятеля на бой. На их зов вскоре последовали ответные сигналы с гор, но так как должно было пройти не менее суток, прежде чем неприятель мог сойти с гор и прибыть на поле битвы, то я решил употребить это время с пользой и выработать наиболее выгодный и удобный план сражения.
В силу этого выработанного мною плана я отрядил человек шестьдесят, под начальством одного из вождей, приказав им занять одну из соседних высот и оставаться там под прикрытием небольшой рощицы, образуя собою резерв; они должны были по условленному моему сигналу неожиданно ринуться на врага в тот момент, когда услышат от меня воинственный крик их племени: «Варрахоо-о-о!» Я был убежден, что уж одного этого будет достаточно, чтобы вызвать панику среди неприятеля, так как туземцы привыкли видеть в действии все силы сразу и не имели понятия о резервах, прикрытиях, засадах или каких-либо других тактических приемах.
Местный способ войны состоял в том, что неприятель сразу врассыпную набрасывался на неприятеля, и обе стороны вступали в отчаянный рукопашный бой, пока одна не победит другую.
В момент перед началом сражения у меня вдруг явилось как будто какое-то вдохновение или наитие, которое, в сущности, и решило судьбу сражения почти без боя: мне пришло в голову, что если я взберусь на ходули высотой не более 18 дюймов и с этой высоты пущу из лука две-три стрелы, то враг от неожиданности непременно покажет нам тыл. Так и вышло.
Когда оба неприятельских войска сошлись на более или менее близкое расстояние, то с обеих сторон вышли неизбежные крикуны, на обязанности которых лежало выкрикивать самые обидные и оскорбительные слова по адресу противника. Понятно, я не участвовал в этой недостойной, взаимно-оскорбительной перебранке и во все время, пока она продолжалась, держался в стороне. Наши парламентеры обвиняли врага в отсутствии у них мужества и отваги, называли их жалкими трусами, обещали, что их сердца и печень будут съедены победителями и т. п. Все это сопровождалось самой оживленной жестикуляцией, взвизгиваниями, деланым хохотом и т. п. По мнению этих чернокожих, невозможно приступить к бою, не подготовив себя и не доведя до крайней степени возбуждения этими ругательствами и издевательствами.
Наконец, когда обе стороны дошли почти до исступления и первое копье готово было полететь в неприятеля, я на своих ходулях выбежал перед фронтом. Несколько неприятельских копий полетело было в меня, но мои щитоносцы успешно отразили их. Тогда я выпустил из своего лука с полдюжины стрел, с удивительной быстротой посыпавшихся одна за другой на вражеские головы. Испуг и смятение, произведенные этим маневром, были неописуемы.
После целого ряда угроз и завываний враг бросился в беспорядочное бегство. Мои воины преследовали их, беспощадно избивая тех, кого успевали нагнать. Вдруг меня осенило, что не дурно было бы войти в дружбу с побежденным племенем: весьма возможно, что эти люди могут мне быть полезны при возвращении в цивилизованные страны, о чем я не переставал мечтать с того самого момента, как оказался выкинутым на маленький песчаный островок. Далее я подумал, что если я сумею заинтересовать собою и создать себе громкую славу среди этих бродячих племен, то слух обо мне легко может разнестись на многие сотни миль в глубь страны и даже дойти до границ такого далекого для меня цивилизованного мира. Я сообщил о моей мысли своим друзьям, и они тотчас же вошли в мое положение, с величайшей готовностью согласившись содействовать.