Тайна девятой планеты. Контракт вслепую

Глава 8

Ивану всё было понятно: через неделю он выбился вперёд, и его показатели стали заметны. Он работал уверенно, без суеты, будто занимался этим не первый месяц. За первые дни он изучил все возможности системы, а когда понял, что из этого кресла можно управлять абсолютно всем, — не только буровым полом, но и насосами, системой очистки, лебёдкой, энергией, вентиляцией, даже освещением на вышке, — он зауважал эту технику ещё больше.

Это была не буровая с роботами. Это был единый организм, а кресло было его головой.

Он первым из всех разобрался в оборудовании до конца, и это отметили и начальник проекта, и главные инженеры. Однажды после смены к нему подошёл один из инженеров MDI, долго смотрел на распечатку его отчёта и спросил, где он учился. Иван ответил: «В Египте, на ржавой старушке». Инженер шутки не понял, кивнул из приличия и ушёл.

* * *

Испытания шли по плану, пункт за пунктом, и почти каждый приносил сюрприз.

Проверка противовыбросового оборудования. Плашки закрывали и открывали снова и снова, засекая время. Одна закрывалась на две секунды дольше нормы, и полдня искали причину, пока не нашли воздух в гидравлической линии — пузырь, оставшийся после монтажа. Прокачали, перепроверили, записали.

Опрессовка. Каждый узел, каждую обвязку нагружали давлением и держали по десять минут, глядя на график. Ровная линия — хорошо. Линия, которая медленно ползёт вниз, — где-то течь. На третий день потёк фланец на линии глушения. Его перетянули, снова дали давление, снова смотрели десять минут. На этот раз линия была ровной.

Самое странное произошло на четвёртой неделе. Манипулятор и робот-ключ не поделили трубу. Оба модуля решили, что эта операция их, и оба одновременно потянулись к замку. Система заметила конфликт за долю секунды и остановила обоих. Они так и замерли, как два пса над одной костью. Чтобы их разнять, пришлось перевести систему в ручной режим. Инженеры MDI потом два дня сидели над логами и что-то переписывали в программе. Клаус смеялся: «Первая ссора в семье».

Ещё была проверка аварийного отключения. На всей установке разом пропало питание: погас свет, встали генераторы, замолчала вентиляция. Тишина была такая, что Иван слышал, как дождь стучит по крыше кабины. А модули продолжали жить. Каждый перешёл на свои батареи, каждый сам удержал то, что держал, и сам себя законсервировал. Через тридцать секунд они начали обмениваться данными уже без центральной системы, будто ничего не случилось.

Иван вспомнил строчку: автономное питание на трое суток. Для надёжности.

* * *

Были, к сожалению, и другие случаи.

Бурильщик из Норвегии, Эспен, во время опрессовки манифольда допустил непозволительную ошибку. Перед запуском насосов он не проверил положение задвижек. Одна линия была перекрыта. Насосы пошли на закрытую задвижку, и давление стало расти так быстро, что стрелка на экране словно прыгнула.

Аварийный предохранительный клапан должен был сработать и сбросить давление. Он не сработал.

Сработала автоматическая защита насосов, но поздно. Когда всё остановилось, стояк был повреждён, а часть стоек обвязки высокого давления пошла под замену. Их резали и ставили новые почти неделю.

Никто не пострадал. На полу в тот момент не было ни одного человека — это и было главное преимущество роботов.

Иван ждал, что Эспена выгонят. В Египте за такое техасец вышвырнул бы его с буровой первым же вертолётом. Но никого не выгнали и даже голоса ни на кого не повысили. Всех собрали в классе, разобрали ошибку по секундам: что сделал Эспен, что должна была сделать система, почему не сработал клапан. Отметили, что виноват не только человек: клапан оказался с заводским дефектом. Записали выводы, и работа продолжилась.

Случались и другие происшествия, но заканчивались они так же: разбор, выводы, дальше.

Иван тогда подумал, что так относятся не к людям, которых нанимают. Так относятся к людям, которых долго искали и которых нельзя потерять.

* * *

На пятой неделе на буровую впервые привезли трубу.

Её подняли на мостки, и все, кто был рядом, подошли посмотреть: труба была не стальной. Тёмно-серая, почти чёрная, с матовым отливом, а под верхним слоем, если смотреть под углом к свету, просвечивало волокно — тонкие спирали, переплетённые, как нити в канате. Замки на концах были металлические, а тело трубы — из чего-то, что инженеры называли просто «композит».

Суперпластик, как окрестили его парни.

Иван постучал по ней костяшкой пальца. Звук был глухой, не звонкий, как у стали. Он попробовал приподнять конец и чуть не потерял равновесие: ожидал тяжести, а труба подалась легко, как пустая.

Когда манипулятор взял первую свечу, цифра веса на крюке едва сдвинулась. Иван решил, что датчик ещё не откалиброван. Датчик был откалиброван.

— В десятки раз легче стали, — сказал кто-то из инженеров. — А держит больше. До восьмисот бар.

— Восемьсот? — переспросил Иван. — Куда нам столько?

Инженер пожал плечами.

Вечером в курилке за ангаром молодой техник из SDT, сингапурец, работавший на соседнем участке, разговорился с ними и сам не заметил, как проговорился:

— Её тут же и делают. В этом же комплексе, вон там, за третьим забором. Новейшая технология. Делают прямо на месте, из сырья. Привозишь бобины волокна и бочки смолы, а на выходе труба. Хоть в пустыне ставь, хоть...

Он осёкся. За его спиной, у двери ангара, стоял Холт и смотрел на них. Просто смотрел.

Техник быстро докурил и ушёл.

На следующий день Иван его больше не видел.

* * *

Вечером Иван нашёл Клауса в столовой.

— Где тот парень? — спросил он, садясь напротив. — Техник. Сингапурец. Который вчера в курилке рассказывал про трубу.

Клаус перестал жевать и посмотрел по сторонам. Столовая была почти пустой, только у раздачи двое рабочих верфи ели лапшу.

— Не здесь, — сказал он тихо. — Пошли поедим нормально. В город.

* * *

Выпускали их в город редко, только по выходным и только группами. Но у Клауса, как у человека, который чинил всё, что имело провода, был свой пропуск и свои знакомые на проходной. Через полчаса они уже сидели на пластиковых табуретках в фудкорте под открытым небом, в старом квартале у реки.

Сингапур ночью был другим. Днём — стекло, бетон, жара, порядок. Ночью — тысячи огней, запахи, гомон. Длинные ряды крошечных лавок, в каждой своя кухня: китайская лапша, малайские шашлычки на углях, индийские лепёшки, которые повар подбрасывал в воздух, как блин. Пар над котлами, звон посуды, люди за столами — семьи с детьми, рабочие в робах, офисные клерки с ослабленными галстуками. Жара не уходила и ночью, только становилась мягче, влажной, как в бане.

Клаус взял две тарелки жареного риса с крабом и две бутылки холодного пива, сел и долго молчал.

— Его перевели, — сказал он наконец. — Того парня. Официально — на другой проект, в Малайзию. Сегодня утром. Я видел приказ.

— За то, что он вчера сказал?

Клаус пожал плечами.

— Может. А может, совпадение. — Он отпил пива. — Ты понимаешь, Иван, я не дурак. Я тоже вижу, что здесь что-то не так. Металлодетекторы, тетради под номерами, Холт за каждым углом. Это не буровой проект. Буровые так не охраняют.

Иван ждал.

Клаус огляделся ещё раз и наклонился над столом.

— Я на прошлой неделе обновлял прошивку модулей. Рутинная работа. Загружаешь пакет, проверяешь контрольные суммы, перезапускаешь. И я полез посмотреть, что внутри. Ну, просто из интереса. Ты же знаешь, я не могу не полезть.

— И что там?

— Режимы. В системе MDI есть режимы работы. «Морской». «Береговой». «Арктика». Это понятно. Под разные условия. — Клаус понизил голос ещё сильнее. — А есть ещё один. Закрытый. У меня к нему доступа нет, но я увидел параметры. Заголовки.

Он вынул из кармана ручку, написал несколько строчек на салфетке и подвинул её Ивану.

«Режим: Удалённый объект.

Сила тяжести: 1,48 g.

Температура окружающей среды: от –90 до +40.

Задержка связи с центром управления: до 36 часов.

Автономная работа без связи: до 30 суток».

Иван смотрел на салфетку.

— Тридцать шесть часов задержки, — сказал Клаус. — Иван, сигнал до Луны идёт секунду. До Марса — минут двадцать. Тридцать шесть часов — это...

Он не договорил.

— А сила тяжести? — тихо спросил Иван.

— Вот именно. На Земле она одна. Везде. В Арктике, в тропиках, на дне моря. Одна. — Клаус постучал пальцем по салфетке. — А здесь полторы.

Они молчали. Вокруг гремели котлы, кричали повара, смеялись дети. Где-то рядом заиграла музыка из чьего-то телефона.

Иван взял салфетку, посмотрел на неё ещё раз и вспомнил строчку в документации на манипулятор: «Рабочий диапазон температур: от минус восьмидесяти». Тогда он решил, что это запас производителя.

Он медленно сложил салфетку вчетверо.

— Клаус, — сказал он. — Может, это просто тестовый режим. Для испытаний. Инженеры любят закладывать всё подряд, на всякий случай.

— Может, — согласился Клаус. Слишком быстро. — Наверное, так и есть.

Они оба знали, что нет.

* * *

Иван поднял глаза и замер.

Через три стола, у лавки с малайскими шашлычками, сидел человек. Один. Перед ним стояла тарелка с нетронутой едой и стакан воды. Он не ел. Он смотрел в телефон.

Холт.

Он не смотрел на них. Ни разу не поднял глаз. Просто сидел, будто случайно оказался в этом фудкорте, в этом квартале, в этот вечер, за три стола от них.

Клаус проследил за взглядом Ивана. Побледнел.

— Давно он тут? — шёпотом спросил он.

— Не знаю.

Иван смотрел на сложенную салфетку у себя в ладони. Потом медленно разорвал её пополам. Ещё пополам. И ещё. Сунул обрывки в недопитую бутылку пива, где они тут же намокли и расползлись.

Когда он снова поднял глаза, за столом у лавки с шашлычками никого не было. Только нетронутая тарелка и стакан воды.

Пиво допили молча и обратно ехали тоже молча.

На следующее утро на проходной у металлодетектора Холт кивнул Ивану. Сдержанно, коротко. Как всегда.

И впервые за всё время улыбнулся.

Глава 9

А потом случилось то, чего Иван точно не ожидал.

Испытания подходили к концу, впереди был уже объявленный отдых, и все говорили только о нём: кто-то собирался домой, к семье, кто-то на острова, бразилец звал всех на карнавал, голландец — к себе в Амстердам. Иван планировал увезти Милану куда-нибудь, где тепло и тихо, и ни о чём не думать хотя бы месяц.

Деньги на это были: зарплата приходила на счёт минута в минуту и была намного больше всего, что Иван получал до сих пор. Первый раз, увидев сумму, он решил, что в бухгалтерии ошиблись, и написал в отдел кадров. Ему ответили, что ошибки нет.

Перед тем как распустить людей, начальство собрало всех в классе — в той же комнате без окон, где они когда-то подписывали бумаги. Холт стоял у двери, как всегда.

Начальник проекта, плотный голландец с короткой седой стрижкой, вышел вперёд.

— Сегодня испытания закончены. Спасибо всем. У наших техников теперь будет много работы: подогнать, исправить, учесть всё, что вы нашли. А нашли вы немало. — По классу прошёл смешок, кто-то покосился на Эспена, тот усмехнулся в ответ. — Вас мы вызовем перед началом работ. Сразу туда, где эти работы будут проводиться. Где именно — сообщим позже.

— А примерно? — спросил канадец с заднего ряда.

— Позже, — повторил голландец тем же ровным тоном. — А сейчас я хочу познакомить вас с куратором. Он будет старшим над всеми этими работами.

При этих словах со своего места поднялся человек, которого Ивану не было видно из-за колонны.

Высокий. Седой. С лицом, которое солнце и ветер выдубили до цвета старого седла.

Мастер Николай.

У Ивана сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости. Этот человек сделал для его судьбы так много, что Иван даже не знал, как за это отплатить. Он еле удержался, чтобы не вскочить с места.

Николай был одет не так, как Иван привык его видеть: не в рабочий комбинезон с выцветшей нашивкой, а в простую тёмную рубашку и брюки, как инженер из офиса. Но стоял он так же, как на буровом полу: спокойно, чуть расставив ноги, будто палуба под ним может качнуться в любой момент.

Он обвёл взглядом класс. На секунду его глаза задержались на Иване. Ни улыбки, ни кивка. Только эта секунда.

— Здравствуйте, — сказал он по-английски. — Для тех, кто меня не знает: меня зовут Николай. Так прошу и обращаться. Впереди у нас очень большая работа. Займёмся ею, когда вернётесь. Отдыхайте как следует. Считайте это приказом.

Класс засмеялся. Николай сел.

* * *

Когда все начали расходиться, Иван протиснулся между стульями к колонне.

— Николай! Вы же говорили — Венесуэла, консультант...

— Говорил, — кивнул мастер. — Был. Теперь здесь.

— Но как? Почему вы мне ничего...

Николай положил руку ему на плечо. Тяжёлую, как раньше.

— Потом, Ваня. Всё потом. Отдыхай.

Он ушёл вместе с голландцем. Холт открыл им дверь и закрыл её за ними.

Иван ещё долго стоял у колонны. Радость никуда не делась, но под ней, где-то глубоко, впервые шевельнулось что-то другое. Он вспомнил Египет и слово «хорошо», звонок через месяц после того, как буровую поставили в док, агента из Англии, Хенрика, который знал Николая.

Тогда Иван считал, что ему просто везёт.

Теперь он впервые подумал, что везение бывает слишком направленным.

* * *

Вечером Иван позвонил отцу.

Он хотел рассказать про Николая: что мастер, который когда-то сказал ему «хорошо» на ржавой египетской буровой, теперь куратор проекта, где за каждым углом камеры, и как он обрадовался, а потом, у колонны, впервые испугался.

Отец выслушал, не перебивая и ни о чём не спрашивая.

— Николай, — повторил он, когда Иван замолчал. — Значит, Николай.

— Ты его знаешь?

Пауза. Долгая. На том конце было слышно, как шумит ветер на террасе.

— Слышал, — сказал отец. — Хороший мастер, говорят.

— Пап.

— Что?

Иван хотел спросить прямо. Откуда слышал? Когда? От кого? Почему, когда я рассказал про Николая за ужином пять лет назад, ты спросил его фамилию и замолчал?

Он не спросил.

— Ничего, — сказал он. — Приеду — расскажу подробнее.

— Приезжай, — сказал отец. — Мама пироги испечёт.

И положил трубку первым.

Иван ещё долго держал телефон у уха, слушая короткие гудки.

Глава 10

— Мам, а как мне к мастеру обращаться? Он теперь у нас куратор. А меня по-прежнему Ваней называет. Кроме тебя, меня так никто не зовёт. Он сам просил звать его Николаем, но все к нему: «сэр», «есть, сэр», «да, сэр». А если я «Николай», как-то неуважительно получается. И «сэрить» ему у меня язык не поворачивается.

С этим вопросом Иван обратился к матери, когда в первый вечер после возвращения они все собрались за ужином. На террасе пахло жареным перцем и розмарином, на столе стояли мамины пироги, вино и сыр, который отец каждый раз привозил от одного и того же старика с рынка.

Мама задумалась, подперев щёку рукой.

— Вообще лучше бы по имени-отчеству. Но у вас это не очень принято. А так даже не знаю... Когда вы наедине, зови его «дядя Коля». Скажи, мама посоветовала.

Она засмеялась, и отец вместе с ней.

— А на людях — да, — добавил отец, отсмеявшись. — Уважение ему нужно показывать, особенно перед остальными. Вы все только притираетесь друг к другу, и это важно. Каждый смотрит, как с ним разговаривают другие. Если ты, его человек, будешь с ним запанибрата, остальные решат, что можно и им.

«Его человек», — отметил про себя Иван. Отец сказал это так просто, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

Отец отпил вина, поставил бокал и посмотрел на сына.

— У меня тоже для тебя новость, сынок. Скоро ты меня познакомишь со своим мастером. И я смогу лично поблагодарить его за то, что он за тобой присмотрел.

Иван уставился сначала на отца, потом на мать. Мама подняла руки ладонями вперёд, словно сдаваясь: меня не спрашивай.

— Пап, что происходит?

— Мне предложили работу. На вашем проекте.

— На каком — нашем?

— На вашем. — Отец пожал плечами. — Буду заниматься безопасностью. Вооружённая охрана, пропускной режим, периметр. Наша фирма получила предложение, и меня ставят начальником охраны объекта. Какого объекта — даже не знаю. Всё пока закрытая информация.

Иван знал, что отец много лет работает в какой-то охранной фирме. «Консультирую по безопасности», — так он это называл. Ездил в командировки, иногда надолго, возвращался загорелый и молчаливый, привозил маме платки, а Ивану в детстве — непонятные монеты из разных стран. Иван никогда не спрашивал подробностей, а отец никогда их не рассказывал.

— Вооружённая охрана, — повторил Иван. — На буровой?

— А что, буровым охрана не нужна? — Отец улыбнулся, но глаза у него не улыбались. — Ешь, остынет.

Больше в тот вечер о работе не говорили.

* * *

Через неделю Иван с Миланой улетели в Грецию.

Две недели на Родосе прошли роскошно: старый город с его рыцарскими стенами и узкими улицами, где по вечерам пахло жасмином и жареными осьминогами, белый Линдос над синей бухтой. Они взяли машину и катались с одного берега на другой: с Эгейского моря на Средиземное, с ветреного запада на тихий восток.

Больше всего им понравился Прасониси, южный край острова, где два моря сходятся на узкой песчаной косе: слева ветер и волны, справа почти гладкая вода. Они брали доски и гоняли по волнам до темноты, падали, смеялись, снова поднимались. Купались, ели, спали до полудня, отдыхали по полной. Иван смотрел на Милану, мокрую, загорелую, с солёными волосами, и думал, что, наверное, никогда не был так счастлив.

Однажды ночью они сидели на пустом пляже у Линдоса. Белый город на скале над ними светился огнями, как свадебный торт. Море тихо шуршало у ног. Милана положила голову ему на плечо.

— Вань, — сказала она вдруг. — А ты бы хотел, чтобы я работала?

Он удивился.

— Зачем? Тебе чего-то не хватает?

— Не в этом дело. — Она помолчала. — Я в институте на дизайн поступала. Помнишь, я рассказывала? Бросила на втором курсе. Мне хотелось... ну, чего-то своего. Чтобы утром вставать и знать, зачем.

— Так займись, — сказал он. — Хочешь курсы — иди на курсы. Хочешь студию — откроем студию. Деньги есть.

— Деньги есть, — повторила она. — Ты всегда так говоришь.

— А что не так?

Она подняла голову с его плеча и посмотрела на него. Долго. В темноте он не видел её лица, только блеск глаз.

— Ничего, — сказала она. — Всё так.

И снова положила голову ему на плечо.

Иван обнял её, глядя на огни Линдоса. Он не понял, что сейчас произошло. Ему казалось, что он сказал всё правильно, что даёт ей всё и что любая женщина была бы счастлива услышать «хочешь — откроем студию».

Он поймёт это потом, через годы: она просила не денег. Она просила, чтобы он спросил, чего она хочет, и выслушал.

Он не спросил.

Только однажды вечером, на террасе маленькой таверны, Милана, листая фотографии в телефоне, спросила:

— А куда мы поедем в следующий раз?

Иван сказал, что не знает: работа впереди непонятная, где и когда — пока секрет.

Милана кивнула, улыбнулась и снова уткнулась в телефон.

Он не придал этому значения.

Глава 11

На работу их вызвали через два месяца.

Письмо пришло рано утром, короткое, как всегда у этой компании. Север Норвегии. Перегон буровой из Сингапура займёт довольно долгое время: через Индийский океан, вокруг Африки, вдоль всей Европы на север. Пока установка в пути, бригадам нужно пройти дополнительные инструктажи в учебном центре, который компания подготовила неподалёку от городка Хаммерфест.

Иван нашёл Хаммерфест на карте: самый северный город Европы, за полярным кругом, на самом краю земли. Дальше только Баренцево море и лёд.

* * *

Ещё до письма, сразу после возвращения из Греции, Иван всё-таки добился своего: сел за стол напротив родителей и прямо спросил, как это консультант по безопасности вдруг становится начальником охраны секретного объекта.

Отец долго молчал, потом налил себе вина, посмотрел на маму и заговорил.

— В молодости, ещё до того, как в моей жизни появилась твоя мама, времена были сложные. Работы не было, денег не было. Чтобы заработать лишний цент, я пошёл служить. Во Францию. Ты, наверное, слышал про Иностранный легион.

Иван слышал, но никогда не думал, что услышит о нём от отца.

— Отслужил там положенные пять лет и уволился. Там же и выучил язык. Потом работал в разных структурах по военной безопасности. Охрана объектов, сопровождение грузов. Потом стал консультантом. Так и шло, пока не устроился в фирму, где работаю сейчас. Моя должность — старший консультант и куратор некоторых проектов в Африке. Вот, в принципе, и всё. Особенной тайны тут нет.

На последних словах Светлана, мама Ивана, посмотрела на мужа долго, критически, как смотрят на человека, который говорит правду, но не всю, однако ничего не сказала.

Иван тоже ничего не сказал. Он вспомнил телефонный разговор на террасе — тот, мягкий, быстрый, по-французски. Вспомнил жест, которым отец клялся. Вспомнил монеты из разных стран, которые получал в детстве. И подумал, что половину этих монет он так и не смог найти ни в одном каталоге.

* * *

Улетали отец и сын вместе.

У стойки регистрации девушка в форме взяла их паспорта, посмотрела на экран и улыбнулась:

— Мистер Иван Конти, мистер Сильвио Конти, проходите, пожалуйста. Ваши места рядом, в бизнес-классе.

Иван никогда раньше не летал бизнес-классом. Отец сел в кресло так, будто всю жизнь только так и путешествовал, отказался от шампанского и попросил чёрный кофе. Потом всю дорогу читал какие-то бумаги в папке без надписей и ни разу не дал Ивану заглянуть.

Норвегия встретила их солнцем и холодным ветром. Небольшой аэропорт в Альте, сопки вокруг, низкие берёзы, вдали — горы со снегом на вершинах, хотя внизу ещё было лето. Воздух был такой чистый, что резал лёгкие.

На выходе их ждал молодой парень с табличкой, на которой были их имена, но не было названия компании.

Ехали пару часов. Дорога петляла между сопками и фьордами, мимо красных деревянных домиков, мимо стад северных оленей, которые не спеша переходили асфальт и не обращали на машину никакого внимания. Водитель почти не говорил. Отец смотрел в окно, но Иван видел, что он не любуется пейзажем, а запоминает дорогу: повороты, мосты, развилки, места, где машина сбрасывает скорость.

Наконец за очередным поворотом показалась огороженная территория: высокий забор с колючей проволокой поверху, камеры на столбах, шлагбаум, будка охраны.

Их остановили. Охранник проверил документы, долго сверял лица с фотографиями в планшете. Попросил открыть багажник, заглянул внутрь, провёл под днищем машины зеркалом на длинной ручке. Только после этого поднял шлагбаум.

Когда они проехали, отец впервые за всю дорогу заговорил:

— Неплохо. Но камеру над въездом повесили не туда. Солнце после обеда будет бить прямо в объектив. — Он помолчал. — Поправим.

Иван посмотрел на отца и понял, что за всю жизнь видел его на работе впервые.

Главный корпус встретил их ресепшеном в скандинавском минималистичном стиле: светлое дерево, белые стены, ни одной лишней вещи. Огромное окно во всю стену выходило на фьорд, и серая вода в нём казалась частью интерьера. Ни логотипа, ни названия компании, ни одной таблички. И снова повсюду камеры: маленькие чёрные купола под потолком, в углах, над каждой дверью.