Монструм
Но не все уходившие из Тарика путешественники, а только те, кто сумел выбраться из пустыни, - таких везунчиков за всю историю Пустоши набралось лишь пара десятков, - смогли перекроить сказание на свой лад и разнести по родным краям. На севере Антала оно прижилось как страшная детская сказка; на юге переросло в легенду о живущих в восточных горах могущественных существах. В одних местах обитателей гор знавали как Чёрных Всадников, лишавших непослушных детей отцов и матерей, а в других - как Горных Бестий, насылавших на материк болезни и неурожай. На северо-западных заснеженных островах вовсе уверовали, что в древности мира Пепельную Пустошь населяли пустынные гули, кои после десятков нестерпимо знойных веков перебрались в горы, где и сгинули среди острых клыков природы. Эти сказки прочно вгрызлись в память и культуру народов, и по сей день кочуют эхом в тысячах домов - от родителей к детям, от бабушек и дедушек к внукам, от сказителей, поэтов и певцов к слушателям и читателям. Но одного не подозревали ныне живущие: в эти вымыслы затесалась крупица правды. Принадлежала она тем, кто не был ни гулями, ни бестиями, а обычными людьми с непростыми судьбами. Служителям ордена Гиарата.
Густав ещё в детстве вдоволь наслушался сказок о вымерших нелюдях, однако те всегда оставляли его равнодушным, тогда как предания о прошлом Тарика будили любопытство. На самом деле мало кто из коренных тариканцев до конца понимал, в каком месте жил. Среди историй стариков Густав находил слишком много расхождений, поэтому каждый поселенец был волен сам решать, что из услышанного было правдой, а что - вымыслом.
У бывшего сына Гиарата был собственный взгляд на причины возведения Тарика, и появился он благодаря манускриптам из гиаратовской библиотеки, оставленным жившими в разное время бытописателями. Широкоплечий предполагал, что некоторые из них подолгу оставались в поселении либо часто в нём бывали, а кто-то и вовсе мог оказаться служителем-предком.
Сопоставив хронологию описанных в манускриптах событий, Густав восстановил самую приближённую к правде историю Тарика. Что-то из этого члены пустынного племени и сами перенимали от отцов к детям, вот только собрать воедино осколки прошлого никто из них не был способен. Но если бы хоть кто-то из тариканцев попросил Густава рассказать о прошлом их дома, то услышал бы познавательную, пусть и слегка приукрашенную повесть.
572 года назад, когда Пепельная Пустошь, как и сегодня, была суровейшим местом Антала, государи материка во время Второй Межматериковой войны на одном из советов порешили спроваживать отъявленных преступников и беспринципных изменников в пески, дабы там они принимали смерть от жары, жажды и голода. Правители не жалели на это казны, крупную долю народного богатства отдавая на поддержание непрерывных караулов, убивавших всех, кто решался вырваться из знойного плена. Гонения быстро принесли плоды - изгнанники стремительно «сгорали» в борьбе за жизнь под раскалёнными лучами солнца. Но со временем, такая политика сняла маски с истинных лиц влиятельных господ.
Через два года кровопролития вместе с человеческой нечистью в обитель изгнания начали попадать достойные люди. У неугодных богачей забирали власть и деньги, излишне говорливых любимцев толпы очерняли, а слабых духом простолюдинов, несогласных с волей тиранов, выгоняли на погибель ради пресловутой забавы. Много невинных тогда съела мертвенная земля, но выжившие не сдались.
Густав не смог доподлинно узнать, чем в первые годы питались несчастные - вероятно, вываренной в моче вартой, тараканами или вшами, потому что большего в Пустоши было не снискать, если, конечно, не считать… человечины. С водой доля была не краше. По сей день единственным источником пресной воды в пустыне оставалась гора Ганимер - высочайший хребет Ардегантов, чьё остриё уходило далеко за облака, туда, где солнце уступало в силе морозу. В манускрипте, который показался широкоплечему пожелтевшим не от десятков лет, а от веков, он отыскал такие слова:
«Поросшая на Ганимера острие глыба льдяная во дни таяла под яростью ярила, в нощи же высотная стужа укрывала её слоями снега и в лёд сковывала. В кругоплясе сём извечном зиждилось равновесие естества и сила родника питья.»
Густав не имел понятия, насколько правдивы были слова про вечное таяние и леденение, но в пользе ледника, который по сей день виднелся на вершине Ганимера, не сомневался. Если бы не лёд, то никто не смог бы и пары ночей протянуть на мертвенной земле.
С горы брал начало исток Ардении - такое название Густав видел на картах Брезана. Согласно им, два тысячелетия назад река тянулась от Ганимера и пересекала Пепельную Пустошь с востока на север, где впадала в Тафилу. Теперь же всё, что осталось от вод Ардении - памятник из пересохшего, занесённого прахом русла. Единственный в гиблом крае след вода оставляла лишь на каменной плоти Ганимера, стекая в скальные карманы худыми, точно волосок, ручейками. Такие источники встречались только на протяжении двух вёрст у западного подножия. Воды в них набиралось мало, да и те жалкие лужи неустанно высушивал раскалённый камень. Оттого никто из бытописателей не дивился тому, что в этих пределах часто обнаруживали останки разорванных на куски бедолаг, кои пали в бою за право испить живительной влаги.
Жестокий край не щадил никого, однако сильнейшие выстояли. Приспособившиеся начали объединяться в мирные кочевья либо каннибальские орды. Одну из нелюдоедских групп возглавил воевода «предатель», посмевший не исполнить «неоправданно жестокий указ командования» - ветеран Второй Межматериковой по имени Тарикан. Ему удалось сплотить несколько племён под своей рукой, но важнее оказалось то, что опытный полководец заручился поддержкой горных обитателей - верных Ардегантам детей Гиарата, кои и сами чаяли извести бродячих по округе пожирателей человечины. Служители заключили союз с людьми Тарика и вместе разбили костяки одичалых сборищ Пепельной Пустоши.
Основание Тарика, по подсчётам Густава, произошло 569 лет назад, и нарекли его в честь воеводы и негласного старосты общины Тарикана. Первые восемь хижин, ставших колыбелью поселения, выросли из праха благодаря помощи служителей. Они снабдили людей не только хворостом, но и огнестойкими материалами, коими изобиловала обитель чудищеведов. Грубые плетёные жилища соорудили в половине дня пути от источников ганимерской воды, но так, чтобы они стояли ближе к жуткому гроту. Секрет этого прохода ревностно оберегали сыны Гиарата: сквозной лабиринт прорезал горную твердь насквозь, ведя к твердыне ордена монстрологов. Выстроить жилища на открытой местности воеводу заставил суровый боевой опыт. Тарикан сознавал: притиснись они плотно к подножиям гор, и каннибалы подступят незаметно под покровом ночи, растворяясь среди скальных обломков, тогда как хорошо просматриваемая равнина позволяла поселенцам обнаружить врага ещё издалека. Подспорьем в обороне Тарика стали служители, которые часто обитали у входа в грот. В случае опасности они могли быстро прийти на выручку - как случалось и в былые времена, когда орден временно обеспечивал поселенцев пресной водой, провиантом и лекарским искусством. Северо-восточные склоны Ганимера тоже источали пресные жилы, питавшие чудищеведов со стороны Гиарата, но оставались труднодоступными и небогатыми, уступая даже тем скудным потокам, что текли со стороны тариканцев. Пропитание же служители добывали с трудом, довольствуясь лишь овощами, которые они из года в год кропотливо взращивали из семян прошлых урожаев.
Союз с монстрологами, бесспорно, уберёг тариканцев от угасания и позволил общине дотянуть до эпохи Густава, однако этого бы не случилось без ещё одной добродетели - осторожности. Чужаков здесь издревле встречали с недоверием, ведь угроза сгинуть в утробе себе подобного оставалась обыденностью, но благодаря строгим правилам негласный староста вытравил эту скверну прочь из хлипких стен.
Через три года, когда поселение разрослось до трёх десятков хижин, к ним пристроили крохотный погост, сердцем которого стал массивный вытянутый валун. Если бытописатели не лгали, то под ним обрёл вечный покой доблестный защитник угнетённых - сам Тарикан. Потомки по сей день чтили это безмолвное надгробие: навещая усопших близких, они неизменно прикладывали ладонь к шершавому камню в знак благодарности основателю. В день его погребения служители, разделяя скорбь общины, преподнесли тариканцам два подношения. Первым стала бронзовая свинья в полную величину - дань уважения родине воеводы, где это животное почиталось священным залогом изобилия, процветания и счастья. Другим даром оказался массивный дубовый рог, олицетворявший грозный клич ушедшего лидера. Именно в него тариканцы трубили, призывая служителей на выручку общине. Как показала история, «голосом Тарикана» народ Пустоши поначалу пользовался часто, пока каннибальские племена наконец не начали редеть.
После смерти негласного старосты союз тариканцев со служителями перерос в дружбу, которая крепла с каждым днём. Поселенцы часто сопровождали чудищеведов в вылазках за водой к чуть более наполненным западным скальным карманам или к самому пределу Пустоши, где у караульных, и без того подкупленных золотом, выторговывали провизию и материалы. В большинстве своём эти походы завершались благополучно, но порой не возвращался никто. Кордоны на границе мертвенной земли нередко сменялись навсегда, и очередной незнакомый страж мог заломить цену в несколько раз выше прежней или пойти на вероломство, дабы вырезать и ограбить отряд изгнанников прямо у заставы. Но иного выхода у жителей Пустоши не было, ради выживания им пришлось смириться с этой опасностью, однако, если сделка выгорала, служители неизменно и щедро делились с тариканцами добытым.
Дабы избавить общину от частой нужды в этих смертоносных вылазках, сыны Гиарата обучили тариканцев пусть и жалкому, но приносящему хоть какие-то плоды земледелию. На возведение теневых навесов ушли месяцы, ведь раздобыть плотную притенку и доставить плодородную почву из благодатных земель Дун-Эдана - да в количестве, способном прокормить приток голодных ртов - оказалось делом сложным и разорительным. Густав до сих пор не мог уразуметь, что когда-то у служителей имелось золото. Не идалы или бронза, а истинное, ценимое человечеством золото, которым предки расплачивались несколько веков кряду, пока драгоценный металл внезапно не исчез со страниц манускриптов, написанных около 170 лет назад.
Помимо прочего, служители достали из запустынья обозы с пустыми бочками и выносливых скакунов, выведенных специально для засушливых земель - верный старичок Вирка принадлежал к той же редкой породе. С их помощью удалось организовать непрерывный подвоз свежей воды от Ганимера. Прежде-то её приходилось таскать в деревянных вёдрах на коромыслах до самого Тарика, и часть набранного служители были вынуждены переправлять через грот. Но труд того стоил, ведь с тех пор жители Пустоши выстрадали по-настоящему свежую воду для питья, полива и скудного быта.
Жизнь медленно укоренялась вопреки нечеловеческим условиям, всё крепче связывая тариканцев с хозяевами горной твердыни. Единственной тайной, которую монстрологи нерушимо оберегали от союзников, оставалось знание пути к их собственному логову.
Поселенцы и по сей день не знали, где именно обитают служители, как выглядит их твердыня и чем они там вообще занимаются. Густав сознавал: это знание не принесло бы изгнанникам никакой пользы. Но решись они отыскать дорогу к Гиарату, поиски оказались бы для них губительными. Чтобы добраться до твердыни, даже опытному проводнику пришлось бы почти целый день пробираться сквозь нескончаемый гул удушливого ветра, густую темноту и петляющие лабиринты горных изломов, искусно вырубленных в прошлую эпоху мастерами-эваримами. В тех пещерах за века сгинуло множество людей, в том числе и тариканцев, ослеплённых жаждой чужих секретов. Густав мог сходу вспомнить с десяток смертных изломов в тех скалах, ведь когда он хотел побыть наедине со своими мыслями, то нередко блуждал по норам грота. В этих мрачных странствиях он не раз натыкался на истлевшие, а в паре случаев - совсем свежие останки жертв лабиринта и людского любопытства.
Несмотря на ревностно оберегаемую тайну и сопутствующие жертвы, дружбу между тариканцами и служителями, казалось, ничто уже не могло сокрушить. В хрониках того времени упоминался даже случай, когда один из сынов Гиарата взял в жёны тариканку и навсегда увёл избранницу в горы. Что из этого вышло, Густаву выяснить так и не удалось. С тех же пор в Тарике начали нести постоянный дозор силами одного или двух чудищеведов.
Иллион рассказывал, что, скрупулёзно изучив обрывочные упоминания имён в древних свитках, он насчитал около семидесяти живших в ту пору предков-служителей. Однако с веками их орден неуклонно угасал. Посты на окраине поселения прекратились примерно полтора столетия назад, когда число сынов Гиарата сократилось до дюжины. Впрочем, необходимость в них отпала не столько из-за безлюдья в горах. Общину спасло внезапное затишье со стороны людоедов - те объявлялись не чаще раза в несколько месяцев. Нельзя было сказать, будто жизнь союза от этого сделалась проще, быт по-прежнему оставался непомерно тяжким. Существенное же облегчение пришло 116 лет назад, когда служители и тариканцы, совершавшие вылазки к пределу Пустоши, обнаружили, что караулы за её внешней границей таинственным образом исчезли.
Никто не понимал, почему это произошло, но догадки звучали самые разные: окончание послевоенного передела спорных территорий, обеднение господ, предательство пограничного начальства или убеждённость властей в полном вымирании пустынных жителей. Словом, в ход шло всё, что рождал поражённый удивительным событием разум тариканцев и служителей. Союз разглядел в этом возможность для построения нового бытия Пустоши, однако внешняя граница похоронила их надежды на корню. Обыватели запустынья до судорог боялись изгнанников, а потому первых же иссушенных выходцев из мертвенной земли закидывали камнями, кололи вилами, забивали до смерти или хватали и казнили прямо на рубеже пепельного пустыря - в назидание остальным отверженным.
Когда вести о расправах добрались до Тарика, поселенцев сковал страх. Они больше не смели приближаться к границе, но сыны Гиарата не опускали рук. Чудищеведы положили около полугода на поиски и построение связи с теми, кто мог бы обеспечивать жителей пустыни благами внешнего мира, и нашли таких в Торговой Бухте. Первая вылазка к её причалам за товарами состоялась 113 лет назад. В ней выходцам из ардегантских гор удалось узнать, что на материке не нашлось ни единого месторождения меди, поэтому бронза заменила служителям золото, хоть и ценился сплав ощутимо дешевле благородного червонного металла. Впрочем, это не помешало монстрологам выгодно разменять тяжеловесный сплав на кучу идалов и закупиться необходимым впрок.
Год спустя грянуло грандиозное, по меркам мертвенной земли, событие, прозванное в хрониках «началом Катаругового переворота». Тогда Пепельная Пустошь впервые приняла животных из другой, не столь жаркой забугорной пустыни - чудных катаругов. Стадо в тридцать голов служители выкупили у скотовода на окраине Торговой Бухты, и заплатить за них пришлось неприлично много, ведь любая торговля с пустынным отребьем каралась по всей строгости закона сопредельных с пустыней земель.
Катаруги шокировали своим видом коренных жителей пустыни. Им и до этого не приходилось видеть живую скотину, а теперь перед ними копошились игривые, несуразные существа, к коим Густав - вопреки своему «насрать» - питал привязанность, бережно скрывая её от чужих глаз. Благодаря принесённым путешественниками книгам, ныне погребённым под неподъёмными завалами второго корпуса гиаратовской библиотеки, широкоплечий исследователь знал: этих созданий вывели около двух веков назад путём скрещивания курдючных овец Антала с самыми разными, но похожими на овец, обитателями песчаных и снежных пустынь. Тваресшивательная затея - Густаву не нравилось слово «селекция» - явила на свет причудливых зверят, коих нарекли катаругами.
В большинстве своём они достигали метра в холке и полутора в длину, нося на шести лапах от шестидесяти до ста двадцати килограммов живого веса. Их шерсть мало чем напоминала овечью: грубое руно росло неохотно, зато плотный, жёсткий подшёрсток оберегал зверей от паразитов. В ходе «мутагенных процессов» у нового вида отросла третья пара конечностей, а жир сполз с курдюка и стал пухнуть, вне зависимости от пола, по всему брюху. Эта причуда позволила им сохранять в туловище большие запасы воды и обходиться без водопоя до десяти месяцев. Морды катаругов тоже претерпели искажения: вместо вытянутых носов прародителей они обрели приплюснутые, тупые рыла. Ровные зубы выдавали в них травоядных, и, к удаче тариканцев, неприхотливые твари охотно пожирали колючие кусты варты.
Кожа катаругов отличалась невероятной прочностью, оттого ценилась бронниками и кожевниками. При малых затратах мастера получали крепкую шкуру и жёсткую шерсть, пригодные не только для военного дела, но и для шитья одежды или предметов обихода. Эти качества скотины существенно обогатили скудный быт изгнанников и служителей Гиарата. Однако самой поразительной чертой катаругов оставались уши: они отрастали столь длинными, что кончики едва не волочились по земле. Их ширина вкупе с плотностью кожи позволяла животным защищать себя и потомство даже от по-особенному остро клыкастых или когтистых хищников, оберегать новорождённых детёнышей от перегрева на солнце и превращать брачные пляски в размашистые, причудливые ритуалы.
Катаруги вышли воистину незаменимыми созданиями, но, как часто бывало в тваресшивательной науке, не обошлось без изъянов. Их мясо считалось съедобным, но люди с внешних земель предпочитали его не вкушать. Тому виной было ядовитое молоко, которым самки вскармливали детёнышей, наделяяих кровь губительными свойствами. Если тушу забитого катаруга неправильно обескровливали, трупный яд убивал едока за две-три ночи. Знахарства против такого отравления жители Пустоши не знали, но, к своему благу, продавший стадо скотовод за весомый кусок бронзы обучил сынов Гиарата тонкостям забоя, слива крови и разделки, да так, что не оставалось ни единого риска для жизни голодных человеческих ртов. И всё же из-за въевшегося секрета материнского молока мясо и жир катаругов навсегда сохраняли грязный коричневый оттенок и тошнотворную горечь, к которой людям Пустоши со временем пришлось притерпеться.
Думы Густава оборвались внезапным предчувствием беды. Оно заставило возницу украдкой покоситься на Дави, который вновь принялся озираться по сторонам.
«Да что ж ты никак не уймёшься?»
Широкоплечему пришлось отложить трапезу, и тут способ отвлечь спутника подвернулся сам собой. Кибитка как раз пошла в первый холм, и Густав намеренно сбавил ход Вирки. Привстав, он прикрыл глаза ладонью, делая вид, будто напряжённо всматривается вдаль. Старший дезертир прекрасно знал, что за этой возвышенностью не скрывается ничего, кроме следующего пепельного холма.
- Деревьев пока не видать, - нарочито хмуро проворчал возница. - Слышь, не верти башкой, а то всё самое интересное проглядишь.
- Да я не верчу. Просто смотрю.
- Да? И на что же ты там уставился?
- Сам не знаю. Но мне как-то не по себе.
- Чавой это?
- Сказал же: не зна-ю. Забудь... Нервы, наверное, шалят.
- Ну это бывает. Все боятся перемен, бра-тец. Ты лучше возьми себя в руки. Скоро кое-что увидишь.
Поёрзав на жёсткой доске, Дави уселся спокойно и уставился вперёд. Старший дезертир, ясно понимая, какое именно нервозное чувство имел в виду сосед, прихлопнул впившегося в лоб комара и вернулся к прерванной трапезе. Но едва он принялся жевать, как мысленный водоворот вновь утянул широкоплечего в закоулки прошлого - на сей раз горестные.
Густава отбросило на двадцать лет назад. Тогда жизнерадостному мальчишке только исполнилось тринадцать, и он с замиранием сердца ждал даров - хотя в нищем Тарике пределом мечтаний считалась редкая лакомая еда да простая одёжка без заплаток. Юного сына Анны в тот день чествовали всем селением, и даже сама судьба не осталась безучастной, подкинув ему неожиданный дар - рок осиротевшего.
Своего отца Густав не знал вовсе. Матушка Анна лишь однажды процедила о нём сквозь зубы несколько скупых слов: «Он тебя заделал и пропал, вот и весь папа». Мальчик никогда не тосковал по чужому человеку. В детстве Густаву было безразлично, а позже стало откровенно «насрать» на отсутствие в жизни одного из родителей, ведь ему с лихвой хватало материнской заботы. Анна окружала сына такой искренней, оберегающей нежностью, что ни один ребёнок в хижинах Тарика не чувствовал себя настолько счастливым.
Община чтила Анну, но с особым почтением к ней относился Иогастос, тогдашний верховный смотритель Гиарата - он почил своей смертью пять лет назад, когда Густаву исполнилось двадцать восемь. Женщина преданно трудилась вторым пастухом, в благодарность за что Иогастос щедро одарил её целым десятком голов шестилапого скота. В Тарике владение своим стадом было сродни обладанию небольшим состоянием.
Однако не одно лишь обладание катаругами сделало добродушную Анну столь почитаемой в поселении. Подспорьем тому стали редкие задатки предприимчивого купца и даровитой травницы. Природные дары помогли Анне сотворить из единственного кустарника Пепельной Пустоши дивный товар, позволивший матери-одиночке жить благополучнее любого изгнанника.
Из луба варты Анна высушивала флѐту - специю, способную приглушать даже въедливую, вяжущую рот горечь. Из кустовой же заболони и жира катаругов травница варила целебную мазь от ожогов, которой её сын будет кичиться и вонять перед Дави много лет спустя.
Купеческие задатки Анны проявились в странствующем быту, когда пастушка сменяла Мекхена на выгуле катаругов. Вид далёкого запустынья не давал ей покоя: караулы давно исчезли, и женщина видела в этом призрачный шанс сделать существование тариканцев хоть сколь-нибудь уютнее. Целый год она истощала Иогастоса уговорами, моля помочь ей добраться до ближайшей деревни, дабы попробовать проложить новый торговый путь, ведь в Бухте изгнанники могли лишь тайно выменивать необходимое для выживания, но никак не продавать свои товары. В конце концов главный смотритель уступил натиску и пожертвовал десятью с лишним килограммами бронзы на подкуп стражников и частые поездки Анны на запад, к Турресу - деревне, о которой тариканцы издавна знали из рассказов приходивших из-за границы странников.
Но выкуп подступов к Турресу стал лишь началом. Анна до дрожи в ладонях опасалась жестокой расправы, полагая, что её могут казнить за любое неосторожное слово. Некоторых тариканцев, со слов деревенских, в прошлом лишали жизни вместе с теми, кто соглашался хотя бы заговорить с изгнанниками. Но, к счастью, это было так давно, что воинственный настрой сменился не столь опасным ворчанием, в чём женщина вновь разглядела возможность сделать жизнь Тарика лучше. Ей пришлось потратить полтора месяца на поиски выхода к понимавшим ценность бронзы старшим стражникам, чтобы заключить с ними уговор - она им часть прибыли, а они ей разрешение торговать на окраине рынка в крестьянском платье. Когда торговый путь был налажен, Анна одна, без защиты и поддержки - если, конечно, не считать любивших лишние деньги деревенских стражников - собрала волю в кулак и, рискуя всем малым, что у неё было, отправилась на турресский рынок в заранее купленной у местной пряхи одежде.
На радость Анне, она не просто уцелела, но и взяла выгоду. Её специя настолько полюбилась люду, что торговке, якобы прибывшей с дальних восточных земель, выдали именную грамоту, но только как бродячему купцу. Она наделяла женщину правом сбывать товар на рынке четыре раза в месяц и обязывала отдавать десятую часть в качестве пошлины правящему в плодородных южных землях графу Финниари. Налоги не шибко тревожили Анну: в конечном счёте у неё начали водиться идалы, которые можно было тратить на всё, чего душа просила. Однако в жадности или скупости её никто из тариканцев упрекнуть не смел. Одежду, необычные яства, лекарства - всё, в чём нуждался, чего желал или чего был лишён её родной народ, она покупала при первом же случае. Вскоре ей пришлось дважды в месяц брать в помощь кибитку служителей и Густава - настолько много мешков флеты торговка увозила из дома и столько купленного добра доставляла в Тарик.
В каждую поездку мальчик настойчиво просил мать взять его с собой, но кому-то нужно было следить и ухаживать за скотом, и эта порука ложилась на плечи верного сына. Густав, к удивлению Мекхена, оказался умелым скотоводом. Поначалу малец побаивался питомцев, но вскоре ни один его весёлый денёк не обходился без ушастых созданий, а уж сколько раз он ради забавы шлёпал их по жирному пузу, было вовсе не сосчитать. В то время Густав чувствовал себя счастливейшим ребёнком Пустоши, и это ощущение было неразделимо с казавшейся ему вечной возможностью помогать по хозяйству любимой матушке.