И в преломлении психоаналитического взгляда на вещи это знание претерпевает удвоение. Об удвоении здесь будет сказано очень много, но то, о котором я только что сказал, разделяет знание на то, что «знает» прибавочное наслаждение, и то, что полагает себя в непосредственном, невозможном наслаждении речи. Иными словами, мы можем говорить об S2 либо как о том дискурсе тела, что может прочитываться субъектом в качестве знания о наслаждении, освоенного им в долатентный период так называемой детской сексуальности. В этом, первом, прочтении это знание, которое позволяет извлекать прибавочное наслаждение из специфического контакта с телесными отверстиями. Либо же мы берем S2 в качестве дискурсивной практики речи, что открывается субъекту в его латентности, когда он, пользуясь понятийным аппаратом Смулянского, на детское сексуальное знание оказывается «ограблен». Из такого S2 всякое наслаждение оказывается изгнано, так что сама эта практика – проговаривание означающих, представленных в такой цепи, обращение с самой этой, заключенной в скобки и закавыченной, речью как с объектом становится источником наслаждения, но наслаждения уже не прибавочного, а непосредственного, невозможного. Об этом мы сейчас и поговорим…
Глава 2.
Означающее и публичность
На самом деле, когда я говорю, что эта книга об означающем, одновременно я проговариваю, что она посвящена анализанту и аналитику. Дело в том, что означающее – то единственное, что может разграничить и одновременно соединить два поля: поле индивидуального невроза и поле публичности, или как его еще можно назвать – поле политического. Речь идет о том, что эти области находятся отнюдь не в том однозначном, как будто самим собой разумеющимся соотношении, которое мы усвоили с детства, где они предстают по отношению к субъекту как внутренняя и внешняя и при этом являются в чем-то пересекающимися, но непереходными. Между тем, для того чтобы выявить их подлинную взаимосвязь, проводить границу необходимо не между ними как таковыми, размещая субъекта то на одной, то на другой половине и не размещая одну (внутреннюю) в самом субъекте, а наружную за его пределами. Разделительная черта должна быть проведена по самому субъекту, она должна его как бы перечеркивать. Этой чертой и является означающее. При этом вся пикантность момента состоит в том, что этими двумя областями оказываются, собственно, внутрианалитическая кабинетная практика и, если можно так выразиться, превратности судеб психоанализа как социально-политического института и культурно-исторического феномена[5 - В этом смысле психоанализ является таким же субъектом со своим бессознательным, как и всякий другой субъект «с человеческим лицом». В конце концов, у психоанализа есть свое желание и свой Я-Идеал, которые усваиваются теми, кто подвизается на психоаналитической ниве. Также имеют место предсказанные и зарегистрированные самим Фрейдом временные такты открытия и закрытия аналитического бессознательного: бессознательного аналитической теории и практики. Например, бразильский психоаналитик и исследователь Габриель Тупинамба назвал свою книгу «Желание психоанализа», как бы подтверждая те интуиции, которые были высказаны насчет психоанализа как субъекта Смулянским. Такими же субъектами, со своей собственной логикой развития, со своим характерным, специфическим желанием – желанием, разделяемым своими носителями, – предстают и наука, и философия, и институт литературного творчества, и политика, и производственная сфера и т. д.]. Таким образом, вся конструкция в целом предлагает нам рассматривать в качестве субъекта желания сам психоанализ. Так же как и у «человеческого» субъекта, у психоанализа есть два круга существования, которые тем не менее не взаимоопределяются как «внутренний» и «внешний», но оказываются в отношении друг друга вывернутыми наизнанку, как говорил Лакан, «экстимизированными». Экстимность – это парадоксальное свойство и структурное устроение субъекта современности, которое обусловливает децентрацию, смещение субъекта – не важно какого, отдельно взятого индивида или целого социального института – относительно себя самого, его перманентную и изначальную выдвинутость в публичную сферу, и тотальную встроенность несъемного, как его называл Хайдеггер, аппарата публичности в бессознательные механизмы функционирования желания, тревоги, влечений, наслаждения и т. д. При этом определить, какой из них вывернут, а какой напротив ввернут, не представляется возможным. Здесь мы сталкиваемся с областью неевклидовой геометрии проективных плоскостей и топологией неориентированных поверхностей. В качестве модели такой структурной спайки двух парадоксальным образом соположенных и переходных друг в друга плоскостей Лакан использовал такой топологический объект, как лента Мебиуса, или его аналог в трехмерном пространстве – бутылку Кляйна (рис. 5).
Рис. 5. Лента Мебиуса Бутылка Кляйна
Именно поэтому я и написал, что говорить об означающем – это, по сути, то же, что говорить об анализанте и аналитике, аналитике и анализанте. Это переворачивание, субверсию я обозначил неслучайно – в той логике «экситимизации», о которой мы только что говорили, определить является ли субъект, проходящий анализ, анализантом или аналитиком и в какой момент для него происходит смена этих позиций, исходя из самой аналитической ситуации, находясь внутри нее, также оказывается невозможным. На этом настаивал Лакан, когда говорил, что хотя на первый взгляд, приходя в анализ, субъект по идее одевает на себя вериги анализанта, однако на самом деле он сам становится своим же собственным аналитиком[6 - В этой связи нелишне упомянуть о самоанализе и его невозможности. Тот факт, что в аналитической ситуации в роли анализируещего выступает сам анализант, что работает в анализе именно анализируемый как раз таки, и указывает на то, что вне анализа эта работа не представляется выполнимой. Именно анализирующая роль анализанта показывает, что вне аналитического переноса и сеттинга, без аналитика никакой анализ, и прежде всего самоанализ, не возможен в принципе.]. Максима гласящая, что анализирует в анализе сам анализант, стала таким же общим местом лакановского учения, как и многие другие его парадоксальные заявления, однако часто упускается из виду то, какая невообразимая логическая машинерия стоит за этой на первый взгляд простой истиной.
Но именно это переворачивание и обусловливает возможность того, что именуется переносом. И именно об этом важнейшем конституирующем институте психоанализа мы и будем теперь говорить. Но сперва нужно отметить еще один немаловажный момент той двойственности субъектного бытия, о которой мы упомянули. Нетрудно заметить, что речь в данном случае идет не просто об удвоении, а о двойном удвоении, об удвоении удвоения. Для того чтобы перенос возник, должна иметь место переходность между одной ситуацией удвоения и другой: между индивидуальной ситуацией экстимности и ситуацией взаимопереходности между уровнями, на которых представлено (обнаруживает себя) вмешательство в ситуацию (с одной стороны, внутрианалитическую, с другой – общекультурные и социально-политические процессы) психоанализа. Другими словами, между этим двумя уровнями должна быть произведена операция двойного удостоверения. При этом там, где мы заключаем оба удвоения в скобки, агентом удостоверения их соположенности и переходности, вынесенным за скобки общей функцией этой верификации, так или иначе должно оказаться одно из них, которое таким образом структурно дублируется, обнаруживая себя одновременно и в скобках, и за ними. Другими словами, будучи разнесенным по двум разным местам, то или иное смещение оказывается на двух разных уровнях срабатывания: и как одна из двух экстимных систем, накладывающихся друг на друга, и, как то, что выступает общим знаменателем для всей ситуации в целом, подсвечивая это наложение с определенной стороны и, задавая тем самым порядок соположенности этих удвоений начального уровня. При этом в зависимости от угла рассмотрения и текущих условий этим агентом, назначающим в качестве удостоверяющего один из двух кругов переходности, может выступать то один, то другой: то, условно, «субъективно-индивидуальный», то «психоаналитический» как таковой. При этом сами обе ситуации, представляющие собой структуры функционирования субъектного желания, выступают в качестве означающего сами.
Рис. 6
Здесь не мешало бы обратить внимание на параллель с ситуацией переходности между позицией аналитика и анализанта на одном из пересечений этого двойного удвоения. Это процесс, который происходит только на одной стороне ситуации – на стороне анализанта. Сам аналитик в процессе анализа анализантом, конечно, не становится. Это говорит о том, что существует немаловажное различие в структурных свойствах удвоений, имеющих место на каждом из двух субъектных кругов (индивидуального и психоаналитического), и удвоением, образующимся между ними. На условно меньшем структурном уровне, где мы имеем дело с устройством отдельно взятого субъекта, ни о какой переходности между камерным и публичным уровнями не предполагается. «Внешний» круг, который всегда представлен инстанцией Имени-Отца, или отцовской кастрационной символической функцией, будет удостоверяющим, круг же воображаемого нарциссического отношения, где субъект благодаря своим «изолированности» и «исключенности» из публичной среды, может ощущать себя в безопасности, всегда будет занимать соподчиненную позицию, положение под-лежащего установлениям первого. Важно подчеркнуть, что таким образом ни о каком отсутствии кастрации, или недокастрации, или непройденности всех тактов кастрационного комплекса, речи идти не может в принципе. Соответственно, и нарциссизм субъекта всегда и изначально поставлен под вопрос. Мы не можем говорить о существовании какого-либо нарциссизма, потому как этот воображаемый, «замкнутый на себя», «защищенный» уровень в случае невротика всегда является под-лежащим воздействию того, что одновременно выступает и в качестве ситуации публичной речи, и того, что помещает в нее субъекта, невзирая на то, что он думает об этом сам.
Так и в случае с эксцессом двойного удостоверения между субъектным бытием и бытием мира психоанализа (психоанализа в мире): удостоверение возможно только в одном направлении из малого в большой круг внутренней восьмерки. Это связано с тем, что в любой ситуации неизбежного задействования инстанции, которая не меняет своего месторасположения в структуре психического, – речь всегда идет об инстанции означающего Имени-Отца. Какой-то из уровней в итоге должен-таки занять место этого означающего, иначе символическое упорядочивание не состоится. Точно таким же образом дело обстоит и с максимой, гласящей, что «бессознательное структурировано, как язык». Здесь хорошо видно, что психоанализ, по выражению Алена Бадью, является областью знания, которая не испытывает нехватки ни в чем, чего она не производила бы в другом месте.
О переходности между позициями анализанта и аналитика мы заговорили неслучайно. Дело здесь не только в том, что в процессе анализа анализант анализирует себя сам, а аналитик устраняется в качестве субъекта желания, превращаясь в объекта малое а – ту самую точку переходности и формирования переноса, которая расположена на стыке между большим и малым кругами аналитической ситуации, взятой в ее расширении. Да, известно, что на определенном этапе анализа анализант всегда так или иначе идентифицируется с аналитиком. И, несмотря на признание воображаемого характера подобной интроекции Эго аналитика, некоторые направления психоанализа даже настаивают на том, что этот момент является главной «целью» аналитического «лечения». Во многих случаях анализ на этом и завершается. Этот подход подвергался постоянной критике со стороны Жака Лакана, настаивавшего на том, что, хотя это и неизбежный, и необходимый аспект психоаналитического процесса, он не может считаться основным и конечным его результатом. Это всего лишь проходной пункт, преодоление которого открывает доступ к следующим за ним важнейшим этапам аналитического цикла. Самой распространенной формой такой идентификации является возникновение у анализанта желания стать аналитиком самому. Подобное желание, в свою очередь, подвергается аналитической конфронтации и во многих случаях выясняется, что на поверку это намерение было чем-то таким, что к желанию непосредственного отношения не имеет и является скорее воображаемой идеализацией, обещающей субъекту избавление от нехватки. Попросту говоря, субъект, чье «желание бытия аналитиком» пало перед натиском аналитического недоверия, скорее надеялся на то, что аналитическая работа принесет ему всестороннее удовлетворение и сделает его поистине счастливым во всех смыслах этого слова.
Однако вовсе не принятое на определенном этапе анализа решение стать аналитиком является предметом нашего интереса. Все то, о чем мы говорим по преимуществу и первородству относится именно к фигурам анализанта и аналитка по той причине, что наиболее полной и завершенной перспективой конца анализа для любого, кто вступает на его путь, является именно бытие аналитиком. Когда субъект в процессе анализа пересекает свой фантазм и происходит то, что Лакан предлагал рассматривать как преобразование симптома в синтом, его желание, никуда при этом не исчезая, в известной степени оказывается избыто. Субъект, будучи, продолжая оставаться субъектом, то есть по определению желающим, с установлением своего желания в известной степени смиряется. Он добровольно расстается с тем желающим элементом, который отвечал за образуемую на втором круге желания, в виде дублирующей его надстройки, бессмысленную защиту[7 - Бессмысленной в силу того, что, если можно так выразиться, «первое» желание и так несет в себе ограничение, не позволяющее ему преодолеть ту грань удовлетворения, что отделяет его от невозможного наслаждения и, следовательно, самоаннигиляции.], работающую на сдерживание желания как такового. Упразднение этого «второго», паразитирующего на «первом», и сопротивляющегося ему желания позволяют субъекту переприсвоить желание в том его виде, который в психоаналитической литературе характеризуют в терминах «смерти желания» или «преодоленного», «отсутствующего» желания. Это избавленное от балласта желание по сути своей и соответствует желанию аналитика, а в случае, если анализант в итоге аналитиком стал, – то в качестве него и работает. Заметьте, что речь не идет о желании, полностью проанализированном или очищенном от любых примесей. Речь о желании, которое на определенном уровне, хоть и перестало держать против себя обсессивную оборону, тем не менее на базовом уровне желания как такового все противоречия и недостатки, присущие желанию по природе, за собой сохранило.
Другими словами, нас интересует тот факт, что аналитическая практика в своем изводе производит аналитиков, и тот факт, что, пройдя весь круг анализа, некоторые субъекты аналитиками не становятся, не отменяет того, что они ими потенциально являются. И вопрос о том, что многие из анализантов, прошедших весь аналитический цикл, в итоге от профессиональной аналитической деятельности отказываются, столь же важен, как и тот, что же именно выступает для новоявленных аналитиков помехой в образовании ими прочной и «устаканенной» практики. И эти вопросы непосредственно связаны с заглавной темой данного издания. Конечно, нельзя однозначно утверждать, что главной целью анализа является производство все новых аналитиков. Тем не менее неоспоримым является факт того, что момент конца анализа непосредственно сопрягает позицию аналитика с позицией субъекта, свой анализ полностью исчерпавшего.
И тот факт, что, вступая в аналитическое взаимодействие, все анализанты, вне зависимости от того, какие цели они себе в анализе ставят, чем и когда их анализ завершится, имеют одну и ту же перспективу, позволяет нам позицию анализанта относительно главного аналитического инструмента – переноса – обобщить. Заметим, что финальная для каждого вновь поступающего в анализ субъекта открытая перспектива его полного завершения открывает еще одну сторону сущности психоаналитического переноса – переноса текущего бытия анализанта в будущее бытие аналитиком и, ретроспективно наоборот, переноса бытия аналитиком из, пусть и нереализованной, будущности в настоящее каждого анализанта.
Это позволяет нам обобщить и те парадоксы, перипетии, затруднения, и даже невозможности, которые, начиная с определенного момента, ситуацию переноса как такового отмечают.
Что представляет собой перенос сегодня? Осмелюсь предложить свое определение. Перенос сегодня – это внутрианалитическая ситуация, которая, формируя новый, альтернативный симптом субъекта, делает это, включая в него параллельно в качестве его элементов и симптом самого психоанализа в его текущем положении, специфику положения психоанализа и психоаналитика на широкой публичной сцене, а также симптом психоаналитического сообщества, взятые одновременно на различных уровнях. Таким образом, можно себе представить, что каждый поступающий в анализ субъект вынужден иметь дело не только со своими, так сказать, собственными, индивидуальными неразрешимостями, но также и с неоднозначными, спорными, сомнительными перипетиями психоанализа в целом – положением психоанализа как институции, теории и клиники, – транслируемыми речью определенного формата. Какова причина подобного положения вещей, будет сказано ниже, однако, предваряя, скажем, что это связано с изначальной выдвинутостью анализа за свои пределы, его включенностью в общую социокультурную, политическую повестку и, соответственно, с размыванием границ между собственно психоанализом и другими дискурсами, областями знания, способами мысли.
В отличие от того, что сегодня можно услышать на этот счет, в отношении переноса все зависит от серьезности аналитического намерения. Перенос должен быть адресован не аналитику, а анализу. Поэтому многие, понимая это буквально, делают все, чтобы аналитическую дисциплину удержать на высоте. Скажем, миллеровская позиция предполагает, что анализ нужно оберегать от профанов. То есть, если не существует переноса на сам анализ как на институцию, практику или будущую профессию, перенос на аналитика никогда не сложится. Это тоже определенная загадка. Этого Фрейд никогда не объяснял. И на самом деле, делая все, чтобы перенос сложился именно в области анализа – пропагандируя аналитическую дисциплину, читая лекции о ней, посещая различные учреждения для того, чтобы дать об анализе знания, – он тем не менее никогда об этом не писал и не говорил. Хотя для всех это было очевидно. И когда анализант пишет, что он хочет «пройти у вас анализ» или «анализ у вас», главное означающее – это «анализ», а не «вы». Фрейд создавал репутацию именно дисциплине. Хотя буквальная поддержка этой репутации тоже может обернуться своего рода выхолащиванием. Мы это видим на примере того, что сейчас происходит с миллеровской школой. Как бы руководство и представители этой школы ни ценили анализ, как бы ни ограждали его от разнообразных влияний и воздействий, он от этого страдает не меньше, чем от смешения его, скажем, с психологическими дисциплинами. Чрезмерная рафинированность ему тоже не показана. По всей видимости, больше того, что сделал с психоанализом в широком смысле Лакан, при котором он сделался абсолютно разомкнутым, открытым любой интеллектуальной сцене, сопряженным с критикой власти или разбором кинематографа, – извлечь из него нельзя. Другими словами, до Лакана анализ не вызывал такого почтения потому, что представлял собой систему до некоторой степени популяризованную, но замкнутую, а после Лакана, напротив, он делается системой непопулярной, хотя и предположительно открытой. Однако Лакан сочетал и то и другое, чего не удается всем остальным.
Итак, встроенность симптома психоанализа в индивидуальный симптом отдельно взятого невротика, с одной стороны, способствует складыванию переноса на психоанализ и возможности для анализанта его пройти, с другой – выставляет для этих же процессов помехи и препятствия. При этом помехи это обязаны не тому, что психоанализ в целом переступает порог клиники и добивается принятия и признания себя глобальным, общечеловеческим дискурсом и культурным феноменом современности. Нет, дело отнюдь не в том, что он частенько использовал рупор и устанавливал внешние связи с сопредельными и не очень сферами, не в том, что он заставил человечество кардинальным образом пересмотреть взгляды на человека, его место в мире, его жизнь, историю и судьбу. Психоанализ, несомненно, оставил неизгладимый след в «психологии масс» и оказал влияние на ключевые процессы и судьбы всего двадцатого и начала двадцать первого веков. Однако вопрос не в подвижках и воздействиях психоанализа самих по себе, а в том, как и в каком направлении, начиная с определенного момента, происходило преломление этих процессов. Как отмечает Г. Тупинамба, когда в начале 1960-х годов Жак-Ален Миллер подверг означающее тотализированной формализации и граница закрытой искусственной внутрианалитической ситуации была размыта, латентное наслаждение, которое аналитик был призван культивировать и регистрировать в кабинете, частично покидает оболочку индивидуального симптома в аналитической ситуации и «выходит в мир». Происходит утечка того наслаждения, «огораживание» и удержание которого в резервации узко клинической практики было доселе важнейшей задачей психоаналитика. И психоаналитическая мысль следует за ним на уличные площади, на экраны кинозалов, в выставочные галереи, на страницы книг и желтой прессы, на помосты политических баталий… Психоанализ распространяет свои права владения на это наслаждение, заполнившее практически все сферы и феномены общественной и частной жизни: от подростковых увлечений и медиаконтента до педагогических практик и биополитики. Однако, возвращаясь в своем новом переизданном самовыдвижении, психоанализ, будучи, теперь полагая себя в праве выносить суждение на предмет состоятельности тех или иных дисциплин в их обращении с их же собственной нехваткой, в ситуацию этого «наслаждения без границ» помещает и себя, что, в свою очередь, приводит к полному перед ним обезоруживанию. Таким образом, анализ лишается своего главного теоретического орудия и инструмента – способности производить и транслировать знание о наслаждении, – поскольку и сам оказался этим наслаждением практически полностью захвачен. Попадая на территорию этого наслаждения, аналитик неминуемо вынужден столкнуться со своей неспособностью положить ему передел. Тем самым он лишь развязывает этому нелокализованному, безбрежному, затопляющему наслаждению руки, чтобы, в свою очередь, уже оно не позволило образовать ему аналитическое знание. И это неудивительно, ведь чтобы подобное знание произвести, необходимо это наслаждение сперва усмотреть, выделить, зарегистрировать.
Как видно, эта новая выдвинутость психоаналитического субъекта во внешние сферы, с одной стороны, задним числом, получает обоснование, поскольку и действительно внешний анализу мир оказался наводнен его [анализа] привилегированным предметом, объектом – наслаждением. С другой стороны, изначально неправомерное теоретическое размывание границ клиники и допущение утечки этого наслаждения явно отдает неустранимым налетом произвола и злоупотребления. Оно-то, это злоупотребление, тем не менее поддерживает свою способность как провоцировать перенос субъектов на анализ, так и до известной степени выступать препятствием для его образования. Это первое злоупотребление, о котором мы сейчас поговорим подробнее.
В чем оно проявляется? Мы уже сказали, что оно определяет силовые линии трудности и напряжения как на территории самого психоанализа, так и на его периферии, границах и даже за ними.
Если двигаться в направлении от «извне» к эпицентру происходящего, то к этому наиболее общему, «заграничному» кругу смещений можно отнести собственно вторжение психоаналитического истеблишмента в политическую повестку, их настойчивость в производстве политических заявлений, вынесение диагнозов политическим лидерам и даже целым режимам и государствам. С определенного момента своего развития психоанализ не только отметился в философской области социальной критики власти и идеологии, но и подхватил знамя этического вменения, адресованного обществу потребления и его «подписчикам». Ну и, разумеется, завсегдашний гвоздь программы – бесконечный прикладной анализ сферы искусства. При этом не редко ведомые желанием высказаться на заданную тему аналитики оказываются на экранах различных ток-шоу, в эфирах популярных радио- и телепрограмм, на страницах глянца и таблоидов. В каком амплуа они выступают и для чего это делают? Даже невооруженному глазу видно, что в этих процессах властвует отнюдь не желание. Аналитик высказывает публичную позицию по вопросам, не относящимся к его непосредственной профессиональной компетенции, гонимый в спину не чем иным, как требованием – «требованием высказаться» обращенным к нему со стороны тех, кто расширением прав психоанализа, а также его высокомерным чувством собственного превосходства, был затронут.
К этому же наиболее широкому «внешнему» кругу относится сношения психоанализа с кругом, если можно так выразиться, сопредельных и смежных отраслей и дисциплин. Это весьма деликатная и интимная история, поскольку в первом ряду здесь располагаются медицина и психиатрия, ставшие в свое время для психоанализа своего рода alma mater. Как известно, в определенный момент он смог выделиться в отдельную исследовательскую область, однако общее корневище с ними он так до конца из себя выкорчевать не смог. Всем известен спор о том, должен ли психоанализ лечить и адаптировать или нет. И разные так называемые направления психоанализа отвечают на него по-разному, пусть даже и не отдавая себе в этих ответах отчета. Понятно, что сама по себе данная линия раскола, свидетельствующая о неоднородности и непоследовательности аналитической среды, в стороннем наблюдателе способна вызывать лишь смущение и тревогу.
Также по линии условно смежных связей происходят более или менее ассиметричные контакты анализа с психологией и психотерапией всех мастей. Речь идет о смешениях анализа с психологическими практиками при одновременном обсессивном отгораживании от них; о проникновении отдельных вырванных из аналитической теории кусков знания в психологические концепции; о возникновении на этой базе новых направлений психоанализа, практика которых в своей основе ничего подлинно аналитического не обнаруживает. При этом нужно понимать, что анализ в своем желании распространить свою систему мысли на прочие науки о субъекте отнюдь не желает почерпнуть что-нибудь взамен. Речь всегда идет об одностороннем процессе – заимствовании психоаналитических приемов и концептов пси-дисциплинами, которые не прочь улучшить свой собственный метод и обогатить свою очередную теорию. Другими словами, всякий раз имея дело с очередной новой версией психоанализа, в котором делаются попытки объединить все лучшее, на что только способны различные подходы и методы, отбросив при этом все лишнее, токсичное, не укладывающееся в рамки гуманистических идеалов, мы не должны обманываться самоназваниями. Мы вновь сталкиваемся не с психоанализом, заимствующим какие-то достижения психологии, а, напротив, с аналитическим обвесом на базе того или иного психологического или психотерапевтического подхода, призванным провести вклад его создателя по рубрике новаторства. Так, например, приобретающий в последнее время все большее представительство так называемый реляционный психоанализ, который в виду сочетания несочетаемого – классического аналитического сеттинга, активной эмпатии, а также увольнения из клиники правила абстиненции – Смулянский иронично классифицирует в качестве «творческого психоанализа».
Иначе говоря, речь идет о том, что в начале 1960-х годов представляло собой попытку Жака-Алена Миллера и некоторых других участников «Эпистемологического кружка»[8 - В числе участников «Эпистемологического кружка» также были Ален Бадью, Мишель Фуко, Жак Деррида, Луи Альтюссер.] создать из аналитического дискурса «единый теоретический дискурс», законы и принципы устройства которого распространялись бы на все дискурсивные практики: от математической науки и до политики (или сочетали бы в себе законы и принципы всех прочих дискурсов).
Далее второй круг, – погранично-периферийный: здесь мы сталкиваемся с неравномерностью развития психоанализа в различных регионах мира, с разделением стран и народов на основе критерия возможности и полноты применения аналитического метода, признания самого присутствия психоанализа на их территории, на полноценные и неполноценные. Не секрет, что с точки зрения господствующих психоаналитических институций мир поделен на метрополии и колонии, но также и на те области, статус которых остается спорным, даже со стороны возможности их признания в качестве колоний. В частности, к таким отбросам аналитического мира продолжают относить и все постсоветское пространство, не говоря уже о таких неевропейских, нехристианских цивилизациях как, к примеру, Китай и т. д. Так, россиянин, решивший подвизаться на аналитическом поприще, неизбежно столкнется с тем, что позиция любого российского аналитика, практикующего на территории России, отмечена некоторой невозможностью. Выражается она в проблематичности установления координат местонахождения такого аналитика: они оказываются как бы и не в границах так называемого психоаналитического сообщества, но и не за его пределами – опять же, где-то на их границе. Сюда относятся всем известные разговоры о том, что аналитик не может существовать вне сообщества, вне школы. Однако, будучи подкрепляемы, в качестве аргумента тем, что, мол, аналитик не проходящий (или не прошедший) анализ у французского коллеги соответствующей ориентации считать себя в полной мере лакановским не может, создают еще большую невозможность. С одной стороны, это корректная поправка, ведь действительно господское означающее – лакановский – по праву наследования закреплено лишь за одной инстанцией и ее руководителем – Еcole de la Cause freudienne (Школа фрейдовского дела), Всемирной ассоциации психоанализа (WAP) и Жаком-Аленом Миллером. Ведь даже если аналитик прошел обучение и персональный анализ у официального обучающего аналитика одноименной французской школы и при этом живет и практикует в России (а других практически и нет), даже, будучи, приобретя статус официального члена школы во Франции, он лакановским в полной мере считаться не может, ведь сама школа в России не представлена, ее попросту не существует. Это все та же топология, о которой уже говорилось выше.
И, несмотря на то что толика истины в этом делении, безусловно, присутствует, не надо забывать о таком важнейшем институте психоаналитической практики и институциональности, как самоавторизация, которую еще никто не отменял. В свете того, что постсоветское пространство действительно во многом остается отрезанным от всемирного психоаналитического движения и мирового психоаналитического процесса, этот инструмент остается единственной опорой любого российского, то есть живущего и практикующего на территории нашей страны, аналитика. И ни о каких глобализационных процессах говорить здесь, как мы видим, не приходится. Но на самом деле именно в условиях возможности опираться в своем становлении и развитии не на какую-либо формальную институцию, а именно на самоавторизацию желание аналитика получает дополнительное значение и дополнительный ресурс для возврата к себе самому для настаивания на себе, для постановки вопроса о себе в том изначальном, заложенном в него Фрейдом и реактуализированном Лаканом смысле, от которого то и дело уклоняются и который изгоняют из своих стен официальные аналитические учреждения.
Наконец, третий и центральный круг противоречий мы встречаем в самом сердце аналитического бомонда, там, где кипят поистине шекспировские страсти. И эта вынесенность «за» парадоксальным образом усиливает эффекты того, что доносится с полей этих баталий до наших пенат. Этот уровень непосредственным образом связан с тем, что было нами рассмотрено на предыдущем. Здесь разворачивается обширная картина размежеваний, исключений, отлучений, отречений, которые по большей части носят налет борьбы за власть и символический капитал. Как уже было сказано, господствующие на этой сцене силы, подобно навязчивому субъекту, не перестают нарезать ситуацию, проводя все больше и больше границ и вводя все больше ограничений. При том, что ограничения эти касаются не только тех, кто этими делениями оказывается выведен за рамки того, на что может быть обращено внимание сильных мира аналитического. Еще большим запретам подвергаются те, кто является главным подданным этих поистине государственных режимов – их членов, аналитиков и «их» анализантов. Эти процедурные моменты, как уже было сказано, выхолащивают аналитическое желание тех, кто оказался внутри круга в еще большей степени, нежели тех, кто вынужден авторизовывать себя сам. Борьба за чистоту и вящую респектабилизацию метода в направлении отмежевания от тех, кто не попал в сферу влияния «школы» выражается в том, например, что, щедро развешивая ярлыки «диких» или «дилетантских», их просто-напросто не признают за достойных звания аналитиков, что в какой-то степени оставляет для проявлений аналитического желания последних хоть какой-то простор. Нормализация же своих собственных адептов, выражающаяся, например, в особого рода собеседованиях с кандидатами на официальное членство в школе, формах контроля, процедуры так называемого Пасса (официального публичного свидетельства прохождения и завершения своего собственного анализа), работает лишь на редукцию аналитического желания и замещения ситуации, в рамках которой по идее должно было быть явлено именно желание, режимом требования – требования выражения лояльности идейному лидеру и главе «школы».
Естественно, что удержание контроля над аналитическим полем, бережная опека над аналитическим знанием и желанием, борьба за репутационную чистоту метода сопровождается расколами и самоотречениями. На институциональном уровне эти процессы были отмечены, например, произошедшим в 1998 году расколом миллеровской Всемирной ассоциации психоанализа (WAP) на собственно WAP, по-прежнему возглавляемый Миллером, и Международный форум Лакановского поля (фр. l’Internationale des Forums du champ lacanien) под руководством Колетт Солер. Также существуют другие крупные группы и организации, оспаривающие привилегированное положение на сцене лакановского анализа.
С другой стороны, имеют место эксцессы, которые в первом приближении могут показаться обратно направленными. Так, крупная внесистемная, но пользующаяся огромным авторитетом в широких аналитических кругах фигура французского психоаналитика и математика Жана-Мишеля Вапперо, не желая иметь ничего общего с психоанализом в том виде, в котором он только что был описан, принципиально отказалась от употребления в отношении себя означающего «психоаналитик». Своего рода психоаналитическим изобретением (англ. invention), предназначенным для нового издания в сложившихся обстоятельствах своей авторизации, а также в качестве опоры в решении этого нелегкого вопроса своими учениками, стала основанная им ассоциация Topologie en extension (TEE). На этом примере видно, как одной из моделей становления аналитика, находящегося вне аппаратного официоза с его механизмом распределения и назначения, является создание своего собственного движения, которое и становится для него тем, что, с одной стороны, не выступает в роли того самого комьюнити, без включенности в которое пресловутая самоавторизация не представляется возможной, с другой – создает организационную возможность исключения его из состава этого множества, размещая его тем самым на границе внешнего и внутреннего поля, о котором мы говорили выше. Кстати, аналогично Вапперо поступил известный российский психоаналитик Виктор Мазин.
И все эти пикантные, скандальные, ажитирующие публику, сопровождающие жизнь психоанализа моменты не являются лишь тем, что субъектами, образующими на анализ перенос, субъектами анализ проходящим просто учитывается, принимается ими, так сказать, во внимание. Они и являются одним из тех двух пернициозных факторов, лежащих в основании того самого нового аналитического симптома, который приобретает субъект на входе в анализ. Эти, если можно так выразиться, отходы психоаналитического производства, которые идут в нерасторжимом комплекте с основным его продуктом, являются тем вопросом, поиском и выстраиванием ответа, который и является симптомом, обозначенным Фрейдом как невроз переноса – внутрианалитический невроз. То есть уклониться от необходимости ответов на вопросы, которые в отношении устройства широкой психоаналитической сцены вправе задать себе каждый, для субъекта оказывается невозможным. Какое место я занимаю во вселенной, заданной психоанализом? Если внутри сообщества, то какого? Какое место я занимаю в самом сообществе? Что значит быть частью аналитической колонии? Какие возможности у меня при этом остаются? Какую степень свободы дает нахождение на задворках? Какие ограничения оно с собой несет? Какое решение может поддержать мой аналитический статус в условиях несформированности сообщества на территории моего местопребывания? Готов ли я принять те зачастую неоправданно требовательные, выбивающие из аналитического седла ограничения, которые царят в стенах той или иной официальной институции? Если нет, то какую позицию в отношении нее я должен занять? Как относиться к безответственным заявлениям этих организационных инстанций, к их притязаниям на власть, попыткам удержать эту власть любой ценой? Как относиться к оппозиционным силам и тем, кто, оставаясь аналитиком по праву и преимуществу, отрекается от сообщества, институциональности, бросает вызов сложившемуся положению вещей? Выбираю ли я бытие системным или же внесистемным аналитиком? Допускаю ли я компромиссы со смежными дисциплинами? Выбираю ли я бытие «чистым» аналитиком или готов на смешение психоанализа с неаналитическими подходами? В конце концов, как себя продвигать, преподносить таким образом, чтобы сохранить верность аналитическому Я-Идеалу? Какие инструменты развития своей практики я могу использовать, а к каким доступ у меня закрыт? Дает ли «школа» и организация доступ к анализантам? Какие анализанты могут быть в доступе у аналитиков каждой из тех категорий, о которых было сказано, а какие не входят в их потенциальную базу?
Даже если речь не идет об анализанте, в случае которого мы имеем дело со сформированным намерением создать свою практику, подобные вопросы так или иначе будут поставлены в отношении своего собственного аналитика. Ведь в аналитической ситуации существует не просто анализант и аналитик. В анализе складывается Другой анализа: совокупный субъекта анализа, в который оказывается включен и сам анализант, и его аналитик, и даже аналитик его аналитика. То есть профессиональная судьба аналитика способна вызывать у анализанта вопросы, которыми, согласно его представлениям, мог бы задаваться аналитик, как если бы он сам был этим аналитиком. Ведь, в конце концов, в анализе невротиков все начинается с работы с воображаемым и его идентификациями, и никуда от этого не деться. Да и путь воображаемое себе непременно найдет.
Таким образом, в зачатках своего интереса к анализу, в своем намерении обратиться к аналитической практике, в решении ее начать, по ходу ее следования субъект непременно будет поставлен перед лицом «приключений» психоанализа на всех обозначенных уровнях: его амбиций и притязаний, умолчаний и зашкаленного звучания, поступательств и нарушений границ, его конфликтов и коллабораций, его символической капитализации и репутационных издержек. Все это я и называю симптомом психоанализа как субъекта. И этот симптом изначально встроен в симптом того субъекта желания, которым являемся все мы, когда переступаем порог безразличия и праздного интереса по отношению к анализу, начинаем его изучение и даже, может быть, практикование. Еще раз подчеркну, что речь идет о том индивидуальном симптоме, который формируется на входе в анализ, но также и за некоторое время до этого момента – о неврозе переноса, но переноса не на самого аналитика, а на психоанализ как таковой. Конечно, не стоит сбрасывать со счетов, что существуют и те субъекты, которые такого переноса никогда (или до поры) не образуют и в итоге в анализ или не обращаются, или не могут выдержать его сколь-нибудь продолжительное время, не проявляя способности работы в аналитической ситуации. О таких субъектах, конечно, нельзя сказать, что их желание включает в себя желание анализа, однако вопрос о том, почему сегодня таких субъектов становится все больше, также должен быть адресован тому положению, в котором сегодня находится психоанализ как практика, теория и институция.
О других же субъектах, тех, что к анализу и его отзвукам на широкой интеллектуальной сцене не небезразличны, мы скажем как о «субъектах психоанализа», акцентируя его отличие от «аналитического субъекта», которым, как я уже отмечал, является сам психоанализ. Хотя, как было сказано выше, когда речь заходит о сформированном в аналитической ситуации общем структурном субъекте, аналитическом большом Другом, можно сказать, что здесь это различие в определенном смысле упраздняется, создавая обобщенный аналитический субъект, в котором психоанализ, психоаналитик и анализант составляют единое структурное целое. Таким образом, симптом психоанализа как такового включен в симптом отдельно взятого субъекта образовавшего на анализ перенос.
При этом, говоря об этой симптоматической пернициозности психоанализа, правомерно может возникнуть вопрос «Почему подобная злокозненность может выступать – и, более того, несомненно, выступает – в качестве причины переноса? Все дело в том, что именно в этой злокозненности и проявляется работа аналитического желания, в данном случае желания психоанализа как субъекта. Желание в принципе, по самому своему определению, может проявляться лишь в своей предвзятости, неуместности, несвоевременности, нарушении своих же собственных установлений и рамок. Одним словом, аналитическое желание – это тот самый грязный шприц, который заявил о себе во фрейдовском сновидении об Ирме из второй главы «Толкования сновидений». Желание психоанализа – это есть то, что поле самого психоанализа искажает[9 - Исследованием искажений этого поля – поля современной публичности, или попросту современности, – сегодня занимаются такие аналитики как А. Смулянский, Е. Конорева, Г. Тупинамба, а также автор этих строк.]. Желание всегда неоправданно, возмутительно уверенно в себе, навязчиво и капризно. В общем, оно вызывает вопросы, и именно эта его черта создает почву для образования на его почве и по его поводу переноса. Ведь каков главный вопрос, который по обыкновению не вполне корректно трактуют как вопрос, обращенный анализантом именно и исключительно к своему собственному аналитику (хотя, исходя из вышесказанного, очевидно, что речь на самом деле идет о психоанализе в целом, включая, конечно, и самих аналитиков)? «Что дает ему право занимать это место? Кто гарантирует его бытие аналитиком? На каком основании он позволяет себе отказывать мне, не отвечать, обрывать, указывать на дверь? Кто он вообще такой, чтобы брать такие деньжищи и при этом игнорировать мои нужды и потребности? Наверное, он скрыто садистически наслаждается мной, тем, что вынуждает меня испытывать лишение и страдание? Он просто не знает, что сказать и своим молчанием снимает с себя всякую ответственность. А может быть, он вообще не слушает, что я ему говорю, и думает о своем, спит, «сидит в телефоне»? В кабинете он такой незаметный, а пред очами людскими вон как исполняет! Здесь явно идет речь о какой-то изначальной злонамеренности! Анализант и не подозревает, что именно на этих, отталкивающих и одновременно вызывающих живейший интерес моментах и завязан его перенос – гарант и залог эффективности аналитической работы.
Ясно, что все это относится на счет самого метода.
И здесь мы переходим ко второй стороне этой злокозненности – собственно внутрианалитической, которая в качестве парного, столь же «злокозненного» означающего дублирует собой другую, структурно соответствующую ей, ситуацию, уже рассмотренную в качестве публичной сцены аналитической жизни. В узилище аналитической клиники возникает еще один эффект аналитического желания провоцирующий одновременно подозрительность в отношении метода и очарованность им. Речь идет о том, что Фрейд положил в основание метода в качестве «золотого правила психоанализа» – правила свободных ассоциаций. Дело в том, что для производства речи, освобожденной от функции сообщения, необходимо создание особых условий в рамках аналитического пространства, закрытого от доступа «извне» условий речи, навязываемых реальной жизнью. Эта исключительность аналитического взаимодействия, достигаемая за счет его исключенности из более общего круга так называемых действительных отношений, в которые субъект погружен в своей повседневности, и создает налет той искусственности, которая является поводом для сомнений. Конечно, ни о какой искусственности речи не идет, поскольку употребление этого означающего неуместно в силу того, что оно создает ложное противопоставление искусственного и естественного, как если бы отношения между людьми в целом этой естественности отвечали. И в этом смысле мы имеем дело не с искусственностью, а с созданием чего-то принципиально нового, того, что ранее просто не имело место. Аналитическая ситуация создает альтернативную реальность столь же естественную и одновременно неестественную, как и та, в которой субъект обнаруживает себя от века в силу его изначальной встроенности в язык. Однако мало кто в этом месте проводит различие, и, в конце концов, именно «искусственность» прочно закрепляется за аналитическим отношением в качестве его главного свойства.
В силу этого возникает критика анализа как извне, так и изнутри психоаналитического отношения в форме сопротивления анализу. Обе они сходятся на том, что анализ представляет собой практику слишком отвлеченную от жизненных реалий субъекта, практику, которая оперирует со слишком абстрактными материями. Это приводит к его восприятию как излишне токсичной форме социального взаимодействия, поскольку эти несвойственные субъекту условия его речи воспроизводятся благодаря второму золотому правилу – правилу абстиненции, при помощи которой анализант специально депривируется, подвергается фрустрации, что в конечном счете позволяет поддерживать в нем определенный уровень тревоги. Анализант лишается пресловутой поддержки и возможности получать успокаивающее удовлетворение его якобы естественных потребностей в понимании и любовном отклике. Все это в конечном счете признается негуманным и опасным, якобы способным субъекта психотизировать и в еще большей степени дезадаптировать. Результатом таких воззрений и становится появление тех новых форм психоанализа, о которых было упомянуто выше.
Сами анализируемые часто воспроизводят эту мифологию в своей аналитической речи, высказывая в адрес своего аналитика и анализа упреки и опасения. В части его искусственности субъект действительно испытывает неудобство, и даже невозможность, в силу того, что обнаруживает в себе неспособность высказать на кушетке то самое сокровенное и интимное, что как будто носит в себе, не будучи в состоянии открыть это никому и нигде более. Он сталкивается с тем, что на сессиях его речь оказывается весьма натянутой и надуманной, как будто бы действительно к его насущным нуждам никакого отношения не имеющей. Эта отвлеченность и абстрактный характер, конечно, не какая-то там иллюзия, оно и действительно имеет место быть. И многие субъекты, изначально не возлагающие на анализ больших надежд и не имеющие серьезных аналитических намерений, зачастую обнаруживают неспособность терпеть эту черту практики и анализ досрочно покидают. Однако справедливости ради надо отметить, что это важнейший продуктивный компонент анализа, без которого продвижения к его окончанию просто невозможно. Для того чтобы процесс распада воображаемых идентификаций был запущен и шел своим чередом, субъект вынужден раз за разом обнаруживать готовность в признании несостоятельности своей речи.
В связи с этим на определенных виражах анализа анализант склонен упрекать аналитика и анализ в целом в авантюризме и шарлатанстве. Именно в этом и заключается причина, по которой психоанализ всегда, с самого момента своего возникновения был отмечен неустранимым налетом этого самого шарлатанства. При этом важным является то, что этот авантюризм предстает не просто мелким наперсточничеством, но носит по истине монструозные масштабы, представая некой всеобъемлющей и всесильной машинерией, способной увлечь субъекта так далеко, что он окажется не в состоянии удерживать себя в допустимых рамках и непременно ввергнется во все тяжкие. Однако такие состояния анализируемого обычно длятся недолго и ни к чему подобному, ни к какому развязыванию привести не могут[10 - Как отмечал Лакан на уровне пятого семинара в 1957 году.]. Никакой психотизацией работа с невротическим субъектом не грозит. Ну а к психозам аналитический метод в использовании образующей его и патогномоничной ему техники, техники, которая и делает психоанализ психоанализом – интерпретации, нацеленной на символизацию, – просто не применим.
Опять-таки, отметим злокозненность, производимую работой желания психоанализа, и на этом, кабинетном, уровне. Вместе с тем признаем и ее сугубую значимость для образования переноса на аналитическую практику как таковую. Не секрет, что именно яркий отсвет рискованности, стремление порвать оковы серых будней, оказаться по ту сторону обременительной и рутинной реальности, совершить бросок в неизвестность движет многими в решении припасть к сокровищам психоанализа. Альтернативная реальность, как уже было сказано, является для современности предметом одержимости, одновременно являясь ее структурным основанием. Ну а великие шарлатаны и мистификаторы никогда еще не переставали будоражить умы современников.
Да, психоанализ – это аксиоматика, и это делает его тем, что он есть. Определенного рода имитационная структура была заложена в самом его основании Фрейдом, а позже и концептуализирована с помощью модели означающего Лаканом. Мы видим, как в этом практическом аспекте психоанализа работают в сцепке друг с другом сразу несколько имитаций. Во-первых, это имитация условий речи. Во-вторых, это имитация отсутствия сексуальных отношений в виде переноса. И, в-третьих, – ретроактивная реконструкция альтернативной истории субъекта посредством интерпретационной техники. При этом точкой схождения всех этих трех структур является не что иное, как означающее, ведь именно оно является элементарной, базовой моделью самоудвоения и самоудостоверения в виде пары означающих, представленных единым визуально-акустическим образом, но по-разному срабатывающих одновременно на большом и на малом круге внутренней восьмерки, на камерной и публичной сценах речепроизводства.
Вышеописанная схема показывает структурное соответствие той непростительной субъективности (в желающем плане), бессовестной предумышленности психоанализа в клинической практике с протуберанцами «большого» психоанализа, его, так сказать, культурно-историческим впискам и политическому руководству. По сути, эти превышения полномочий в отношении реальности «естественных» условий жизни, с одной стороны, а также материй, выходящих за рамки его непосредственной юрисдикции, провозглашаемого нейтралитета, отказа от иерархизации на началах принципа «господства – подчинения», ранжирования и стандартизации, с другой, по сути дела являются одной и той же стороной медали. Обе эти смущающие и волнующие пикантности, очевидно, не только предполагают одна другую, но и работают друг на друга и в конечном счете на благо эффективности аналитического процесса, обоюдно провоцируя перенос, но и позволяя его на этом злокозненном, альтернативном материале препарировать и пускать в дело с выгодой для анализанта, который отныне и навсегда останется субъектом психоанализа.
Одним словом, это парадоксальное взаимопересечение, на манер устройства ленты Мебиуса, или внутренней восьмерки, дублируя и воспроизводя взаимопересекающуюся структуру индивидуального невроза отдельно взятого человеческого субъекта, находит в ней отклик. Это провоцирует взаимоперекличку между расположенными на уровне каждой из структур (и присущими им), соответствующими друг другу господствующими означающими, метонимически налагающимися друг на друга. В конечном счете этот процесс актуализирует и выводит индивидуальный невроз с присущей ему склонностью к образованию переноса на второй круг задействования[11 - При этом важно отличать аналитический перенос, который часто неправомерно отождествляют с некоторыми чертами переносных отношений, возникающих в обстоятельствах более привычного субъекту круга. Аналитический перенос структурно устроен иначе, и прямой аналогии проводить между ними нельзя.]. Так, через взаимное тенденциозное подсвечивание и наложение двух взаимоперсекающихся структур – индивидуально-невротической и психоаналитической – происходит запуск переносного механизма, в результате которого невротик встраивает в структуру своего невроза симптом психоанализа. Аналитик в качестве уполномоченного представителя психоанализа становится единственным объектом – причиной желания анализанта, объектом, через который открывается доступ к сингулярной невротической констелляции означающих данного субъекта. Прояснение и разрешение отношений субъекта с психоаналитиком, психоанализом и аналитическим миром в целом позволяет ему разрешить свои индивидуальные невротические конфликты. Аналитику как тому, на ком завязан переносный конфликт, изнутри аналитической ситуации даются те линии напряжения, которые завязывают узел индивидуального симптома. Таким образом, можно сказать, что аналитик является фигурой, непохожей ни на одну из тех, с которыми субъект имел или имеет сношения в своей обыденной повседневности.
Эта же логика лежит в основании того, что иногда обозначается как совершённое Фрейдом изобретение бессознательного. Речь в данном случае идёт отнюдь не о перформативном учреждении новой реальности посредством фрейдовского волеизъявления, ровным счётом, как и не о повальной примерке на себя новых представлений и «человеческой душе» в форме психического индуцирования распространяющихся в культурном пространстве модных и заразительных веяний. Дело обстоит вовсе не так, что Фрейд, мол, придумал бессознательное, внушил, и даже вменил всем идею о его существовании, а мы теперь вынуждены носиться с тем, чего на самом деле нет: проблемы изначально как будто бы не было, но кто-то её придумал и начал решать.
Подобное заблуждение может возникнуть в том случае, если не составить себе предварительного представления о том, чем является структуралистская практика мысли, если не вакцинироваться перед чтением Фрейда прививкой структурализма, о чем за нас всех уже позаботился Жак Лакан. С известной долей осторожности можно утверждать, что чтение Фрейда без Лакана не только лишено смысла, но и зачастую приводит к выводам, не имеющим с намерениями самого Фрейда ничего общего. Известно, что писания Фрейда содержат множество мест, которые откровенно провоцируют читателя на своё превратное истолкование.
И это объяснимо. Мы уже сказали, что жизнь самой психоаналитической теории подвержена тем же обсессивным симптоматическим проявлениям и перипетиям, что и отдельно взятый невротик: Фрейд то забегал в своих построениях вперёд, делая слишком поспешные заявления, то, напротив, свои объяснения слишком затягивал, то обрывал себя на полуслове, оставляя некоторые положения своей теории откровенно незавершенным, и потому беззащитными перед всякого рода вульгарным прочтением и т. д. Речь Фрейда, производимая им в погоне за успехом и признанием, целила в место публичной тревоги, и потому зачастую носила рандомный, неконтролируемый характер, не лишаясь от этого своей остроты, глубины, проницательности, и, в конечном счёте, гениальности, но подставляясь под обстрел ответного со стороны аудитории «упрощающего извращения».
На самом деле изобретение Фрейда состояло в том, что он использовал инструмент теоретической критики по отношению к уже существующему на тот момент способу критически мыслить бессознательное. Ставя вопрос о том, что заставляет его современников рассматривать бессознательное в нерелевантных ему терминах, он тем самым производил теоретическое удвоение, заводя критическое производство по поводу бессознательного на второй круг. Таким образом, осуществив вменяющее возвращение этого означающего – «бессознательное» – его первичным теоретикам, он создал прецедент репрезентации бессознательного. Другими словами, речь Фрейда как бы пародируя условно «первичный» продукт мыслепроизводства об означающем, в форме намека на то, что эти прежние фигуры мысли также бессознательны, как и сам их предмет, воспроизвела всю интеллектуальную ситуацию в области этого вопроса на новом уровне.
Пародийность же фрейдовских откровений состояла в том, что их интенция не обнаруживала претензий на преодоление инерции тех самых бессознательных процессов о которых они свидетельствовали. Ни о каком мета-уровне, который ставил бы мысль Фрейда в привилегированное в сравнении с прежними подходами положение в отношении к бессознательному не шло и речи. Фрейд лишь осуществлял замах на то, чтобы выделить в существующих теориях бессознательного то, с чем, по его мнению, было необходимо размежеваться. Однако осуществляя это пародийное «поднятие» условий мысли о бессознательном, он создавал некоторый зазор между теперь уже двумя уровнями ситуации, что с одной стороны позволяло преодолеть инерцию прежнего поля мысли, и, с другой вместить в этот промежуток технику, которая отныне позволяла с этим бессознательным что-то поделать, найти к нему какой-то рабочий доступ. Этой техникой и стал психоанализ. Преодолев за счёт введения этого второго уровня бесплодную тавтологию прежних теоретических конструкций, Фрейд открыл для бессознательного некоторую альтернативу. И несмотря на то, что альтернатива эта была неопределенной, не поддающейся локализации и конкретизации (а, на самом деле, именно благодаря этому), она позволяла подбирать к бессознательному ключи и производить его диалектическую докрутку.
Конечно, Фрейд не был структуралистом (изобретение психоанализа и период его активного творчества пришелся на время, непосредственно предшествующее возникновению этого интеллектуального движения), и потому тех теоретических инструментов, которые были предоставлены услугам того же Лакана, не знал. Однако – и в этом состоит его гений – он явился тем, кто смог изобрести и применить структуралистскую базовую процедуру, ещё задолго до её артикуляции, по сути, до её теоретического и практического возникновения.
Именно эта процедура является фундаментом и несущей стеной и структурализма, и, как выяснилось, ещё фрейдовского, доструктуралистского, психоанализа. Ведь что и тот, и другой производят как не изобретение процедуры, создающей для нас новое затруднение, перед лицом которого мы больше не способны держать маску непризнания, безразличия и отстранённости. И осуществляется эта процедура путём вторичного воссоздания той желающей ситуации, того способа мыслить современность, которые мы практикуем, и в которые мы погружены. Смулянский даёт следующее определение структурализму: «Структурализм – это общее именование для изобретения теоретических операций, которые создавали бы некоторую конкретную необратимость, особую irreversibleness, на основании, которой возникает теоретическое производство. При этом, участвующие в создании этой необратимости операции – и это неотъемлемая часть определения, – должны быть отделены от вытекающих из них теоретических практик и предшествовать им логически…».