Тем временем побежденные воины успели привести свои боевые ряды в порядок и занять удобную позицию на расстоянии каких-нибудь трехсот или четырехсот шагов от нас, зорко следя за каждым малейшим движением нашим. Отбросив в сторону свои ходули, я двинулся в сопровождении нескольких подвластных мне в данное время вождей, совершенно безоружный, в ту сторону, где ожидал нас недавний неприятель. В знак примирения мы несли в руках зеленые ветви; подойдя ближе, я знаками дал понять остолбеневшим от удивления дикарям, что мы желаем заключить с ними мир. Мое предложение было встречено сначала некоторым недоверием. Но скоро нам удалось убедить дикарей в нашей искренности, – и бывшие наши враги с радостью приняли нашу дружбу. Они признали тут же мое превосходство над собой, после чего все их вожди добровольно вышли ко мне навстречу и преклонили предо мной колени в знак покорности. После этого обе неприятельские армии соединились в одну дружную толпу, и мы все вместе вернулись к месту нашей стоянки, где был раскинут обширный лагерь. Немедля начался торжественный корроборей, продолжавшийся всю ночь, на котором обе недавно враждовавших стороны изъявляли самые дружеские чувства.
Мы простояли лагерем в этой местности более недели, устраивая продолжительные празднества и с каждым днем все более и более сближаясь с недавними нашими врагами.
XIV
Для меня снова началась однообразная жизнь; я отправлялся с Ямбой на рыбную ловлю и терпеливо выжидал удобного случая выполнить свое намерение, – снова попробовать возвратиться в цивилизацию.
За это время мне пришлось так сжиться с чернокожими людоедами, что я не без участия относился даже к их семейным отношениям и домашнему быту.
Особенно меня интересовали дети и женщины; я с большим удовольствием следил и наблюдал за этой черномазой детворой и их забавными играми и занятиями. Прежде всего, о них можно сказать, нисколько не преувеличивая, что они, как мальчики, так и девочки, научаются прежде плавать, чем ходить. Матери не проявляют по отношению к своим детям ни особой чувствительности, ни заботливости, а предоставляют им беспрепятственно барахтаться по целым суткам в воде и оставаться совершенно нагими. Уже с трехлетнего возраста мальчуганы забавляются главным образом метанием игрушечных копий друг в друга. Для этой цели употребляют длинные сухие камышинки, добываемые с болот.
В возрасте девяти или десяти лет они меняют свои тростинки на более тяжелые деревянные копья с твердым костяным острием. Для мальчиков такого возраста часто устраиваются всевозможные состязания, чтобы испытать их искусство и ловкость; наиболее обычной в таких случаях наградой искуснейшему является одобрение и похвала его родителей и вообще старших, зрелых мужей его племени.
Кроме метания копий друг в друга существует еще один способ испытания ловкости мальчиков в этом деле. С одной из сильных ветвей дерева спускается привешенное на веревке кольцо, сквозь которое мальчики должны, на расстоянии не менее 20 шагов, метнуть свои копья, не задев кольца. Все вожди и воины племени неизменно присутствуют на этих состязаниях, иногда отличившийся счастливец получает небольшую награду в виде поощрения, – что-нибудь вроде ножных браслетов или небольшой связки мелких раковин, нанизанных на человеческом волосе.
В возрасте приблизительно 16 лет мальчики причисляются к числу взрослых мужчин племени, но звание воина они получают лишь через два или три года по достижении совершеннолетия.
Церемония посвящения в воины весьма любопытна. Обыкновенно это бывает весной, когда цветет мимоза, и соседние племена стекаются сюда со всех сторон поесть орехов и попить их соку. Положим, около двадцати юношей готовятся выдержать испытание, без которого они не могут получить почетного звания воина. Их прежде всего удаляют в пустынное место, где нет даже поблизости ни селений, ни лагеря и где они не могут увидеть женщин или детей. Здесь в течение недели или десяти дней юноша подготовляет себя к испытанию, выдерживая страшный период поста и воздержания от пищи.
По окончании этого поста приступают к испытанию. Бедный юноша, подвергающийся испытанию, должен предстать перед одним из экзаменаторов, какими бывают обыкновенно вожди или вообще опытные воины, и придать своему лицу и всем мускулам вид совершенной неподвижности и полнейшего равнодушия. Тогда экзаменатор с большой силой и искусством вонзает в мясистые части бедер, рук и ног свое длинное боевое копье, повторяя это десятки раз, но стараясь не наносить серьезных ран.
Если во все время этого мучительного испытания юноша сохранит полнейшую неподвижность тела и лица, то испытание считается блистательно выдержанным им. Но малейшего содрогания губ или чуть слышного вздоха достаточно, чтобы лишить его права на звание воина и оставить до будущей весны. В тех редких случаях, когда подвергающийся испытанию почему-либо не может вытерпеть мучения, все с презрением отворачиваются от него и отсылают его жить с женщинами, что считается, по понятиям туземцев, величайшим оскорблением. Напротив, юноши, без малейшего признака боли выдержавшие удары копьем, подвергаются тотчас же следующему испытанию: их заставляют пробежать, не переводя дух, в известный промежуток времени две-три мили в определенном направлении, и затем, не медля ни минуты, схватить воткнутое там в землю игрушечное копье и бежать с ним обратно, все также не переводя духа, чтобы вернуться до назначенного срока. Пройдя с успехом тройное испытание: пост, раны и кросс, юноша получает наконец почетное звание храбрейшего воина на глазах своего восхищенного отца, вслед за тем счастливые родители тут же жалуют сыну молодую жену.
По окончании церемонии кровь, сочащуюся из ран молодого воина, останавливают при помощи паутины и липкой глины.
Что касается девочек, то их туземцы удостаивают обыкновенно самой жалкой доли внимания.
С нашей точки зрения, женщины туземных племен скорее безобразны, чем красивы: отличительными чертами их наружности является очень широкий, сплюснутый нос, чрезвычайно блестящие, далеко расставленные глаза, узкий, низкий лоб и мясистый подбородок. Конечно, есть и исключения, более приглядные на наш вкус. Но, несмотря на общую уродливость женщин, на торжественных корробореях, по случаю свадеб, мужчины всегда с большим воодушевлением воспевают красоту и добродетели невесты.
Каждая девушка, обладающая необычайно широким и сплюснутым носом, считается красавицей. Говоря о носах, я хочу упомянуть здесь о том, что туземные племена считали воина, обладающего большим носом и широко расставленными, открытыми ноздрями, за человека, одаренного необычайной твердостью характера и физической выносливостью.
Я говорил о девушках и женщинах и потому вернусь опять к этому вопросу; надо сказать, что эти чернокожие, если умрет женщина, даже не хоронят ее; исключение делают только для женщин, отличавшихся необычайной красотой. Обыкновенно умершую женщину оставляют на том месте, где она скончалась; никто не хочет даже прикоснуться к ней; все племя тотчас же снимается с места и переносит свой лагерь куда-нибудь подальше от этого, по их понятиям, нечистого, то есть проклятого, места. Впрочем, эти чернокожие вообще питают отвращение и суеверный страх к усопшим; так, они никогда не назовут по имени умершего человека, если даже им и случится когда-нибудь вспомнить о нем. Этот детский, суеверный страх перед усопшими до того силен, что они даже обрубают ноги покойнику, чтобы тот не мог ходить и пугать их в неурочные часы.
Туземные женщины – просто несчастные вьючные животные, презираемые всеми существа, никогда не видящие ласки или просто человеческого обхождения; но в раннем детстве они – равноправные товарищи в играх мальчиков; они и плавают, и борются, и упражняются в метании тростниковых копий наравне с ними, лет до десяти. После того они уже обязаны сопровождать своих матерей, когда те отправляются рыть съедобные корни, что те делают ежедневно, и получают короткую палку для рытья земли и плетенку для складывания добычи.
Кроме умения добывать коренья матери обучают подрастающих девочек также и стряпне, согласно туземным вкусам, и сооружению печей, то есть очагов для приготовления пищи, так как и это входит в обязанности жены.
Постройка шалашей и навесов также, по местным понятиям, – женское дело. Когда обед готов, то весьма любопытна самая манера приема пищи. Женщины, оповестив главу семьи о том, что все готово, тотчас же отходят в дальний угол. Тогда является хозяин и отбирает для себя самые лакомые кусочки, после чего садится на низенькое сиденье из древесной коры и принимается поедать отобранное.
Во все время, пока глава семьи, их господин и повелитель, ест, жены и дети стоят поодаль за спиною хозяина, ожидая своей порции пищи. А тот, утолив свой голод, встает и швыряет через плечо, как правило, одни только кости женам и детям, с жадностью ожидающим подачки. Случается иногда, что какой-нибудь отцовский любимчик, конечно, мальчик, а уж никак не девочка (в семьях, где много детей, родители, не задумываясь, съедают девочек, но мальчиков не едят никогда), осмелится подойти к отцу во время обеда и получает из рук его небольшой лакомый кусок.
Послеобеденное время отдыха воины, занимающиеся в мирное время охотой, посвящают выделыванию оружия, что является одним из любимейших и важнейших занятий в повседневной жизни каждого мужчины. Он не пожалеет срубить целое дерево, чтобы сделать из него одно древко копья; что же касается их щитов, то художественность и изящество украшающей его резьбы всецело соответствуют искусству и способностям его владельца. И чем больше лавров стяжает какой-нибудь воин, тем замысловатее становится резьба на его щите.
Говоря о различных особенностях взглядов, нравов и обычаев моих чернокожих друзей, я не могу не упомянуть об их удивительной способности распознавать следы: они могут безошибочно сказать вам, кому принадлежит данный след, одному ли из их единоплеменников или же чернокожему другого дружественного или враждебного им племени.
Надо сказать, что каждое племя владеет особой территорией, на которой кочует, как и сколько ему угодно. Границы каждой отдельной территории строго обозначены рядом больших деревьев, цепью холмов или гор, грядою скал или чем-либо тому подобным. Эти природные характерные черты данной местности в большинстве случаев сообщают свое название владеющему этой территорией племени. За грань своих владений ни один чернокожий никогда не переступает, кроме случаев дружественного посещения соседей или же в военное время, совершая нашествие. Браконьерство наказуется смертной казнью, и даже женщина, будучи застигнута за добычей пищи на чужой земле, тотчас же делается пленницей того племени, на чьей земле она была поймана за этим занятием.
Обладая удивительной способностью выслеживать человека по его следу, чернокожие никогда не дадут уйти безнаказанно ни одному браконьеру, даже и тогда, если тому удастся вернуться к своим, не будучи захваченным.
Туземцы до того прилежно изучают след каждого знакомого им или близкого человека, что с первого же взгляда могут сказать, кто тот человек, который переступил границу, – враг или друг, и если только окажется, что то был чужой человек, то немедленно снаряжается карательная экспедиция против его племени.
Способность открывать следы казалась мне положительно необыкновенной: я сам не раз был свидетелем, как мои чернокожие угадывали след человека на твердых скалах, где, конечно, не оставалось ни малейшего отпечатка ноги; но каждый перевернутый или сдвинутый с места сухой или вялый лист служил для них безошибочным указанием.
XV
Ямбе очень хотелось, чтобы я навсегда остался с ее единоплеменниками. Она рисовала мне блестящие картины моего будущего благополучия, если я приму близкое участие в делах туземцев, построила для меня, при помощи других женщин, настоящую, а не временную, прочную и просторную хижину, напоминавшую по своему внешнему виду пчелиный улей и имевшую добрых 20 футов в диаметре и не менее 10 футов в вышину. Добрая женщина не остановилась даже перед тем, чтобы соблазнять меня возможностью набрать целую сотню жен!
Но все было напрасно: все существо мое рвалось в цивилизованные страны. По целым часам я простаивал на берегу в надежде увидеть какой-нибудь корабль.
Прошло около девяти месяцев со времени моего невольного возвращения к берегам Кембриджского залива, – и жизнь среди моих чернокожих друзей показалась мне такой однообразной и томительной, что я почувствовал настоятельную необходимость переменить ее, хотя бы даже и на худший образ жизни, иначе я мог сойти с ума. Нравы и обычаи чернокожих, несмотря на все радушие последних ко мне, положительно опротивели мне, а жестокое обращение с женщинами неоднократно вызывало злобное чувство против моих «друзей». Я едва уже сдерживал себя.
Наконец, во избежание какой-нибудь катастрофы, я решил снова отправиться в морское путешествие. На этот раз у меня появился новый план: я намеревался обогнуть мыс Лондондерри и затем плыть к югу между роскошными островами, лежащими по направлению Адмиралтейского залива, который я успел еще раньше исследовать.
Ямба охотно согласилась сопутствовать мне, и однажды мы вместе с нею снова покинули ее родной берег. Верная жена моя везла сеть, битком набитую всяким добром и необходимыми припасами, я же захватил только лук и стрелы.
Когда мы вышли в море, погода стояла прекрасная; море было совершенно спокойно; ветер дул нам по пути. Чрез несколько дней плавания мы попали в узкий пролив между весьма возвышенным островом и материком, а оттуда вошли в еще более тесный проход, заканчивавшийся большой группой крутых и диких скал. Во многих местах они были украшены грубой, но поразительно яркой наскальной живописью, изображавшей большею частью человеческие фигуры. Вложил свою долю участия и я, нарисовав себя, свою супругу и верного Бруно.
Мы пристали к берегу и решили здесь остановиться. Судя по некоторым признакам, не подлежало сомнению, что это место нередко служило лагерем для туземцев: всюду виднелись следы костров, обглоданные кости и т. п. А изобилие крупных раков дало и нам возможность приятно провести здесь два дня, после чего мы опять тронулись в путь, продолжая держаться под прикрытием островов, вследствие малых размеров нашего судна, которому в открытом море, в случае непогоды, могла грозить серьезная опасность. Воды, в которых мы держались, изобиловали островами, частью скалистыми и бесплодными, частью поражавшими своей богатой растительностью. На многих мы приставали, причем нередко приходилось наталкиваться то на пустую флягу из-под водки, то на обломок мачты или на корзинку из ивовых прутьев, – явные признаки того, что здесь когда-то побывали цивилизованные люди или, быть может, вблизи этих берегов гибли суда.
По прошествии двух месяцев со времени нашего отъезда с берегов Кембриджского залива мы очутились в другом большом заливе, который, как я узнал впоследствии, назывался Королевским.
Приходилось во время этого путешествия сталкиваться нам и с туземцами, но так как большинству их племен я был уже знаком лично или понаслышке, то мы всюду встречали радушный прием.
Находясь случайно среди одного из этих племен, я вдруг услышал ошеломляющее известие: один из вождей сообщил мне в разговоре, что в другом стане, на расстоянии нескольких дней пути, один из вождей того племени имеет двух белых жен. Судя по его словам, женщины эти были захвачены в плен после довольно кровопролитной стычки с какими-то бледнолицыми мужчинами, прибывшими в эти края на «громадном катамаране»[1 - Австралийская лодка, имеющая для большой остойчивости бревно, прикрепленное на некотором расстоянии от борта.].
Выслушав эту странную новость, я решил непременно повидать этих несчастных. Шлюпка моя была удобно причалена в совершенно надежном месте, где ее не могло смыть приливом. Поручив ее охране туземцев, я, в сопровождении одной только Ямбы, отправился наземным путем разыскивать стан того племени, о котором говорилось выше. Земли этого племени, как мне сказали, лежали между рекой Леннард и Фитцрой, а сам пункт, к которому я направлялся, располагался в местности, известной под названием Дерби, близ Королевского залива.
Вначале дорога была не из приятных: местность была неприветливая, прорезанная во многих местах бесчисленными заливчиками и бухтами. Однако, по мере того как мы подвигались дальше, она постепенно изменяла свой характер, превращаясь в ровную, низменную, напоминавшую прекрасный парк долину, изобилующую пресной водой. На северо-западе виднелись гряды высоких скалистых гор. Здесь нам попадались прекраснейшие экземпляры бутылочных деревьев, причем некоторые из них были увешаны множеством крупных грушевидных плодов. Плод этот, известный туземцам под названием «паппа», представляет собой превосходную и превкусную пищу. Туземцы Дерби знали уже о моем намерении посетить их, о чем их успели уже известить при помощи дымных сигналов.
Лагерь, или стан, о котором мне рассказывал мой чернокожий приятель, сообщивший о двух белых женщинах, представлял собой несколько легких маленьких навесиков из сучьев и прутьев.
Я тотчас же предъявил свои рекомендации, то есть служившую мне пропуском, билетом и паспортом палку, с которой никогда не расставался во время своих странствований. Палку эту немедленно препроводили к главному вождю племени, который не замедлил вступить со мной в самые дружественные переговоры.
К несчастью, этот человек говорил на совершенно ином наречии, чем Ямба; но с помощью универсального языка пояснительных знаков и мимики я объяснил ему, что желал бы пробыть у него несколько суток, пользуясь его гостеприимством, на что он согласился с величайшей готовностью.
Теперь мне были уже достаточно знакомы нравы и обычаи этих народов, чтобы знать, что эти чернокожие не замедлят предложить мне, в числе других знаков внимания, несколько жен на все время моего пребывания у них; на этот обычай я и рассчитывал, размышляя о бедных женщинах. Признаюсь, я сгорал от нетерпения услышать поскорее печальную повесть и поглядеть на этих белых женщин; однако, строго соблюдая этикет, провел весь день в обществе вождя этого племени и ни одним словом не обмолвился о том, что именно привело меня сюда: всякий мужчина, высказавший каким бы то ни было образом склонность к женскому обществу, мгновенно терял всякое уважение в глазах туземцев.
К вечеру того дня, как весть о моем пребывании среди этого племени распространилась повсюду, а неслыханные, баснословные рассказы обо мне, усердно распространяемые Ямбой, возбудили всеобщее любопытство в черных дикарях, состоялся большой корроборей в мою честь, длившийся почти всю ночь.
И вот, когда я сидел перед огромным костром и вместе с остальными вождями и воинами пел их песни, принимая самое деятельное участие во взаимных чествованиях, Ямба крадучись подползла ко мне и шепнула на ухо, что она разыскала тех двух белых женщин и сама видела их.
Я никогда не забуду, как при этом известии весь задрожал при одной мысли о свидании с женщинами одной со мной расы. Ямба прибавила между тем, что они обе молоды и говорят «моим» языком; что несчастные пленницы находятся в ужаснейшем положении, страдая от голода и нечистоты. Согласно местному обычаю, девушки эти были неотъемлемой собственностью вождя. Он сидел неподалеку от меня, у самого костра, и когда я взглянул на него, то не мог не сознаться, что это одно из свирепейших и омерзительнейших лиц, какие мне только случалось встречать даже среди австралийских чернокожих дикарей. Рост его превышал 6 футов; худощавый и мускулистый, он напоминал скорее малайца, чем австралийца. Череп его, сильно сдавленный с боков, на затылке принимал почти коническую форму, а нижняя часть лица и рот были выдвинуты вперед, как у аллигатора.
Невольная дрожь пробежала у меня по всем членам при мысли, что две молодые и, вероятно, изнеженные девушки находятся в когтях такого чудовища. С минуту мне казалось даже, что все это сон или какой-то фантастический вымысел, создавшийся в моем воображении под впечатлением когда-то читанной мною в детстве страшной сказки. Многие подробности о судьбе этих несчастных девушек я должен обойти молчанием по разным причинам, но если бы кто-нибудь из ближайших родственников этих несчастных пожелал иметь более подробные сведения, то я, конечно, не отказался бы сообщить им обо всем, что мне известно.
Первым моим побуждением было вскочить и бежать к пленницам, чтобы утешить, сказать им, что они могут всецело рассчитывать на мое заступничество. Но поступить таким образом было бы крайне неблагоразумно: внезапное удаление мое из круга чествовавших меня чернокожих тотчас же возбудило бы всеобщее подозрение. Единственное, что можно было сделать, это послать несчастным жертвам записку или каким-либо другим путем известить их о присутствии здесь друга и защитника.
Подумав немного, я попросил Ямбу принести мне большой, мясистый лист водяной лилии и затем одной из ее костяных иголок стал делать наколы на листе и таким способом написал печатными буквами по-английски: «Друг близко; не бойтесь ничего». Сделав это, я вручил это своеобразное письмо Ямбе, поручив ей передать его девушкам и сказать им, чтобы они прочли то, что здесь написано, держа лист против огня. Затем я вернулся и занял свое прежнее место в корроборее, продолжая делать вид, что принимаю живейшее участие в их беседе, речах и песнях и других установленных увеселениях, решившись тем не менее действовать прямо и смело. Надо сказать, что отнять теперь этих девушек у их законного, по местным понятиям, владельца, человека вспыльчивого темперамента, было не так-то легко, потому что и сам он, надо полагать, взял их с боя, отбив у кого-нибудь из своих собратьев.