Монструм

***

В первые два дня Иллион сполна осязал телом, каким изнурительным бывает обратный путь. Тяжесть небесного мальчика и мешка с каждым шагом отнимали у него драгоценные силы и заставляли кожу исходить липким по̀том, а плечи и ступни - гореть огнём. Ноша вынуждала делать остановки всё чаще, но целеустремлённость не позволяла монстрологу отдыхать подолгу, и он раз за разом пересиливал немощь и стоически шёл вперёд.

За это время чудищевед ни словом не перекинулся с Вермилом, хотя житель разума настойчиво пытался завести разговор. Вместо бесед путник глушил телесную боль мыслями. Что теперь станет с миром после свершившегося знамения Ксерната и появления пришельцев извне? Какое место в новом миропорядке отведено ему и подкидышу бури? Впервые в жизни Иллион по-новому взглянул на сбывшуюся мечту, ведь она впустила в душу некогда уверенного в себе сына Гиарата самый сильный людской страх - страх перед неизвестностью.

Когда Пустошь накрыли сумерки первого дня, измождённые ноги окончательно отказывались двигаться дальше. Служитель бережно устроил мальчика на сером покрове, сбросил стоптанные сандалии и принялся массировать ноющие ступни и отёкшие плечи. Когда пришло облегчение, путник повалился на спину, даже не удосужившись подложить под затылок сложенную рубаху. Его точила злость оттого, что удалось одолеть куда меньший отрезок пути, нежели планировалось, но этот внутренний жар быстро остудил прохладный, совершенно незнакомый для здешних выжженных мест ветерок. Иллион только сейчас сообразил, что и дневное солнце сегодня вело себя причудливо: небесное око по-прежнему укрывало пустыню знойным одеялом, но уже не таким плотным, как до небесного катаклизма. Ветер вдруг встрепенулся, играючи швырнув в лицо уставшего пригоршню пепла, но Иллион даже не поморщился - усталость уже передала его во власть сна.

К исходу второго дня Вермил окончательно потерял терпение, созерцая муки собрата по телу:

- Илл, утихомирь ноги! Иначе буду орать в уши, пока не остановишься. Ты же нас к смерти приведёшь. Посмотри… ну подними же глаза. Видишь? Мы не дойдём.

Монстролог вынужден был признать правоту этого ворчания: до Тарика за эту ночь ему не дотянуть. До поселения оставалось добрых сорок тысяч шагов, но живот уже сводило от голода, а колени дрожали, грозя в любой миг подкоситься. Изнурённое тело всё чаще отказывалось подчиняться воле хозяина, а потому чудищевед уступил призыву Вермила и заставил себя встать на ночлег.

Служитель бережно уложил мальчика на пепельную твердь. Пока пришелец мирно дышал, Иллион опустился на остывающий песок рядом с ним и жадно испил воды из запасов. Ощутив облегчение, он достал из сумы жало мантикоры. Монстролог всматривался в шип столь долго и отрешённо, что это заставило Вермила вмешаться:

- Я же чувствую, как тебя что-то изводит. Поделишься?

- Может, пророчество было про меня? - тихо отозвался гиаратовский сын. - О нас троих… обо мне, Гусе и Дави?

- Ты про служителей, которые должны вернуться?

- Да. Я пытаюсь понять, что именно имели в виду предки под этим возвращением. Вернуться - это значит, что людям опять станет нужен орден Гиарата? Или я, держа в руках это жало, и есть тот самый служитель, который обязан был вернуться? А если пророчество нужно исполнить, то что теперь требуется от меня? Как я могу помочь свершиться тому, чего сам до конца не понимаю?

- Илл, мы уже говорили об этом тыщу раз, и я всё ещё не поменял мнения. Если есть пророчество, то оно и без твоей суеты исполнится. Мы слишком мелкие, чтобы судьбу мира тащить на хребте, уж не говорю про то, чтобы править предречёнными событиями. Ты допусти возможность, что вдруг в этом и кроется суть? Может, тебе нужно идти напролом сквозь неизвестность. На твоём месте я бы пошёл.

- Но ты не можешь пойти. В этом и различие между нами.

- И что? Ты вот можешь, но не идёшь, потому как вечно ищешь сложные ответы на простые вопросы. Знаешь, меня дико бесит твоя слепая вера в то, что кто-то когда-то за тебя всю твою судьбу расписал. Это как узнать точный срок своей нескорой кончины - тебе ещё жить да жить, а вкуса в жизни-то уже нет… и не будет.

- Может, эта жажда докопаться до сути и есть мой единственный «вкус в жизни».

- Может и так… Но не забывай: когда получаешь желаемое, через время нередко начинаешь задумываться - а стоило ли оно того? Действительно ли ты хотел именно этого? Ты мечтал получить пост главного служителя, и получил его. Но что за этим последовало? Человек, который спас тебя от бухтовской петли, мучительно умер аккурат после того, как исполнил твою мечту. Илл, понимаешь, о чём я?

Иллион промолчал, окончательно уйдя в себя. Он не сомневался, что небесная буря и падение пришельцев – это как раз то самое знамение, которое предрекалось в стихотворных строках обрывочного Ксерната. Его полный текст, сгинувший в веках, было уже никак не вернуть. Как говаривал Иогастос, и сам знавший подробности о первозданном своде лишь со слов давно почивших наставников, когда-то пророчество представляло собой единичное тридцатистраничное руководство. Но после того, как оно обратилось в пепел при пожаре, предки-служители наспех восстановили по памяти жалкие крохи и размножили их в виде карманной книженции. Иллион рассудил, вспоминая свой двухстраничный Ксернат, что его предшественники не шибко-то и утруждались в изучении книги, которая, вообще-то, определяла весь смысл их орденского долга.

А ведь на самом деле Иллион мог бы и сам дополнить нынешнее руководство, вот только основа для этого была спорная. Иогастос часто упоминал, что продолжение пророчества поколениями передавалось из уст в уста, но никто так и не отважился восстановить его, включая и самого покойного смотрителя. Тот всегда отшучивался, мол, «всем просто было лень корпеть над рифмами, а из меня поэт - как из катаруга певчая птица». Иллион принимал это шутливое замечание как сложившуюся традицию, хотя прекрасно понимал, почему никто не расширил текст. Сомнения в достоверности рассказов и нежелание большинства прежних сынов твердыни учиться читать и писать - вот что, по мнению сегодняшнего служителя, стало главным препятствием на пути к возрождению пророчества.

Устные куски Ксерната Иллион всегда слушал со скрытым недоверием, уж больно надуманными и диковинными они казались, особенно из-за чуждых уху терминов.

«После катаклизма Гиарат воскреснет и вернёт служителей из затяжного сна. Они восстанут на защиту Дэл-Илана и сойдутся в битве с теми, кого немыслимо представить даже в самых смелых фантазиях или увидеть в жутчайших ночных кошмарах. Им будут противостоять те, кто вечно обитал за Чёрной Вуалью - фантасмагоричные отпрыски, зачатые из семени сотрясающего космос Отца и рождённые из чрева нечистой силы»

Истинного смысла слов «фантасмагоричные», «космос» и «Чёрная Вуаль» Иллион не ведал, как не ведал его и Иогастос. Их беседы обычно крутились вокруг фразы о том, что «Гиарат воскреснет и вернёт служителей из затяжного сна». Монстролог до сих пор не мог определиться с тем, что могло значить это пророчество. Служители спят? Спят в горах или где ещё? Или эти спящие - он сам и его побратимы: Густав и Дави? А может, служителей должна принести буря? Вдруг этот бледный ребёнок катаклизма и есть один из них? Но если истинные сыны ордена где-то спят в ожидании часа пробуждения, то имеет ли он сам хоть какое-то право звать себя служителем Гиарата? Иной раз Иллион вовсе думал: а не был ли этот устный отрывок чьей-то издевательской шуткой?

Мысли об этом изнуряли путника сильнее голода, лишая сна и въедаясь в мозг подобно зубной боли.

«Если настоящие служители действительно откуда-то явятся, примут ли они меня в свои ряды?»

Иллион так сильно накрутил себя, что его натужные думы расшевелили Вермила, вынудив жителя разума настойчиво вытаскивать носителя из омута помешательства. У внутреннего голоса получилось, хотя ради этого ему пришлось звонко верещать и крыть правящего телом отборным матом.

Служитель забылся сном лишь глухой ночью, но и там его подкараулил повод для беспокойства.

В этом сне сквозь белую пелену проступили контуры расплывчатого, омерзительного обелиска. Монолит приближался к спящему, невероятно высокий, сочащийся первозданным ужасом. На его угольно-чёрных гранях, как почудилось Иллиону, шевелились тени - на камне корчилась тошнотворная, извращённая пародия на жизнь. За мгновение до того, как чудовищный монумент окончательно показался из белёсого тумана, Иллион не выдержал этого сводящего с ума зрелища и со вскриком проснулся, с облегчением отдаваясь в жаркие объятия Пустоши.

***

Третий день дороги жестоко испытывал Иллиона на прочность: лодыжки распухли и остро отзывались на каждый шаг, поясница горела, готовая треснуть под тяжестью ноши, а плечи исходили плачем ещё с рассвета. Силы почти иссякли даже на переступ, и путник не сомневался, что в любое мгновение может рухнуть в обморок. Однако гиаратовский сын не сдавался. На ногах его удерживал далёкий силуэт тариканских хижин и выработанный за долгие километры ходьбы ритуал – за каждым движением путник обещал себе награду.

- Ещё шажок, и ты попьёшь… ещё шажок, и ты поешь… ещё шажок, и ты поспишь.

Мученик грезил о том, как урвёт заслуженный отдых. Первым делом он намеревался сытно поесть и заглушить жажду привезённой от Ганимера свежей водой, а после ополоснуться и провалиться в сон на ближайшие пару дней. Вожделение столь простых вещей принуждало разум каким-то чудом находить в закромах тела крупицы сил, и эта живучесть человеческой плоти откровенно поражала Иллиона. Однако чудищеведу предстояло удивиться ещё сильнее - вскоре он воочию узнает, на какие ещё подвиги способен обессиленный человек под властью панического страха и всепоглощающего гнева.

Монстролог силой оторвал взгляд от горящих ступней и вскинул взор на Тарик. Увиденное заставило его замереть, на миг оборвав биение сердца. От крыш хижин лениво потянулись к небу четыре худых столба серого дыма.

- О нет! Нет-нет-нет.

Сын Гиарата сорвался на бег, заставляя боль и усталость волочиться следом наперегонки. Иллиона несла вперёд ужасающая мысль: на поселение налетели пустынные дикари, и в этот раз удача отвернулась от тариканцев. Людоеды редко палили дома, ведь они всегда надеялись когда-нибудь обжить их, но раз налётчики пустили в ход огонь - значит, они пребывали в бедственном положении, и ожидать от них стоило лишь беспредельной жестокости. Надуманные исходы леденили кровь служителя и разом разбавляли её яростью, ведь пиком бесчеловечности дикарей всегда оставались каннибальские костры, на которых они обожали заживо поджаривать пленных бедолаг.

К несчастью чудищеведа, глубоко запрятанные где-то в нём источники силы почти иссякли. Мученик ощущал это уже костями, тело чуть ли не разваливалось на ходу, но отказывающие конечности были лишь малой частью беды. Иллион не соображал, как ему следовало поступить с небесным мальчиком. Влетать с ним в пучину тариканской резни или случайно наткнуться на стоявшую где-нибудь за хижиной толпу людоедов - значило погубить подкидыша бури. Бросить же дитя посреди голого пустыря тоже казалось опрометчивым решением: дикари могли запросто унести или сожрать его вместе с пеплом Пустоши.

- Вер, я уже… ух…м-м-ма… не соображаю. Где… где скры-ть ма… ма-льчика?

- Бери левее, к кладбищу,- ответил внутренний голос с присущим ему в подобных обстоятельствах спокойствием.

Правая нога внезапно закаменела до сдавливающей боли, её пронзила теснящая судорога. Монстролог чуть не улетел носом в землю, окончательно потеряв способность бежать; острая резь в стопе заставила перейти на хромающий быстрый шаг. Иллион готов был разразиться проклятиями, но лишь копил в груди нарастающий ком озлобленности, чтобы обрушить его на головы нападавших.

Дымные столбы над Тариком вдруг растолстели и почернели. Пламя вкусило пищу. Иллиона пронзила душераздирающая тревога, и он уверился: в поселении восторжествовали людоедские глашатаи смерти.

Служитель ненароком представил, как застанет их за кровавой трапезой, а посреди хижин - своих вопящих от ожогов и агонии друзей. Разыгравшееся в уме видение жуткой вакханалии раскалило в душе монстролога запредельный гнев, но Вермил вовремя его осадил:

- Стой! Да стой, говорю! Слушай.

Сквозь грохот собственного сердца и шум тяжёлого дыхания Иллион расслышал звуки, которые мгновенно обрушили на его пламенный гнев волну ледяной воды. Из Тарика доносился праздничный напев:

Оп-оп, ап-ап, па-па-пааа!

Сегодня водицей запьём, раз не богаты вином.

Мы тариканцы, мы катаругов жуём.

Завтра за водицей пойдём, раз выживаем с трудом.

Мы тариканцы, мы катаругов жуём.

Песня заласкала слух Иллиона, отчего его покрытый потом и серой пылью лик озарился бледно-жёлтозубой улыбкой.

- Они, небось, приход дождя празднуют.

Монстролог мысленно согласился с Вермилом. Никакой резни не случилось - тариканцы только радовались погодному чуду, каким не могли похвастаться целые поколения их истлевших в землях мертвенной долины предков, и единственными жертвами их пира могли стать лишь забитые катаруги да скудные запасы свёклы.

Начав осторожно переступать с ноги на ногу, чудищевед постарался насладиться запеванием, дабы не думать о ломающей тело усталости. Миновало с пару десятков куплетов, прежде чем он доковылял до крайней северной лачуги.

Несколько дней сытого отдыха - вот чего сейчас жаждал мученик сильнее любого чужого веселья. Тариканцы скорее орали, нежели пели, и ритм не сбивал даже неприятный горький запах, ведь на кострах шкворчала катагурятина. Но из-за этой вони в голодавшем шесть с половиной дней путнике всё равно разыгрался опасный аппетит, который уже откровенно балансировал на грани каннибальского желания.

Иллион чувствовал, что вот-вот рухнет без сознания. Из последних сил он завернул за хижину и увидел с десяток танцующих тариканцев. В это мгновение изнурённая плоть уже не просила пощады, а начала открыто бороться с волей хозяина за выживание.

- Народ, - со свистом прохрипел Иллион. – Эй! Наро-од.

Служителю только чудилось, что он кричит. На самом деле его язык едва собрал буквы воедино и вытолкнул за зубы искалеченные слова. У Иллиона подкосились колени, и он бессильно протёр до крови локтем стену хибары.

- Это же Илл, - донеслось из толпы. – Эй, держи его, валится! Чего расселись?

Трое мужчин подбежали к оседавшему чудищеведу и аккуратно приняли с его костлявых плеч обмякшего ребёнка.

- В-ды... да-в-ды.

Когда груз наконец спал, Иллион ощутил лёгкий прилив сил и позволил поселенцам устроить себя на собранной из кусков дерева скамье под притенкой. Он успел заметить, как небесного мальчика унесли от гнёта палящего солнца в ближайшую лачугу. В то же мгновение стоявший рядом Дудд велел парням покрепче держать служителя, а сам метнулся за деревянными ведром и ковшом.

- Готовься, друже.

Окатив служителя прохладной водой, Дудд заставил его вздрогнуть от бодрящей судороги. Оживившись, путник судорожно вцепился в ковш. Иллион жадно хлебал воду, проливая часть мимо рта и широко распахивая глаза от жизнетворящего вкуса.

- Хороша небесная водица? - с задором спросил Дудд. – Чего встали? А ну-ка, соберите Иллу миску, да положите в неё побольше.

Служитель осушил ещё три ковша, но нахлынувшее было облегчение мгновенно обернулось дурнотой и маревом перед глазами. Рвотные позывы и гнетущее чувство падения накрывали Иллиона так же стремительно, как холодная вода заполняла его опустошённое чрево. Когда перед ним поставили миску, он лишь беспомощно поднял её дрожащими пальцами, но к еде не притронулся. Телесные силы оставляли его.

- Мека… позовите.

Дудд мотнул подбородком в сторону жирного удушливого дыма.

- Он где-то у дальнего костра, ножки с хвостами для жарки понёс, скоро вернётся. А кого это ты приволок? Неужто у костоедов отбил?

- Позови Мека, быстрее, - выдохнул Иллион, из последних сил балансируя на грани обморока.

- Хорошо. Если чего ещё надо - кричи, принесу.

Монстролог едва растянул уголки губ и коротко кивнул. Тариканец зашагал обратно к накрытым столам, протискиваясь мимо жаркого пламени, где на вертеле исходил жиром катаруг.

- А ну-ка, запевай! Мы тариканцы, мы катаругов жуём… Э-э-эй, Мека видел?

Глотки поселенцев вновь извергли радостный напев. Иллион упрямо пытался мысленно подпевать жителям пустыни, силясь не рухнуть в бесчувствие. Перенапряжение продолжало сводить конечности, а мир вокруг поплыл так, будто его уносило буйным течением Тафилы. Чудищевед вдруг почувствовал, как нутро сперва ухнуло к пяткам, а затем стремительно взметнулось, подкатывая к гортани рвотным комом.

- Иллион… Иллион, мальчик мой! - надрывался бегущий к скамье Мекхен. – Что стряслось?

Служитель вскинул взор на пастуха, но различил лишь зыбкое, расплывчатое пятно, которое всё же встретил вымученной улыбкой. Он безмерно уважал и любил негласного старосту Тарика - этот погонщик был единственным тариканцем, кого служитель без тени сомнения считал почти родным дядькой.

- Я… не дошёл…

- Илл, слушай меня, дыши глубже. У тебя сейчас сердце лопнет. Тебе нужно лечь! - грозным голосом загремел Вермил.

- Что-то случилось по дороге?

Монстролог кивнул, чуть не склонившись к обмороку.

- Это всё из-за ребёнка? Мне сказали, ты его принёс. У дикарей вырвал?

- Попроси положить тебя, скорее!

- Он… он, - каждый новый глоток воздуха давался сыну Гиарата с трудом. В груди разбушевался сердечный гром, ощущение воздушного голода приближалось к апогею. – Не был… ты… понимаешь. Он… ты… с неба упал.

- Я? С неба упал?

Чудищевед отрицательно помотал головой и сразу же понял, насколько опрометчиво поступил.

- Руки к голове, руки к голове!- взвыл внутренний голос.

- Илл! Поймал, я поймал тебя, мой мальчик. Тише, ти-и-ише. Помогите мне, - прикрикнул на тариканцев Мекхен.

Служитель чувствовал, как его обмякшее тело с трудом удерживают ладони пастуха. Иллион постарался заставить свой рот попросить Мекхена напоить пришельца, но одна только мысль об этом окончательно выжгла остатки сил, безвозвратно утопив монстролога в цепких водах забытья.

***

- Только не кричи, не кричи…

Иллион вырвался из оков сна с сиплым выкриком:

- Напои!

Женщина перед ним испуганно взвизгнула, прижав кулаки к груди. От неожиданности служитель сам завопил в ответ, за что мгновенно получил хлёсткую пощёчину.

- Ну И-и-иллион…

- Жопа катаружья, Илл! Я чуть не померла… Не сильно заехала?

Сидевший на невысокой кровати монстролог прижал ладонь к горящей щеке и признал: шлепок мгновенно привёл его в собранность. Перед ним стояла Финна, жена Мекхена, с тяжёлыми руками и грузным, обрюзгшим телом.

- Влепила так влепила, тётушка.

- Даже я почувствовал…

- А ты чё хотел? Нечего меня пугать. Пить хочешь?

- Да.

Иллион вдоволь напился и расплывчатым взором осмотрелся, но всё же узнал внутренности комнатушки, ставшей ему родной с самого приезда в Пепельную Пустошь. Несостоявшаяся детская, которую пастух когда-то пристроил к своей хибарке для будущих детей. Они с Финной отчаянно мечтали о собственных малютках с молодых лет, но этой надежде не суждено было сбыться. Тяжелая болезнь, едва не сгубившая женщину в юности, оставила после себя дряблую кожу, вечную отёчность и частые боли внизу живота. Сколько бы пара ни пыталась, зачать крохотную жизнь так и не удалось. Единственным ребёнком для них стал малютка Иллион, которого однажды привёл и принялся регулярно оставлять на попечение пастуху Иогастос.

Веточные стены по сей день берегли память о тариканском детстве юного чудищеведа: рисунки угольками на обрывках пожелтевшей ткани; остро пахнущие кувшинчики с мазью из жира катаругов, перетёртого с привезённым из Бухты жгучим перцем; одежда, в которой он впервые объявился в Тарике, аккуратной стопкой покоилась на колченогом стуле у кровати. За минувшие годы никто не посмел ничего переделать в детской.

- Прости, что напугал.

- Да брось ты! Есть будешь?

- Будет, будет, правда, Иллион? Или снова в обмороках полетаем?

- Буду. Только скажи… я ведь с мальчиком пришёл. Где он?

Финна сделала шаг в сторону, и монстрологу открылся вид на соседнее кривоватое ложе. Там мирно спал небесный найдёныш. Сквозь щели плотной веточной стены на его лицо падали косые лучи солнца, заставляя искриться капли воды. Жена пастуха бережно обтирала гостя мокрым тряпьём, спасая от перегрева в удушливой комнатушке. Иллион резко подался вперёд, но голова мгновенно закружилась, и мир поплыл. Финна вовремя подхватила служителя под локоть и тут же заворчала:

- Да куда ж ты вечно летишь? А ну-ка, стой, - она приложила губы к его лбу. - Холодный. Твоё счастье, а то мигом бы растёрку из катаружьего сала с перцем получил. Сыночек, не изводи ты так тело, а то сляжешь.

- Вот-вот. Меня не слушаешь, так хоть внемли словам этой мудрой женщины.

Иллион слабо улыбнулся и коротко кивнул.

- Сильно изводить не буду, обещаю. Он просыпался?

Тётушка подошла к небесному мальчику, чьи бёдра укрывал кусок серой мешковины, и сменила мокрую тряпку на его груди.

- Нет. Кряхтел малость, но спит как убитый.

- Мне такие сравнения как-то не очень.

- А то ты не понимаешь, к чему я. Так, сейчас покушать наложу, а ты давай осторожненько выбирайся наружу. Скоро вечереть начнёт, иди подыши. Муженёк щас подойдёт, он катаружку кормит.

- Я могу и тут…

- Ничего слышать не желаю. Иди на воздух и там кормись. И без того довёл себя. Вон лобешник чуть о камни не расшиб. Не заставляй меня ругаться.

Иллион смиренно и молча вышел. Спорить с Финной было заведомо проигрышным делом. Если кто-то пытался возражать, жена пастуха выкатывала в ответ такие разящие и звонкие выражения, что лучшим оружием против них становилось бессловесное подчинение.

Снаружи его встретил на удивление свежий воздух. Он казался влажным и непривычным, но Иллион списал это на слабость изнурённого тела, которое просто радовалось возможности дышать спокойно.

Тариканцы занимались привычными делами: сидели у хижин и откровенно скучали. Празднество полностью сошло на нет, и большинство попряталось по лачугам. Лишь трое взрослых устроились под притенкой. Килли и Чосер увлечённо резались в херики-оники, а Маришка, баюкая младенца у груди, неторопливо грызла сочный лист мангольда.

Беременным и кормящим матерям в Тарике овощей давали с лихвой. Поселенцы, хоть и редко, но всё же рождали новую жизнь, радуясь каждому младенческому крику всем селением. Детьми они наполняли это суровое существование хоть каким-то смыслом. Но мало кто из взрослых задумывался, по крайней мере открыто, насколько жестоко обрекать новорождённых на горькую долю Пепельной Пустоши. Всё, что они получали с рождения - это изнуряющий зной, вечное чувство голода, навязчивый страх оказаться сожранными каннибалами и ни единой исполненной мечты. Ребёнок здесь рождался лишь для того, чтобы со временем позаботиться о старых родителях. Неудивительно, что многие тариканцы со временем начинали тихо ненавидеть своих родичей.

Сегодня Тарик населяли всего восемьдесят два человека: шестьдесят два взрослых, девять стариков, десять детей и единственный грудной младенец Маришки - община медленно, но неотвратимо вымирала. Иогастос любил вспоминать, что в годы его юности в поселении ютились почти сто пятьдесят душ, и провизии в те страшно голодные времена серьёзно не хватало. Это зловещее противоречие Пустоши изумляло Иллиона: чем бесплоднее и суровее становились условия, тем больше тариканцев и орденских служителей умудрялась вмещать в себя пустыня.

«Каприз природы или чей-то извращённый замысел?»

- Только не начинай. Хватит изводить меня, Илл.

«Я бы рад, да не могу.»

- Посмотри на Маришку. Как думаешь, о чём она размышляет?

«Не знаю. Может, о вкусе свёклы, а может, о сыне.»

- Тебе нужно научиться жить так же, как она.

«Это ты к чему ведешь?»

- А ты шевельни мозгами. Представь, что ты оказался на её месте. Стал бы ты гадать о мангольде или молоке для младенца, которые тебе обещало какое-то пыльное пророчество? Ну же, стал бы? Мне кажется, нет. Маришка просто берёт и пользуется тем, что дано ей здесь и сейчас. Она, возможно, тоже мучается в догадках о том, чего ждать от завтрашнего дня, но не так, как ты. Знаешь почему? Потому что она не пытается заглянуть в будущее и разгадать, дольёт ли голодное тело молока в грудь и позволит ли солнце вырастить ещё хоть один зелёный лист. Она думает об этом, спору нет, но живёт, отталкиваясь от обстоятельств. Понимаешь, о чём я?