Детство по цене щебня
Алёна криво усмехнулась. Поправив юбку, она облокотилась на спинку дивана и уверенно принялась рассуждать:
— Правду говорят: чем дальше город, тем страшнее легенды, которые о нем слагают. Упрямство не оплачивает аренду на МКАДе, Маш. Но давайте будем честными: если он выжил в московских налоговых джунглях и на «сером» авторынке без папиного зонтика, вероятно, ты права. Ержан называл его неудачником только потому, что тот не строил шахты. Но построить бизнес с нуля, пока тебя поливают грязью из родного дома... Будем откровенны, это не фиаско. Даже если этот бизнес крошечный по сравнению с «ГранитТехом».
Альбина слушала их, прищурив свой единственный глаз. На её губах заиграла улыбка — не злая, но такая ядовитая, что, казалось, воздух в кабинете начал горчить.
— О, прошу вас, продолжайте, — протянула она с паточной вежливостью. — У меня сейчас сердце разорвется от жалости. Давайте объявим минуту молчания в честь великого столичного мученика. Это же просто библейский сюжет: взрослый мужчина — вы только вдумайтесь! — сам зарабатывал себе на хлеб. Какая неслыханная жестокость со стороны мироздания! — Она с грохотом поставила чашку с водой на стол. Жестикуляция отрывистая, нервная, — Светлана Борисовна всегда умела превращать обычную бездарность в греческую трагедию. Если вы всерьез считаете, что выживание автосалона делает его «опасным», то мне стоит нанять телохранителя, чтобы защититься от владельца местной булочной — он тоже, бедняга, встаёт в четыре утра и очень «крутится».
Альбина подошла к окну. С четвертого этажа заводоуправления открывался вид на Златовежий — город, который не жил, а, казалось, лишь бесконечно отбывал наказание в самом сердце промёрзшей материковой плиты.
Здесь, среди бескрайних лесов, утопающих в вязкой, серой мгле, время словно застыло в точке вечного ноября. Снег, который должен был быть ослепительно белым, здесь напоминал саван, густо присыпанный угольной пылью и графитовой крошкой. Он лежал на крышах облупленных хрущёвок тяжёлыми пластами, превращая жилые кварталы в ряды одинаковых надгробий.
Златовежий представлял собой странный, болезненный симбиоз сурового быта и несбывшихся грез советского брутализма. Прямые, как стрела, проспекты, рассчитанные на марши гигантов, теперь были зажаты между облупившимися фасадами домов, чьи мозаики с изображениями покорителей космоса медленно осыпались, обнажая гнилой бетон.
Вдалеке, на самой границе между промышленной зоной и жилыми массивами, возвышался «Шахтёр» — памятник, чей масштаб подавлял любую волю. Стометровая фигура из почерневшего от кислотных дождей титана изображала атлета, который, вонзив могучие руки в землю, буквально разрывал её плоть, извлекая на свет кристалл горной породы. Острые углы его плаща, напоминающие крылья футуристического самолета, впивались в серое небо, а пустота в его железных глазах не казалась безжизненной, а наоборот, внушала величественность. Этот колосс, когда-то символизировавший триумф человека над природой, теперь выглядел как забытый бог войны, охраняющий свои пустые владения.
На центральной площади раскинулось здание городской администрации: тяжеловесный, гранитный зиккурат, устремленный ввысь острым шпилем, который венчала тусклая пятиконечная звезда. Колонны с капителями в виде снопов пшеницы и шестерёнок подпирали тяжелый портик, на котором застыли барельефы грозных комиссаров в кожанках.
Чуть в стороне, словно стыдясь своего соседства с индустриальными гигантами, притаилось здание Консерватории имени Чайковского. Когда-то оно было жемчужиной города. Его фасад, выкрашенный в бледно-желтый, «больничный» цвет, облупился, обнажая грифельную плоть бетона, похожую на лишайник. Ряды когда-то белоснежных кариатид, подпирающих балкон, теперь казались замерзшими насмерть женщинами, чьи лица стерли метели и время. Глухие, высокие окна занавешены тяжелыми пыльными шторами, из-за которых иногда, едва слышно, пробивался звук одинокого рояля. Консерватория была памятником культуре, которая пыталась прорасти сквозь вечную мерзлоту, но в итоге была задушена угольным дымом и временем.
А дальше, до самого горизонта, уходили бесконечные ряды хрущевок — серые панельные коробки. Они стояли в строгом, военном порядке, образуя лабиринты, в которых можно было блуждать вечность, возвращаясь к одному и тому же подъезду с облезлой скамейкой.
Альбина смотрела на этот распятый холодом пейзаж, и в её взгляде читалась собственническая нежность. Она знала, что для любого заезжего гостя Златовежий кажется чистилищем, ошибкой на карте, местом, где Господь уронил банку с серой краской. Для неё же этот город был живым организмом, огромным и неуклюжим зверем.
Златовежий был её домом.
Альбина не оборачиваясь, бросила женщинам через плечо.
— «Зубы» Александра — это обида брошенного ребенка, которому купили нежеланную игрушку, своевременно выкинутую им в канаву. И сейчас он пытается отнять её у тех, кто эту игрушку чинил, мыл и берег все эти годы. Если его так измотала Москва, то наш завод его просто пережует и выплюнет. А я прослежу, чтобы он при этом не подавился своей «тяжело заработанной» копейкой.
На лицах женщин как один мгновенно пробрался изумленный ужас. Как всегда в таких случаях первой тишину нарушила Алёна:
— Мне нечего ответить. Ты стерва.
— Не поняла? — переспросила Альбина.
— Она хотела сказать, то ты к нему слишком строга, прям как Ержан Каирович когда-то… — попыталась разрулить спор Василиса.
Алёна усмехнулась.
— Я не это хотела сказать…
— Определенно слишком, — едва слышно поддержала Василису Мария, собирая пустые контейнеры из-под обеда.
— Возможно, — неуверенно продолжила Василиса, — Ержан Каирович… Навязал тебе свою точку зрения о нём, а тот факт, что Александр Ержанович накосячил и не приехал на похороны отца, твоего близкого человека, как-то сильно разозлил тебя и уверил в правильности… твоих выводов об этом человеке.
Альбина лишь неопределенно повела плечом, не желая продолжать этот сеанс массового помешательства. Она не понимала, почему все вокруг не хотят представить, какая катастрофа сейчас происходит у них на глазах: гигантский кусок власти над серьёзным предприятием, огромным металлургическим заводом переходит в руки какого-то самоуверенного проходимца, ни дня не работавшего в этой сложной и опасной сфере, где ошибка или недосмотр приравниваются к человеческой жизни. Кризис ломится в двери, как неуправляемый товарный состав, у которого отказали тормоза на крутом спуске, а эти слепцы наивно верят в «лучшее в людях».
Неожиданно удачно в дверь постучали. После сухого и едва ли не брезгливого «Входите», лицо Альбины мгновенно преобразилось, когда в проходе появился Даниил Тагаев.
— Привет, Даня! — крикнула она, и её голос утратил строгость.
Младший сын Тагаевых всегда нравился Альбине больше старшего: умненький, ответственный, почтительный к «взрослым», всегда не натужно вежлив и благородно учтив. Природа сыграла в его внешности в удивительную лотерею, смешав кровь так искусно, что результат казался магическим. От матери ему достались густые, льняного цвета волосы, которые сейчас, в холодном свете офисных ламп, отливали чистым золотом. Но самым поразительным в его лице был разрез глаз. Чистокровные восточные очи отца, — казаха по родословной — миндалевидные, с четко очерченной радужкой цвета крепко заваренного чая — смотрелись на фоне его светлой кожи и пшеничных бровей невероятно магнетически.
Он был высок, но строгие деловые костюмы ему пока не шли — Хотя и выпустился полгода назад, Даниил всё ещё казался студентом, напялившим отцовский пиджак. Их с Альбиной разница в возрасте всего восемь лет, но она не могла развидеть в нем милого и воспитанного, но всё ещё подростка, такого же, как младшая сестрёнка.
— Простите, я не помешал? — Даниил неловко кивнул женщинам. Его взгляд чуть дольше задержался на улыбчивом лице Василисы. — Альбина, Вы позволите? Я зашел на минуту.
— Конечно-конечно, только тебя и ждали!
Он подошел ближе, и в пространстве кабинета, пропахшем озоном и кофе, внезапно повело чем-то свежим — дорогим парфюмом с нотами кедра и мяты. Даниил остановился у стола и осторожно накрыл ладонь Альбины своей.
— Я хотел... просто поблагодарить вас, Альбина, — начал он, осторожно пожимая её протянутую руку, словно побоялся переборщить с жестами доброй воли. — За организацию сороковин. За то, как безупречно вы устроили всё: от прощания до последнего дня ритуальных мероприятий.
Альбина чуть заметно качала головой в знак благодарности за приятные слова, которых, вообще-то не ожидала. Усопший был частью её близкого окружения. Её роль в процессии похорон сама собой разумеющаяся.
— Перестань, Данечка, — глухо отозвалась она, не поднимая взгляда, охотно отвечая на рукопожатие. — Я не могла позволить, чтобы прощание с Ержаном Каировичем превратилось в рыночную суету.
Даниил на мгновение опустил взгляд на свои переплетенные пальцы. На его светлом лице отразилась тень недавней боли.
— Мама до сих пор пребывает в каком-то оцепенении, — тоном ниже продолжил он. — Она говорит, что без вашей помощи мы бы просто утонули в этой бездне. Все эти бумаги, ритуалы, сотни людей... Отец бы, наверное, заругал нас за такую слабость…
Альбина наконец посмотрела на него. В её взгляде промелькнула мимолетная материнская жалость.
— Светлана Борисовна создана для того, чтобы её оберегали, а не для того, чтобы сражаться с бюрократией, — она едва заметно усмехнулась. — Не вини её в этом, Даня. И себя не вини. У каждого своя роль в семье, выросшей вокруг «ГранитТеха». Моя роль — поддержать вас в случае, если вы не справляетесь. Когда-то твой отец сделал тоже для меня. С радостью клянусь отдавать долг и оберегать вас с матерью всю оставшуюся жизнь. Как оказалось, есть такое бремя, которое не тяготит душу, а облегчает её.
Даниил поднял на неё глаза. В них светилось что-то, чего Альбина не видела уже очень давно — чудесное, ничем не замутненное восхищение.
— Знайте, при двух живых сыновьях, он именно вас считал своим лучшим протеже. Теперь я понимаю почему.
Он сделал паузу, и Альбина почувствовала, как под ключицей что-то болезненно сжалось. Услышать это от Даниила было почти так же отрадно, как если бы это сказал сам покойный Тагаев.
— Он редко говорил мне об этом в лицо, — почти шепотом перебила она, и её голос дрогнул. — Обычно он просто…
— Ругался меньше, чем обычно. — подсказала Алёна, немного расчувствовавшись.
— Да! — скорбно рассмеялась Альбина, заражая смехом других — Василису и Марию. Минутка радости после тяжелого разговора подобно лекарству. — Допустим, пол минутки позади. Ещё тридцать секунд ты хотел потратить на другой вопрос, верно? Я даже уже знаю на какой…
Даниил замялся, его длинные светлые ресницы опустились. Когда он снова поднял взгляд, в его «отцовских» глазах промелькнула мольба.
— В общем, да, есть такое дело…
— Александр Ержанович? — догадалась Алёна.
— Да.
— Всё нормально, не бойся так. Что ты хочешь узнать? Или тоже планируешь рассказать, какой он у тебя хороший щеночек? Будет работать ответственно, взяток не берет, к лотку приучен? Не старайся, тут уже, — Альбина укоризненно посмотрела на трёх женщин на диване. — у него полным-полно адвокатов.
— Нет, рассказывать ничего не буду. — объяснялся Даниил как-то неуверенно, — Я и правда думаю, что мой брат хороший человек и сможет влиться в систему, но… По-первосте не могу отвечать за его благоразумие. Он так-то тоже очень гордый, как вы заметили.
— Да уж, заметили. — с иронией кивнула Альбина.
— Я просто хотел узнать, что вы намерены делать дальше. Я знаю, мать уже спрашивала вас, но она и близко не понимает тонкостей в делах завода, акций и прочий рабочий сленг, касающийся отца и наследства. Внятно мне ничего толком объяснить не смогла, поэтому хочу спросить у вас напрямую. Конечно, я осознаю, что вы считаете меня человеком из… подручных Александра, чужаком, но если сможете поделиться своими мыслями, я буду очень рад.
— Послушай меня, Данечка, и постарайтесь выдохнуть. — голос Болонской зазвучал дружелюбно. — Рабочие моменты — это одно. Наши отношения между собой — совсем другое. Что касается… как бы его окрестить? Короля подержанных иномарок… Видишь ли, Даниил, Александр Ержанович в своем благородном порыве «влиться в управление» перепутал промышленный гигант с детской площадкой. Он искренне верит, что его опыта достаточно, чтобы диктовать условия здесь, на севере. Это было бы забавно, если бы не было так удручающе. Напомни ему: «ГранитТех» — закрытое акционерное общество. Он не может просто выставить наследство на торги, как свой автомобильный мусор, так что этот козырь мертв. Но, разумеется, его подпись всё еще имеет вес. У меня есть мысли на его счет, но планами они станут только после личного разговора. Передай ему: я жду встречи. Если он струсит и откажется от очной ставки — я окончательно спишу его в утиль, как бесхребетного труса. А с таким балластом у моих людей грамотно вести дела не представляется возможным…
Глава 3. Александр
Номер люкс в единственной приличной гостинице Златовежего — «Полярная звезда» — пах хлоркой, старыми коврами и дорогими духами Кати. Сочетание тошнотворное. Для Кати этот номер, обставленный мебелью с претензией на роскошь девяностых, был камерой пыток. Для Александра — неуютной квартиркой, которая медленно превращалась в душную клетку.
Он сидел в глубоком кресле, обложенный папками. Свет настольной лампы выхватывал его осунувшееся лицо. Смерть отца еще не осела в сознании, а дел уже невпроворот.
Шла всего вторая неделя его пребывания в Златовежем. Он не успел занять кабинет Ержана Каировича, не сделал ни одного распоряжения, не позвонил ни одному поставщику. Он даже на территории завода толком не был — лишь мельком видел из окна машины серые громады цехов и бесконечные вереницы большегрузов.
Но этот бюрократический ад уже вытягивал из него силы. Юридически всё выглядело подозрительно просто. Право на наследство было неоспоримо, вхождение в совет директоров — вопрос кроткой формальности. Никто не чинил препятствий, никто не оспаривал завещание. Дверь в империю, считай распахнута настежь.
Однако именно эта легкость и пугала его больше всего.
Александр смотрел на технические ведомости, на графики отгрузки щебня, на списки подрядчиков — и чувствовал себя так, будто его заставили читать текст на мертвом языке. Он понимал экономику, знал, что такое рентабельность и кэш-флоу, но он совершенно не представлял, что стоит за этими цифрами в реальности Сибири. В Москве его бизнес являлся прозрачным: автомобили, контракты, чистые офисы. Здесь же за каждой строчкой отчета томились тонны взрывчатки, грунтовые воды, износ огромных дробилок и три тысячи человек, которые привыкли к твердой руке Ержана Каировича.
Александра тревожил вакуум его экспертности. Он владел акциями на бумаге, но был абсолютным нулем в операционной жизни завода. Как только он поставит первую подпись и официально займет место в совете, инерция, на которой завод катился после смерти отца, закончится. И управлять этой махиной придется ему.
А еще была Альбина.
Она не звонила ему, не угрожала разбирательствами, не пыталась перехватить контроль через юристов. Она просто ждала. Эта тишина красноречивее любых исков. Она знала, что он сейчас сидит в этом отеле, задыхаясь от собственной некомпетентности, пытаясь за неделю разобраться в том, в чем люди совершенствуются десятилетиями.
— Саш, ты меня вообще слышишь? — Катя сделала шаг к столу, скрестив руки на груди так, что шелк халата натянулся. — Здесь даже нет элементарной, понимаешь, элементарной медицины!
Мир Александра сейчас выглядит странно и противоречиво и Катя тому ещё одно доказательство. Она словно создана для интерьеров из полированного стекла и бетона, для мягкого света столичных веранд и запаха свежеобжаренной арабики. Здесь же, в номере «люкс» гостиницы «Полярная звезда», она смотрелась как экзотическая орхидея, по ошибке высаженная в банку из-под солидола.
Екатерина Ивановна Сычёва в тусклом свете гостиничного номера выглядела как глянцевый манекен, случайно забытый в подсобке музея. Она была хрупкой, но это не та хрупкость, которую хочется защитить, а та, что требует постоянного, дорогостоящего обслуживания. Тонкие запястья с золотым плетением часов, ключицы, остро выступающие под шелком халата. Даже волосы, цвета холодного шампанского, лежали волосок к волоску, несмотря на то что она то и дело рывком откидывала их с лица.
Глаза большие, широко расставленные, цвета морской воды у берегов Балтийского курорта. В них не было той глубины, что обещает понимание, зато была кристальная, ледяная прозрачность. Когда Катя злилась, этот взгляд становился плоским и непроницаемым. Даже запах, исходивший от неё, был чужим. Она пахла весенним Парижем — сложным букетом из белых цветов и едва уловимой пудровой горечи. В Златовежем, где воздух густой от запаха хвои, мокрого камня и дизельного выхлопа, она — дикость.
Катя резко захлопнула дверцу шкафа, так что тяжелые плечики внутри жалобно звякнули. Она развернулась к Александру, и её лицо, обычно напоминавшее безупречную маску из рекламы дорогой косметики, сейчас исказилось от брезгливого негодования. Она театрально взмахнула рукой в сторону окна, за которым во тьме угадывались очертания ночного города.
— Я заехала сегодня в эту их центральную аптеку. Знаешь, какой там запах? Там пахнет хозяйственным мылом и безнадегой, Саша! Когда я спросила про японские витамины для Миланы и швейцарский комплекс для кожи, на меня посмотрели так, будто я прошу продать мне обогащенный уран! Эта женщина за прилавком… у неё были такие глаза, Саша! Она смотрела на меня с такой классовой ненавистью, будто я лично украла у неё молодость. Мне пришлось купить какой-то жуткий сироп в коричневой стеклянной бутылке, который страшно даже открывать, не то что давать ребенку!
Катя подошла вплотную к столу и с силой ударила ладонью по папке, которую Александр только что открыл.
— Милане здесь плохо! Ты слышишь, как она дышит? У неё в легких — эта ваша проклятая пыль, крошка, которой здесь пропитано всё, от простыней до хлеба! Она там у Светланы Борисовны кашляет уже второй час, а ты… ты просто сидишь в этом ёбаном кресле и смотришь в свои бумажки! Что ты там надеешься найти?
Катя схватила со стола стакан с водой и тут же поставила его обратно с таким грохотом, что вода выплеснулась на юридический акт.
— Посмотри на эту воду, Саша! Она желтая! Я не могу здесь даже умыться, не говоря уже о том, чтобы растить ребенка. У тебя с головой всё нормально?! Я тебе неоднократно уже об этом говорила, а тебе наплевать! Ответь мне уже, блять, что-нибудь!
Александр смотрел на неё, но не слышал слов. Он разглядывал её лицо — аристократичное, застывшее в гримасе брезгливого раздражения. Внезапно в его памяти всплыла другая женщина.
Та Катя, которую он встретил пять лет назад на выставке в ММОМА. Она стояла у какой-то абстрактной инсталляции, смешно щурясь из-за близорукости, и на её лице было столько чистого любопытства к миру. Он помнил, как она смеялась — запрокинув голову, открыто, не заботясь о том, как выглядит её профиль. Помнил ощущение её волос в ладони после дождя, когда они прятались под козырьком подъезда на Чистых прудах, и ему казалось, что эта златокудрая девушка — самое замечательное и ценное, что когда-либо попадало в его руки. А что теперь?
Александр медленно поднял голову. Он посмотрел на мокрое пятно, расплывающееся по юридическому акту — вода начала коробить бумагу.
Он не понимал, в какой именно момент их жизнь превратилась в этот бесконечный «бартер». Когда их любовь деградировала до обсуждения логистики, престижа и того, насколько «соответствует уровню» окружающая их обстановка. Сейчас перед ним стояла незнакомка. Красивая, безупречно одетая, но бесконечно чужая женщина, для которой его родовое гнездо было лишь «дырой», а его попытка разобраться в деле отца — досадным капризом, мешающим её комфорту.
— Уран, значит? — Его голос прозвучал тихо, отчего женщина невольно осеклась. — Мой отец сорок лет рыл эту землю, чтобы ты сейчас могла рассуждать о японских витаминах. Можешь проявить чуть больше уважения к моей работе?
Он медленно встал, и Катя невольно сделала шаг назад.
— Ты не Милану спасаешь. Ты спасаешь свою привычку завтракать в «Кофемании» и обсуждать с подругами, какой сегодня курс евро. Тебе плевать на её кашель, Катя. Ты просто вдруг очутилась в реальности, в которой и тебе тоже ради жизни в достатке приходится чем-то жертвовать. Ты хоть понимаешь вообще ценность денег? Знаешь, как тяжело они достаются? Единственный раз за весь наш брак я попросил тебя поддержать мое решение, а ты сразу же побежала подавать на развод!
— Ты, блять, невыносим! Ты вообще не слышишь, что я тебе говорю! Вот поэтому-то мы и разводимся, потому что ты ёбаный эгоист! Плевать ты хотел на нас с Миланой! Вырастет, посмотрит какой у неё был папаша, узнает, на что ты её променял. На вот этот вот ледяной клоповник у черта на рогах! Делай что хочешь, ебись тут как угодно, но мы с ней улетаем обратно в… — она попыталась вернуть себе инициативу, но он перебил её одним коротким жестом руки.
— Хватит! Я всё слышал. Про развод, про суды. Если ты хочешь лететь — лети. Но если ты посмеешь использовать мою дочь как заложницу в этой твоей дешевой драме, я не посмотрю на то, что мы когда-то были семьёй.
Он подошел к шкафу, выхватил тяжелое шерстяное пальто и, не глядя в зеркало, накинул его на плечи.
— Куда ты?! — вскрикнула Катя. — Мы не закончили! Опять ты вот так уходишь! Как мне надоело твоё наплевательское отношение! Ненавижу тебя!
Голос Кати продолжал звенеть в ушах. Александр не нашел в себе сил обернуться. Не нашел слов, чтобы возразить, потому что любой довод сейчас превратилось бы в топливо для нового витка её истерики.
Такси — старая, дребезжащая «Лада», в салоне которой пахло дешевым табаком и потертой обивкой — везла его сквозь сумерки Златовежего. Александр прижался горячим лбом к холодному стеклу. Успокоение приходило медленно. Катя права. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, глядя на город из окна, он видел именно то, о чем она кричала: дыру.
Мимо проплывали бурые остовы недостроенных зданий, заваленные обледенелым мусором, пустыри и тусклые, облупившиеся фасады хрущевок. Свет редких фонарей выхватывал из темноты сутулые фигуры прохожих в бесформенных шубах. Весь город казался огромным, медленно остывающим трупом.
Такси подпрыгивало на выбоинах, выхватывая светом фар остовы сугробов. За окном проплыла старая вывеска «ГАСТРОНОМ 3», выполненная из толстых стеклянных трубок. Половина букв давно перегорела, и в ночи тускло мигало лишь «...АСТРО...ОМ». Рядом, на стене хрущевки, всё еще держался огромный жестяной плакат с профилем Ленина, краска на котором облупилась, превратив лицо вождя в пугающую серую маску, изъеденную коррозией.
Была ещё одна вещь, которую Александр признал только сейчас, чувствуя, как внутри всё сводит.
Его отец, Ержан Каирович, тоже оказался прав с самого начала. Катя никогда не была ему женой. Она была красивым, безумно дорогим аксессуаром, который Александр скорее «приобрел», чем «завоевал». Она не стала его опорой в те дни, когда он терял бизнес, он не нашёл в ней утешения, когда умер отец. Всё это время она просто методично и профессионально сосала из него ресурсы: деньги, внимание, время, силы.
Их брак не просто трещал по швам — швы давно разошлись, обнажив пустоту. Катя любила его счета, его потенциал и фамилию, но сам Александр — со всеми его сомнениями, страхами, болью и зависимостью — был ей не просто не нужен. Он был ей противен. Восемь лет жизни, тысячи общих планов, дочь — всё это обесценилось и поблекло с годами.
Александр посмотрел на свои руки — дрожат. В горле возник знакомый, тошнотворный зуд. Сухость, которую не могла утолить вода. Желание выпить вернулось с новой силой. Оно было не острым, а тупым и ноющим, как зубная боль. Внутри, где-то в самом темном углу сознания, зашевелился зверь. Алкоголь не предлагал решения — он предлагал тишину. Благословенную, ватную тишину, где голос Кати превратился бы в невнятный гул, а проблемы на заводе получали отсрочку ещё на какое-то время.
«Один глоток. Чтобы руки не дрожали», — шептал внутренний голос.
Александр сжал кулаки. Он вспомнил свой последний запой — ту серую липкую бездну, из которой он выбирался по капле, теряя остатки самоуважения.
Он заставил себя дышать глубоко и размеренно, вытесняя мысли о выпивке яростью. Злоба на самого себя — за ту немощную, скулящую волю, что периодически сдавала позиции перед лицом уродливой зависимости. Винить в этом было некого. Нервное окружение, тяжелая работа, вечно меняющаяся и подкидывающая жестокие сюрпризы жизнь, в которой он смыслил как свинья в апельсинах — лишь удобные отговорками. Реальность проста: он обычный ублюдок и слабак, который из-за бахвальства продал счастливые воспоминания дочери за бутылку помойного пойла.