Вернувшись в комнату и плотно закрыв окно, я прислушался к молчанию родного дома, но его безмолвие внезапно прорвалось стонами, которые я сразу же узнал. Выбежав в коридор, я метнулся к дедушкиной комнате, хлопнул выключателем и в брызнувшем свете увидел, как бездвижная старческая плоть раскинулась на кровати угрожающей надломиться диагональю: голова уткнулась в стену, а голые ноги, выбившись из-под скомканного одеяла, впились в заградительную решётку.
Уловив стеклянным взглядом моё непривычно раннее, но вполне своевременное вторжение, дед застонал сильнее, жалуясь на неудобство своего положения. Менять его самостоятельно он уже давно не мог, и мне пришлось делать это самому. Обычно мы справлялись в четыре руки с отцом, но будить его в пять утра я не стал. Осторожно выпутав прохладные пальцы старика из ячеистой сетки, я оглядел его натёртые металлом стопы, слегка помассировал их, сдвинул ноги по центру и накрыл одеялом. Схватив свалившуюся на пол остывшую грелку, я рванул было в ванную, но снова услышал стоны деда и вспомнил о его голове. Она уже оторвалась от стены во время ножных манёвров, но ещё требовала доводки до съехавшей набок подушки. Взбив её, я ухватил тяжёлое тело под лопатки и одним рывком уложил его как следует.
Дедушка благодарно прикрыл глаза, облегчённо сложил посиневшие губы в подобие улыбки и начал вхолостую жевать ими, требуя воды. Напоив его, я на всякий случай заглянул под одеяло, пощупал вечерний памперс (ничего, ещё держит) и уселся рядом на табурет. Дело было сделано, и я, окончательно забыв про ножную грелку, стал думать о другом.
В имени моего деда, Афанасий, несущий корень, «танатос», означавший «смерть», слился с первой буквой, полностью её отрицавшей. «Бессмертный» – таков был дословный перевод, и следовало признать, что сквозь эту именную печать просвечивали не только черты личности престарелого человека, но и детали той семейно-психологической обстановки, в которой он доживал свой век. Наши родственники и знакомые приговорили деда ещё тогда, когда на его ползучий ментальный регресс наложился перелом шейки бедра – досадный домашний инцидент «на ровном месте», приведший к ещё большей нагрузке для всех домашних.
«Уж немного теперь осталось Афанасию Витальевичу, да и вам с ним мучиться», – таков был общий подтекст сначала частых, но из года в год редеющих родственных визитов, иссякавших по мере того, как дедушка всё меньше узнавал приходивших или вообще на них не реагировал.
Чем больше нас жалели, тем сильнее я сжимался от возмущения и, наперекор своей личной неустроенности, желал деду прожить как можно дольше. А ведь когда-то давным-давно на мой детский вопрос: «Деда, а зачем ты живёшь?» – он, ещё будучи в здравом уме и твёрдой памяти, ответил просто: «Чтобы умереть. Нужно быть к этому готовым. Только бы не стать никому обузой».
Тогда это прозвучало страшно и непонятно, а сейчас, сидя у кровати и наблюдая за его блаженно уснувшим, порозовевшим лицом, я вдруг по-новому устрашился, как от выплывшего на поверхность, по-житейски сбывшегося пророчества. Мудрый человек с большим сердцем, когда-то готовившийся отважно посмотреть смерти в лицо, он медленно угасал и, не сознавая этого, всё больше становился для близких той самой обузой, в которую так не хотел превращаться.
Афанасий «Бессмертный» – виделась теперь в этом имени даже некая профетическая ирония, едва ли не насмешка, которую не смог бы, пожалуй, растолковать даже проницательный и чуткий Флоренский.
Я погасил свет и побрёл в свою комнату. Перед тем, как лечь спать, я ещё раз пробежался глазами по письму Флоренского из Соловецкого лагеря:
«Имя само по себе не даёт хорошего или плохого человека, оно – лишь музыкальная форма, по которой можно написать произведение и плохое, и хорошее».
Несмотря на усталость, я с радостью вспомнил, что нащупал в тексте ответ на вопрос Коринны, но Флоренский подарил мне даже нечто большее. Закрыв глаза, я впервые подумал о том, что влюблён в Коринну и, возможно, любим ею, хотя мы ещё ни разу не признавались в этом друг другу. Наутро, едва проснувшись, я написал ей: «Его звали Николай?». Она ответила «Да», больше ничего не добавив, и мне стало отчего-то спокойно и грустно одновременно.
Всю неделю мне нестерпимо хотелось увидеть её, чего раньше я за собой не замечал, и в какой-то момент я понял, что не смогу дождаться нашего очередного воскресенья. В среду я позвонил ей и предложил встретиться как можно скорее, но она сослалась на срочные дела на работе и отказалась. Сообщить свой рабочий адрес она не захотела и попросила также не приезжать к ней домой: вечерами ей приходилось ухаживать за приболевшей мамой. Так или иначе, но срываться на неделе она не планировала, и это немного задело меня, пуще прежнего распалив моё желание. Нужно было что-то придумать, а ведь я даже не знал названия её фирмы.
Перебрав все варианты, я решил поступить очень просто и заказал цветы в магазине, где не требовался адрес получателя, – телефона было достаточно. Выбрав букет гербер, я задумался над временем доставки, чтобы Коринна точно находилась в офисе к приезду курьера. Остановившись на трёх пополудни, я, между прочим, убедительно попросил магазин сообщить мне после передачи цветов адрес встречи, для удобства последующих заказов в то же место.
Разработанный план выглядел вполне сносным, но довольно рискованным: чтобы не показаться навязчивым, мне хотелось остаться неузнанным, хотя это и представлялось немного затруднительным. Не скрою, меня волновало и то, как она отнеслась бы к подарку от другого мужчины, и, войдя в возможный образ этого другого, я сочинил игриво-возвышенный, в меру пафосный анонимный текст, которого она вряд ли могла бы ожидать в моём исполнении. Оставалось только найти способ узнать её реакцию по прочтении открытки, и я особо договорился с курьером, чтобы он настоял на необходимости устного ли, письменного ли, но немедленного её ответа на моё послание.
На следующий день, в начале четвёртого, я услышал в телефоне громкий голос: «Всё сделано, сейчас отправлю!» Пришедший следом адрес мне ни о чём не сказал, а вот снимок её слов, записанных на клочке бумаги, поглотил моё внимание. В большом волнении, я перечитал их несколько раз, прежде чем понял, что смотрю на них так, словно она обращается ко мне, а не к человеку без имени:
«Дорогой аноним, благодарю за такой чудесный подарок! Он говорит сам за себя, но ещё больше мне сказало бы ваше имя: за ним всегда стоит больше, чем кажется».
Мне стало досадно на себя за свои проделки и подозрения, за то, что впустил в пространство наших отношений третьего, пусть и совсем чужого человека. Я позвонил курьеру и попросил уничтожить её записку, а потом вернулся к полученному адресу, нашёл его на карте и задумался. Многоэтажный бизнес-центр недалеко от Садового кольца – так себе ориентир, если пытаться продолжить поиски, и я решил на время отложить в сторону свою затею. Однако на следующий день меня потянуло непременно поехать туда сразу после работы, и даже суровые пятничные пробки не убедили в обратном. Потолкавшись в поисках парковки у главного входа офисной высотки, я нашёл-таки подходящее место для наблюдения прямо из окна машины и стал дожидаться её появления.
И очень скоро я увидел её: ослепительно яркая, в чём-то жёлтом, она проворно сбежала по ступенькам с букетом цветов, в которых я узнал свои герберы, и, похоже, намеревалась влиться в общий людской поток, тянувшийся мимо моего обзорного пункта. Через какие-то секунды она должна была поравняться со мной, и я приоткрыл дверь, готовый принять её в объятия, но не дождался. Она внезапно остановилась, озабоченно оглянулась и заговорила с подошедшим мужчиной лет пятидесяти, комично бесформенным, пёстро одетым.
Опустившись на сиденье и закрыв дверцу, я стал наблюдать за происходящим. «Пёстрый» активно жестикулировал, что-то доказывая или на чём-то настаивая. Покачав головой и коротко огрызнувшись, Коринна отвернулась от него и пошла дальше, но он резким и властным жестом остановил её, схватив сзади за локоть. Её лицо помрачнело, и она, решительно повернувшись, отвесила «пёстрому» пощёчину. Тот побагровел, и на его губах проступила тихая, но ясно ощутимая угроза. Коринна обречённо опустила глаза и покорно проследовала за ним, уронив на тротуар один цветок из поникшего букета.
Подойдя к пятнистому тёмно-зелёному седану, припаркованному через три или четыре машины от меня, они уселись вперёд, причём она сама открыла дверцу вполне привычным, как могло показаться, движением. «Крокодил» зарычал, порывисто, с шипящим свистом, развернулся и помчался в сторону Кутузовского проспекта. Я запоздало выбежал, подобрал лежавшую на асфальте герберу и рванул за хищником, держась на небольшом отдалении от него. Стоять в пятничных пробках, похоже, не входило в планы «пёстрого», и его махина вырулила на самый центр дороги, широкую разделительную полосу для спецтранспорта – ту самую, из-за которой Кутузовский в своё время прозвали «дорогой смерти».
Чтобы не светиться за ними и не нарваться на дорожный патруль, я свернул на крайнюю правую полосу для такси, которая также пустовала. Держа «крокодила» в поле зрения сквозь пять забитых полос, я вцепился в руль и прибавил газу, чтобы не отставать параллельным курсом. Уже начиная догадываться, куда прокладывал себе дорогу стремительный зверюга, я ждал его скорого появления на своей полосе. Так и случилось: спустя считанные минуты «крокодил» слегка сбавил ход и начал агрессивно, нещадно подрезая простых смертных, протискиваться вправо, и вскоре я уже сворачивал вслед за ним на Рублёвское шоссе. Здесь я немного отпустил его: настоящая Рублёвка начиналась дальше, за МКАДом – там, где бурный поток машин сливался в одну полосу и спешить уже было незачем. Правда, «пёстрый» мог быть обладателем «волшебного фонаря», дававшего пропуск на встречную, но в пятницу вечером такие фокусы могли позволить себе только по-настоящему крутые ребята из «высочайших».
«Крокодил», по-видимому, был не из самых зубастых и на время превратился в одного из многих в этой тягучей процессии дорогих, но беспомощных автомобилей. Однако, добравшись до первого же большого перекрёстка, «пёстрый» вновь пришпорил своего зелёного зверя и свернул к местечку под названием Раздоры. Движение здесь было уже вполне обычным, и я приостановился на обочине, пропустив вперёд для прикрытия пару машин, – уж слишком долгой получилась гонка, чтобы «крокодил» не успел хотя бы отдалённо почуять моего горячего дыхания.
Мы обогнули скученный массив коттеджей, к которым съехали мои сообщники-маскировщики, и на тускло освещённой дороге остались только «пёстрый» и я. Любая ошибка могла стать фатальной, я погасил фары и сбросил скорость, наблюдая, как мой пятнистый недруг отдаляется от меня куда-то к своему логову. Он был у меня в руках: впереди расстилалась река, и полностью скрыться из виду ему было просто некуда. Когда между нами осталось метров двести, я увидел, как он, наконец, остановился у тёмного здания, одиноко стоявшего за высоким забором. «Крокодил» выплюнул «пёстрого» и Коринну из своего мрачного чрева и закрыл глаза. Две фигуры завернули за угол здания и растворились.
Я вышел из машины и нервно поёжился. Обманчиво тёплый апрельский день снял свою маску и обернулся остывшим, почти морозным вечером. Где-то неподалёку залаяли продрогшие рублёвские собаки, и мне стало их жалко. Таиться было нечего, и я с холодным, тупым спокойствием приблизился к логову. «Крокодил» уже засыпал, потрескивая уставшим железом. Я подошёл к зданию с торца и отчего-то совсем не удивился, когда через просвет в решётке в глаза ударили буквы, мерцавшие шаловливым розовым неоном на уровне цоколя. Они ядовито складывались в название, которое не оставляло никаких сомнений насчёт этого заведения. Оттуда доносились глухие звуки музыки, казавшиеся преступно потусторонними в окружавшей тишине.
Постояв немного, я прикусил губу и медленно пошёл прочь. С привкусом тёплой соли во рту, я включил зажигание и заметил увядшую герберу, невинно лежавшую на пассажирском сиденье. Схватив цветок, я со злостью швырнул его назад.
Похоже, всё было кончено.
V
Петербургское небо ненадолго попрощалось с солнцем и подёрнулось волнующей дымкой, подсвеченной лёгким прикосновением городских огней, побледневших и совсем необязательных в это время года. Сезон белых ночей, казалось бы, почти миновал, но ясная погода, неожиданно задержавшись, не спешила никуда уходить и, похоже, решила продлить эту сказочную атмосферу. Зачарованный, я смотрел в окно и думал о том, что в такие ночи, которые, конечно, вовсе не белые, да и не ночи вообще, в организме, должно быть, включается какой-то особый режим, автоматический и бесконтрольный. Уже накануне я понял, что в этом ритме сбитых координат сонливость отнюдь не гарантирует нормального сна, а краткая эйфория – свежести пробуждения.
Перебирая в туманной голове детали первой встречи с Вероникой, я ловил себя на мысли, что не смог бы в точности описать ни её саму, ни подробности нашего разговора, в котором, однако, было рассыпано столько пленительно-зовущих намёков. В то же время чувство непонятной тревоги не оставляло меня, и я всё не мог нащупать его источник, пока не наткнулся взглядом на светлое квадратное пятно, маячившее сбоку на столе. Свёрток, полученный от Ники в саду, дразнил своим глянцевым бликом в эту волшебную кофейную ночь, питавшую мои силы мнимой бодростью духа. Мне захотелось как можно скорее избавиться от этой укутанной в бумагу коробки и вместе с ней – от некоего Алексея, с которым она была как-то связана. Предстоявший матч представился мне как поединок, в котором многое могло проясниться, причём не только на зелёном газоне. Что за «слишком человеческое» проскользнуло между нами?
Путаница в мыслях незаметно перешла в тонкий сон, и наутро я очнулся в кровати полуодетым, помятым и разбитым. Можно было бы стянуть с себя всё лишнее и поспать ещё, но звонко пикнул не выключенный с ночи телефон, и я не поверил слипшимся глазам. Экран вспыхнул огненным сообщением от Стаса:
«Дружище, извини, что рано. У меня запара дома, приехать не смогу. Но будет замена, прорвёмся! Днём позвоню и всё расскажу, а пока – спи дальше!»
Последние слова прозвучали, как издевательство, и я, поворочавшись ещё немного, вскочил с кровати и набрал своего приятеля.
– Стас, ты чего? Какая может быть запара в субботу утром? Ты там что, картошку копать собрался?
– Старик, на дворе июль, какая ещё картошка? – услышал я сдавленный голос. – У меня вчера бабушка умерла…
– Вот так дела, прости… Она ведь тоже болела за «Спартак»?
– Да, она меня и приучила к этому делу. Знаешь, она бы точно меня поняла и поддержала, если бы я поехал. Она сама так ждала этого матча… Но всё же я не смогу. Билет я отдам своей знакомой, она из Питера, но тоже из наших – «красно-белая»!
– Стоп. Ты хочешь сказать, я пойду на игру с какой-то посторонней девицей? А как же ритуал «без женщин» в день матча?
– Ну чего ты сразу скандалишь? Никто тебя не заставляет идти с ней вместе, можете просто сидеть на соседних местах и молчать как рыбы. Но вообще, я уже сказал ей, что ты будешь рядом. А ей, кстати, понравилось твоё имя – необычное, говорит, но классное.
– Хорош молоть ерунду. Если сказал ей про меня, то, конечно, пообщаемся. Как её зовут?
– Оксана. Ох, и девушка, скажу я тебе. Такой экспонат на трибуне будет!
– Смотри, не захваливай, вдруг я на неё глаз положу.
– Да брось ты, у тебя там в Питере, я чую, свои амуры. А если всё же понравится, то даже и не мечтай – всё равно не отдам. Да и не твой это формат, я думаю.
– Что, снова «развитые формы правления»? Где ты её подцепил, питерскую, да ещё в наших цветах?
– Слушай, давай не будем об этом. У меня всё бабушка из головы не выходит. Ещё вчера с ней по телефону болтали – и вот уже нет дорогого, любимого человека… Ладно, может, я всё-таки прилечу, но только на следующей неделе. Не обещаю, но постараюсь. А пока, брат, держи оборону!
Стас отключился, оставив за собой последнее слово и шлейф новых мыслей в моей голове, смешавшихся с прежними, которые только сгустились после недолгого, неудобного сна. Вероника, свёрток, Алексей, футбол, Оксана, пробелы и запятые, Достоевский, Алекс, белые ночи, Стас, бабушка… Бабушка! Бабушка Стаса, которой уже нет в живых. А что, если и с моим старым, беспомощным дедушкой что-то случилось, пока я здесь прохлаждаюсь? Но ведь там родители, они справятся и без меня, как уже не раз бывало до этого. И всё же мне стало стыдно, что я ещё ни разу за два дня отдыха в Питере не позвонил домой, ограничившись дежурным сообщением о приезде. Здесь, вдали от всех домашних дел и обязательств, мне было до жути хорошо и вольготно – настолько, что возвращение к прежней жизни, временно оставшейся позади, казалось просто невозможным, даже в мыслях. И таким же невероятным представлялось то, что я сам когда-то затащил себя в эти житейские тиски и убедил себя в их комфортной необходимости. А ведь можно было бы создать свою семью, например… хоть с той же Вероникой. Вот только мог ли я быть уверен в её чувствах и намерениях?
В лёгком раздражении я подошёл к столу и взял в руки свёрток. Он был совсем нетяжёлым, приятным и чуть мягким на ощупь, удобно помещался в ладони. От него по-хвойному пахло Никой, и я сразу оттаял. Мы условились снова встретиться после выходных, в понедельник, и я попытался соотнести это с её словами о том, что первая встреча всегда всё решает. Неужели это «всё» решилось в мою пользу, или она ещё хотела присмотреться, в чём-то для себя убедиться? Вопрос представлялся сложным и интригующим, хотелось остаться с ним наедине и всё осмыслить. Но только не сейчас, не сразу, не сегодня. Сперва просто выспаться и только потом «держать оборону» – Стас попал в самую точку: у меня уже было что защищать в этом городе.
Проснувшись к тому времени, когда можно, не размениваясь на завтрак, сразу переходить к обеду, я быстро накидал в голове план с двумя неизвестными. С Алексеем хотелось расправиться ещё до матча, а вот с Оксаной можно было действовать по обстоятельствам. Первому я отправил краткое сообщение, чтобы заодно посмотреть, как он выглядит. Его скуластое лицо, угрюмо смотревшее с проявившейся фотографии, показалось мне отдалённо знакомым, но я не придал этому значения – уж слишком расхожей была эта бульдожья физиономия. Он сразу прочитал сообщение, но вышел из сети и ничего не ответил.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: