Дома мне тоже не пришлось ничего объяснять – родные привыкли к моим частым отлучкам по работе и даже обрадовались, что на этот раз я поеду не в командировку, а в мини-отпуск. Моя жизнь складывалась таким образом, что с определённой периодичностью мне приходилось возвращаться в родительский дом: сначала после учёбы и стажировок, затем после длительных рабочих отъездов, а в конце концов – из-за ситуации в семье, которой нужно было помогать, находясь рядом.
Как ни странно, нас сплачивала болезнь моего деда – печально нараставшая последовательность стадий старческого слабоумия, в конце концов сделавшего его совершенно беспомощным и зависимым от нашей помощи. Хотя он и встретил 90-летие с удивительным для своего возраста запасом физических сил, его душевный недуг почти не давал ими распоряжаться и временами делал нашу жизнь просто невыносимой. Всем нам отчаянно хотелось найти и заткнуть ту невидимую дырочку, из которой по капле утекал прежде энергичный, предприимчивый дух родного человека, но увы – процесс был до безобразия страшен, нагляден и необратим. По сути, от любимого дедушки осталась лишь материальная оболочка, и было невероятно больно изо дня в день видеть впавшего в детство старика, не способного более хоть как-то управляться со своим крепким, кряжистым телом.
II
В последнее время я часто покидал родительский дом с чувством, будто стряхиваю с себя что-то дряхлое, ненужное, досадно прилипшее. Однако уезжать было радостно и тягостно одновременно. Я вырывался на свободу, но постоянно слышал в дороге колкое постукивание, напоминавшее о том, что где-то за спиной, в родных краях, совсем несладко приходится моим близким. Зудящая мысль о том, что остаться и помочь им было бы куда лучше, чем удирать на очередные заработки, саднила и разъедала, сводила на нет всю внешнюю пленительность моих командировочных вылазок. И всё-таки то, что я почти всегда уезжал с рабочей целью, хоть немного, но успокаивало.
Убедить себя в том, что я имею такое простое и очевидное право, как право на отпуск, было морально сложно, а как следует наладить личную жизнь – ещё труднее. Хотя родные и старались иной раз из добрых побуждений вытолкнуть меня из дома, чтобы я отвлёкся и переключился, от меня не могло укрыться, как непросто им отпускать меня, пока ещё жив дедушка, чья немощь бессрочно связала нас по рукам и ногам.
Особенно остро я ощутил это на фоне вспыхнувшей увлечённости Коринной. Мы познакомились в ситуации, которая совсем не была похожа на романтическую. В тот зимний день я примчался после работы в торговый центр, чтобы купить новую рубашку и галстук накануне важного утреннего совещания. Хотелось сделать всё побыстрее, вернуться пораньше домой, отшлифовать свой доклад и завалиться спать. Вся неделя получилась суматошной и скомканной: компания запускала новый проект и, как водится, в последний момент кряхтела над самыми срочными проблемами. Измочаленным сотрудникам пришлось согласиться не только на сверхурочные часы и ночные бдения, но и на перенос контрольного совещания на субботу, что было особенно тяжко: похоже, выходные готовились помахать нам ручкой. В те дни я буквально ночевал на работе, добираясь домой только под утро – уже не ради сна, а просто для того, чтобы вырваться из офиса и хотя бы коротко вспомнить, что есть и другая жизнь, помимо стратегических задач и показателей эффективности. Однако в пятницу я всё же настоял на том, чтобы весь мой отдел покинул работу вовремя и собрался с силами перед судьбоносной субботой.
Признаться, я был на взводе, когда добрался вечером до магазина и на скорую руку подобрал себе то, о чём уже давно просил мой гардероб. Торговый центр был забит праздным пятничным людом, и даже на кассе бутика образовалась вялотекущая очередь, которую люто хотелось разогнать мокрой шваброй уборщицы, упрямо метившей всем прямо в ноги. Продавцы, словно издеваясь, неспешно заворачивали товары в яркие упаковки, отнимая у меня драгоценные минуты такого желанного, предвкушаемого сна.
Моё терпение было уже на исходе, когда, наконец, подошёл черёд девушки, стоявшей прямо передо мной. Всё это время я смотрел поверх её каштановой головы за ловкими, но медлительными руками упаковщиц, и только сейчас, когда она добралась до прилавка, я без всякого любопытства, скорее машинально, поглядел, как её холёные смуглые руки выложили пару изящных замшевых сапог, а пальцы продавца услужливо зашуршали по обёрточной бумаге. Не знаю, как это вышло, но мне сразу показалось, что в этой обуви что-то не так. Я присмотрелся к уплывавшим в коробку сапогам и внезапно для самого себя вынырнул из-за спины шатенки и остановил руку кассира.
– Подождите, вы что, не видите?
– Что такое? – лихо заломил бровь продавец.
– Товар-то с браком.
Я обернулся к девушке и указал ей на небольшое пятнышко на каблуке, которое глянцевито поблёскивало, воровато подмигивая и отражаясь на зеркальной поверхности прилавка.
– Ой, и правда, здесь что-то не так, – низковатым грудным голосом сказала шатенка, приблизив каблук к глазам. – Похоже, я и не заметила, когда мерила, уж больно мне эти сапожки понравились… Нет-нет, не возьму даже со скидкой!
Отклонив увещания продавца, она посмотрела на меня и улыбнулась:
– Спасибо, что бы я без вас делала… Вы всегда так наблюдательны?
– Всегда, когда этого от меня не требуют. А в других случаях, увы, с переменным успехом.
– Тогда и я вам кое-что скажу. Ваши рубашка и галстук, конечно, замечательны, но только отдельно друг от друга. Или вы в цирке служите?
От неожиданности у меня засвербело в груди, как у нашкодившего школьника. Я ощупал себя глазами и непонимающе уставился на шатенку, но она с усмешкой смотрела не на меня, а на то, что было в моих руках. Поразительно, но мой выбор, действительно, казался совершенно нелепым. Зелёная рубашка и жёлтый галстук ласкали глаз и искрили энергией, но больше подходили для киношного героя, а не офисного завсегдатая. Я судорожно сбросил поклажу на прилавок, и кассир негодующе изогнул другую бровь.
– Пойдёмте, – шепнула шатенка, – пока нас отсюда не выгнали. Раз уж мы занялись совместным шопингом, давайте доведём дело до конца, но в другом месте.
Это прозвучало так волнующе убедительно, что в тот момент я сразу понял: сегодня у меня уже не будет ни обновки, ни долгого сна, а назавтра, вероятно, и никакого отточенного доклада. Мы сели в кафе, она сбросила шубку цвета своих волос, и уже через полчаса я знал о ней почти всё. На год младше меня, не замужем, но «уже пора бы», много лет работает финансистом, живёт с родителями в соседнем районе, любит «печь вкусняшки» и мечтает о собственном салоне красоты.
Она поспешила уточнить, что её имя пишется через «о» и с двумя «н» – Коринна. Оно очень шло её восточной внешности, хотя точнее следовало назвать её южнославянской, – у неё были черногорские корни со стороны отца, и первые годы жизни она провела на Адриатическом побережье, а позднее переехала с родителями в Москву. Она рассказывала о себе, не задавая попутных вопросов, и я был бесконечно признателен ей за это. Как заворожённый, я смотрел то на длинные пальцы её ухоженных рук, то на крупные, чуть навыкат, карие глаза, которые влажно блестели и обдавали меня теплом её далёкой и призрачной родины, где я никогда не бывал. Мне подумалось, что самым лучшим было бы заснуть прямо за этим столиком под звук её неторопливого низкого голоса, который ничего от меня не требовал и так успокаивающе отзывался в моём убаюканном сознании.
Но вот наступил момент, когда она вывела меня из размякшего состояния встречным вопросом о работе и, узнав о моём субботнем совещании, тут же осеклась и стала собираться.
– Простите, что-то я совсем заболталась. Хорошо так сидеть пятничным вечером, когда впереди целых два выходных… А ведь вам ещё, наверное, нужно купить рубашку и галстук взамен тех, несуразных? Только не обижайтесь, по-другому их сложно назвать. Ах, уже не будете? Конечно, ведь и магазины вот-вот закроются. Придётся мне тоже зайти за обувью в другой раз.
Я неохотно посмотрел на часы и удивился, что стрелки изготовились перешагнуть одиннадцать. Мы просидели больше двух часов, и мне было так хорошо, что я совершенно не понимал, зачем нужно куда-то уходить и делать что-то другое. Хрипловатым, неверным голосом я предложил подвезти её до дома, но она, конечно, отказалась и, попрощавшись, заторопилась в метро.
Окончательно проснувшись и остро почувствовав, что сейчас может произойти непоправимое, я догнал её и выпалил первое, что пришло в голову как спасительная зацепка:
– Коринна, вы же сами сказали – дело нужно доводить до конца. Например, этот наш незадавшийся шопинг. Завтра после совещания или в воскресенье я в вашем распоряжении. Если только у вас нет других планов.
Благосклонно прищурившись, она всмотрелась в меня и сказала:
– Вы правы, нужно всё доводить до конца. Такой обувной консультант, как вы, многим бы пригодился. Звоните мне, когда захотите.
Мы обменялись номерами, она взмахнула своей прелестной рукой, и я устало побрёл на паркинг.
Утро следующего дня началось с тяжёлой головы, жестоких упрёков самому себе и клятвенным обещанием никогда больше не совать свой нос в чужие товары. Я злился и негодовал, но понимал, что это было не более чем попыткой раскачать себя перед ненавистным совещанием, а в глубине тем временем затаилось что-то тёплое и зовущее, имя которому было – Коринна.
Однако офисные новости охладили мой злостно-лирический пыл: новый проект, над взращиванием которого мы так бились с коллегами в последние недели, обернулся только иллюзией светлого будущего. Компании предстояла нешуточная встряска и, в конечном счёте, масштабное сокращение. Хотя конкретных кадровых решений пока не последовало, становилось совершенно ясно, что над каждым из нас повисла реальная угроза увольнения, и между строк легко читалось адресованное всем послание на всякий случай подыскивать себе новое место работы.
Никогда ещё я не уходил из офиса в столь гнетущей обстановке, но, сложив всё в голове, поймал себя на мысли, что расстроен не так, как другие, и даже втайне чему-то радуюсь. Впрочем, объяснить это чувство было совсем несложно: я не любил и не понимал смысла этой высасывающей работы и каждый год подумывал о том, чтобы найти для себя более степенное и независимое занятие. От такого шага меня удерживал только азарт отца, который несколько лет назад затеял капитальную перестройку дома и всё никак не мог её завершить. Повисшие на моих плечах кредиты постепенно росли, заставляя крепко держаться за то, что ещё вчера казалось таким стабильным и незыблемым. Теперь же все планы и расчёты стирались в пыль, и в замаячившем хаосе неопределённости замерцала заманчивая и рискованная возможность нового жизненного зигзага.
Ещё не зная, нужно ли рассказывать ей об этом, я в тот же день позвонил Коринне. Поначалу я рассудил, что сообщать о рабочих проблемах будет так же неловко, как и возобновлять разговор с того, что нас так курьёзно сблизило, – сапог и рубашек. По счастью, она тоже о них не вспомнила и, похоже, не сильно удивилась, когда я предложил ей сходить на органный концерт. Пусть я и не был поклонником столь серьёзной музыки, но имя Баха на афише звучало так прочно и основательно, что у меня не возникло ни малейших сомнений, когда я выискал его в вечернем репертуаре.
Мы встретились у метро и, поскольку она прилично задержалась, нам пришлось поторопиться, чтобы успеть к началу. Рядом со мной всё под той же норковой шубкой захрустели по снегу сапожки, похожие на те, что я накануне забраковал, и она, поймав мой вопросительный взгляд, утвердительно кивнула. Ввернув незатейливую шутку по случаю обновки, я легко заставил её расплыться в улыбке, обнажившей крупные продолговатые зубы с вкраплениями карминных помадных отпечатков, что делало её приоткрытый рот похожим на клавишный инструмент неизвестного происхождения.
Когда мы добежали до гардероба и Коринна на ходу сбросила свои меха, меня обдали жаром её алое вечернее платье и смугло-матовые обнажённые руки. Под сводами зала зазвучали первые возвышенные аккорды, но Баха в тот вечер для меня не случилось. Я слышал только её учащённое дыхание, вбирая его в себя вместе с ароматом, шедшим от её молодого, свежего тела. Её рука несколько раз нечаянно коснулась моего плеча, и я едва удержался от того, чтобы хотя бы на мгновение задержать в ладони её длинные шоколадные пальцы.
На этот раз она без колебаний согласилась на моё предложение подбросить её до дома. Мне хотелось до бесконечности продлить этот вечер, и я был благодарен заглянувшим в город морозам за то, что они помогали мне, вынуждая долго прогревать остывший двигатель.
Когда мы сели в машину, я налил ей чаю из термоса и сказал:
– Коринна, а в каких театрах вы любите бывать?
– Театрах? Да в самых разных, особых предпочтений у меня нет. Послушай… мы ведь можем уже на «ты»?
– Конечно, как скажешь.
– Хорошо. Знаешь, я вот что хотела сказать, чтобы мы сразу друг друга поняли. Мы видимся всего второй раз, и я не знаю твоих намерений, но… если я тебе нужна только как приложение к культурному досугу, то лучше нам больше не встречаться.
– Вот как? А если я вижу в тебе нечто большее?
– Тогда будем разговаривать дальше. И что же ты во мне видишь?
– Я вижу в тебе интересную, привлекательную девушку, которую хотел бы узнать получше.
– Только и всего?
– А разве этого мало? Если тебе важно это услышать, то в принципе я открыт к серьёзным отношениям. Если ты, конечно, сама к ним готова.
– Для меня серьёзные отношения – только те, которые ведут к браку, остальное мне уже неинтересно. И ещё у меня такое пожелание: я не вижу смысла затягивать больше, чем на год. Мы уже не в том возрасте, чтобы долго друг друга рассматривать.
Слова мне больше не потребовались, и в знак согласия я впервые взял её за руку. Прохлада от её нежной кожи отозвалась по всему телу, и я почувствовал, как вся моя прежняя жизнь роковым образом сжалась до той точки в пространстве, которую занимала эта вчерашняя незнакомка. Мотор нагрелся и замурлыкал, и я набрал её адрес:
– Навигатор показывает, что нам по пути. Пристегни ремень, Коринна, пора отправляться.
Почти всю дорогу я держал её руку в своей, и она не думала отнимать её. Мы долго ехали молча по залитой огнями столице, пока она не сказала: