– Кстати, а как прошло твоё совещание? Доклад удался?
– Доклад? Да всё нормально, только это, возможно, был мой последний отчёт в компании.
– А что стряслось?
Пришлось обо всём рассказать ей: и о возможном увольнении, и о кредитах, и о том, что хотел бы делать дальше, если назреют перемены. На дороге закружил снег, и я неохотно выпустил её руку, чтобы взяться за руль покрепче.
– А ты уверен, что со всем справишься? – спросила она.
– Мне больше ничего не остаётся. Как только закрою долги, моя совесть перед родителями будет чиста. Вообще мне хотелось бы, чтобы это случилось до того, как мы с тобой… в общем, ты понимаешь.
– А сколько это может продлиться?
– Если смотреть реально, то примерно два, максимум – три года. Но я постараюсь ускориться и буду пахать, как вол, если для тебя важно, чтобы я уложился в год.
– Это важно для тебя, а не для меня. Я же не говорю, что твои кредиты меня как-то смущают.
Я понял, что разговор сползает на сомнительную тропинку, и замолчал, снова завладев её рукой. За поворотом показались разноглазые многоэтажки, и она прервала повисшее молчание.
– Нам вот к этому дому, но к квартире не обязательно, высади меня у магазина.
– К квартире не обещаю, а вот к подъезду – гарантирую.
Мы остановились в тёмном дворике, и я, не включая в салоне свет, приблизил к губам её потеплевшую руку.
– Для первого свидания ты многое себе позволяешь, – сказала она.
– Пусть это будет немножко в долг. Кстати, а почему для первого? Разве мы видимся не второй раз?
– Вчерашняя случайная встреча не в счёт. А вот свидание – сегодня первое.
– Сразу видно: кое-кто работает финансистом.
– А кое-кто предпочитает жить в кредит.
Последние слова слегка кольнули меня, но я не успел ничего ответить: она открыла дверцу, сверкнула пряжками сапог и быстро скрылась в сумрачном подъезде.
Мы стали встречаться каждое воскресенье, почти целый день проводя вместе, колеся по бескрайней Москве и наполняясь друг другом. При всей моей увлечённости, я не чувствовал желания ускорить течение времени между нашими встречами и даже укорял себя в этом, когда впускал её в объятия после недельной разлуки и видел её горящие, преданные глаза. Уже тогда, в те первые упоительные свидания, в моей голове автоматически включился таймер обратного отсчёта, который, как некий червячок, стал медленно, но поступательно подтачивать меня изнутри. Условленный годичный срок терзал меня больше всего, и, хотя мы почти не возвращались к разговору о моих житейских планах и обстоятельствах, установленное между нами соглашение тяготило своим немым, но очень ощутимым присутствием.
Я не любил посвящать родителей в детали своей личной жизни и не стал бы делать этого прежде времени и на этот раз, но мои воскресные отлучки и ночные приезды говорили сами за себя. Мне пришлось рассказать о Коринне в общих чертах, без подробностей нашего уговора, и даже при этом умолчании я уловил, как отец нахмурился и тут же решил ускориться с ремонтом, словно предчувствуя что-то противное своим интересам.
Месяца через три, не дожидаясь грядущего и уже неизбежного сокращения, я вышел на новое место работы, поразившись, как легко можно было сделать это и раньше без потери в доходах. Коринна одобрила моё решение и, как сложно было не заметить, особенно обрадовалась, узнав, что я беру дополнительные часы на дом для подработки. Занявшись неблагодарным делом подсчитывания будущих поступлений, я смекнул, что такими темпами на покрытие основных долгов у меня должно уйти не больше года-полутора. Каким-то чутьём я догадался, что не нужно говорить ей об этом, по крайней мере до поры до времени, чтобы в том поле напряжённости, которое мы сами для себя создали, постепенно раскрылись лепестки её подлинной личности и характера. Как бы ни была сладка её чувственная нежность, всё же я ощущал, что между нами залегла незримая преграда, представлявшая собой тонкую игру, совсем не похожую на ту, которую мы вели с тем же Стасом. Эта старая как мир игра, пусть и в особой вариации, называлась тремя простыми словами: мужчина и женщина.
Шли недели и месяцы, и в веренице театров, музеев, ресторанов, сопровождавших наши свидания, я тщетно пытался глубже проникнуть в сущность этой девушки, которая так легко и доверчиво забронировала меня в качестве жениха. Иногда мне казалось, что наша первая встреча рассказала о ней гораздо больше, чем все последующие. Я пытался расспрашивать её о тех, кто был у неё до меня, но не мог добиться ничего вразумительного: не сошлись характерами, обманулись в ожиданиях, смотрели на жизнь по-разному, и так далее в том же роде. Как я ни подступался, мне приходилось безнадёжно утыкаться в стену её нежелания хоть как-то приоткрыть завесы прежних отношений. И всё же одно неосторожное слово сумело прорвать эту неприступную плотину.
Прогуливаясь апрельским днём по Замоскворечью, мы зашли в один известный дворик, и я спросил, приобняв её:
– Рина, а ты знаешь, что здесь снимался «Иван Васильевич»?
Она внезапно побледнела, отстранилась и метнула на меня колкий пробирающий взгляд:
– Какая ещё Рина?! Ты думал о ком-то другом, да? Запомни, я никакая не Рина, не смей меня так называть! Моё имя – Коринна, и точка!
Я впервые видел её в таком раздражении. С минуту мы постояли молча, рассматривая друг друга как сквозь новые линзы. Справившись с собой, она взяла меня под руку, и мы пошли дальше в сторону Третьяковки.
– Прости, – сказала она немного спустя. – Понимаешь, меня называл Риной один тип… Он долго искал моего расположения. Мы были близки какое-то время, но ему не нужно было от меня ничего, кроме… В общем, это было настоящее животное! Я начала игнорировать его, но он не давал мне прохода, подстерегал буквально везде. Однажды он стал лапать меня прямо на улице, называя Риной. Я поколотила его, как могла, и прогнала. Он был здоровый, как кабан, но на людях так испугался, что ускакал, как суслик, и на время отвязался.
– Почему тебя так взбесило имя Рины?
– Как тебе объяснить… А ты не читал Флоренского?
– Какого ещё Флоренского? Отца Павла Флоренского? А при чём тут он?
– Да, того самого Павла Флоренского. У него в одной книге есть ответ на твой вопрос, а пока давай больше не будем об этом. Если интересно, я дам тебе почитать.
Изумлённый и заинтригованный, я не стал задавать дальнейших вопросов, а вечером того же дня впервые оказался у двери её квартиры. Она из вежливости пригласила зайти на чай, очевидно, не рассчитывая на моё согласие, и я, разумеется, отказался: мне пока не хотелось знакомиться с её родителями. А вот прочитать Флоренского мне просто не терпелось.
Она вынесла небольшого формата книгу, аккуратно завёрнутую в пакет, и протянула мне на вытянутых руках.
– Найдёшь ответ – сообщи. Думаю, тебе понравится.
Повторяя в шутку её движение, я взял свёрток двумя руками, по-восточному поклонился и направился к лестнице, ожидая, что она окликнет меня и мы попрощаемся, как обычно. Но тут же послышался хлопок двери, и я остался один на холодной площадке. В тот вечер я впервые не подержал её шелковистых рук перед новым недельным расставанием.
III
– Ты не против, если я буду называть тебя Никой?
– Конечно, можно было и не спрашивать. Я думала, ты ещё по телефону станешь обращаться как-то проще. Но ты всё заладил: «Вероника, Вероника». Неужто, думаю, он и вправду такой серьёзный и правильный?
– Просто знаю по опыту, что с короткими именами лучше не торопиться. К тому же Вероника – это очень красиво. Ты не замечала, мы часто стесняемся называть людей их полными именами? Это бывает странно, ведь у некоторых имён просто нет другой нормальной формы. Такой, чтобы при обращении она не звучала как насмешка или словесный выверт.
– Никогда об этом не думала.
– Ника, ну вот смотри. Мы легко называем Александра – Сашей, Дарью – Дашей, Михаила – Мишей. С этими именами всё в порядке, как и с другими, самыми частыми и привычными. Мы произносим их, как нам ближе, и даже не задумываемся, хорошо они звучат или нет. Просто называем – и всё.
– Ну да, если только эти Даши и Саши не встают в позу и не просят называть их полностью или как-то вычурно. У меня был… есть знакомый, который откликается только на имя Алекс, а на всё остальное вообще не реагирует. Я вот не очень понимаю таких людей. Неужели в этом есть какой-то особый смысл?
– Думаю, смысл есть и в этом. Удивляет другое – большинство людей относится к именам, как к простым кличкам. Правда, есть ещё и другой разряд имён. Я их условно называю «неправильными». Вот Денис, например. Дениска – звучит как что-то детсадовское, а Дионисий – можно произнести и с иронией, и с какой-то даже претензией.
– В чём же сложность, если мы называем Дениса только Денисом? Это ведь даже удобнее, когда у имени только одна форма. Или ты жалеешь, что твоё имя – тоже из разряда «неправильных»?
– Нет, меня это мало беспокоит.
– Если так, то к чему об этом и говорить…
Вероника заметно заскучала и, скрестив руки на груди, огляделась по сторонам. Мы шли по аллеям сверкавшего зеленью Ботанического сада, в названии которого гордо значилось имя Петра Великого. Она работала неподалёку и сама предложила это место для встречи. Приехав сюда незадолго до назначенного времени, я подивился, насколько удачным оказался её выбор. Окружающая обстановка выглядела спокойной и ненавязчивой, вполне подходящей для первого свидания. Редкие прохожие неспешно прогуливались по близлежащим улочкам, умываясь в прохладной тени деревьев тёплым ветром, долетавшим с набережной мягкими, ласкающими волнами.
Дожидаясь приезда Вероники, я прохаживался вдоль ограды, вдыхая ароматы акаций и любуясь притихшим городом, который нашёптывал на ухо свою нестройную мелодию, но, увы – я был не в силах её разобрать за стуком своего разогнавшегося сердца. Ника поймала меня звонком из-за спины, я оглянулся – и мы впервые увидели друг друга с расстояния в несколько метров. Пока я приближался к ней, её образ, прежде нарисованный в моём сознании, начал зримо проступать, воплощаясь в этой высокой, плотной фигуре, возникшей из городского эфира. Вслед за внешним покровом: джинсовая куртка, юбка, кроссовки – проявились пронзительно-пытливые голубые глаза, прямые светлые волосы, округлые очертания тела. Всё было так просто и так значительно, ведь это была она – живая, осязаемая, настоящая. Без лишних приветствий, деловитой упругой походкой она направилась к воротам сада, а я, примериваясь к её шагу, сразу начал о чём-то рассказывать, будто пытаясь словами утвердить факт её долгожданного присутствия рядом.