Детство по цене щебня

Память, обостренная трезвостью, внезапно вышвырнула его в ту самую ночь.

Полтора года назад. Квартира в Москве. Александр помнил, как свет от уличного фонаря косо резал прихожую, и как он, не в силах даже поймать фокус, вусмерть пьяный ползал по паркету у Миланы под ногами. четырёхлетняя девочка смотрела на него так, словно перед ней был не любимый отец, а животное. А он хрипел, размазывая по лицу сопли вперемешку с перегаром, и изрыгал пьяные клятвы:

— Да я... я за свою девочку всех порву! Завтра... завтра, сука, татуировку набью с тигренком и твоим именем! Слышишь? На всю грудь! Моё ты солнышко... Иди сюда... обними папу!

Он помнил, как потянулся к ней, едва не рухнув лицом на пол, и как Милана вскрикнула, когда его тяжелая, пахнущая табаком ладонь коснулась её плечика. Она не просто плакала — она задыхалась от ужаса. А он продолжал скулить:

— Не плачь, Миланочка... Тигренок, папа же тебя любит... Тигренок…

Тогда на крики прибежала Катя. Она каким-то чудом выгнала Александра в подъезд, на мороз, и правильно сделала. Даже сейчас в такси его передернуло так, что по позвоночнику пробежал ледяной пот. Спустя полтора года всё равно было до тошноты противно вспоминать ту поганую ночь. Хотя, спустя время, именно такие мерзотные воспоминания, на удивление, помогали держаться лучше любого куратора в рехабе, в котором Александр тоже успел побывать.

Когда машина затормозила у «Шахтера», Александр вышел в ледяную сырость вечера. Он стоял перед входом в ресторан — угрюмым зданием из темного камня — и чувствовал странную легкость вперемешку с методично нагнетающим ужасом. Сегодня ему больше не нужно было притворяться счастливым мужем. Впереди его ждала встреча с куда более серьёзным и опасным во всех смыслах оппонентом — Болонкой.

Внутри «Ангара» поражала тишиной. Раньше здесь, судя по всему, располагалось фойе ведомственного Дома Культуры. Дизайнеры постарались скрыть советское прошлое за белым сланцем и дубом, но здание сопротивлялось: под современным натяжным потолком всё еще угадывались очертания мощных кессонов, а массивные колонны, которые теперь называли «лофтовым бетоном», на самом деле были всё тем же сталинским гранитом, который помнил еще деда Александра.

Тагаев поправил лацканы своего пальто, чувствуя, как белозубые ветра покалывают кожу. Он выглядел безупречно — классический крой черного костюма из дорогой шерсти, пальто с иголочки, красный шелковый галстук, светлые короткие волосы расчесаны на две стороны, уложены воском. Александр благоразумно приготовился к встрече за несколько часов перед ней, ещё до домашнего скандала. Он подумал, что, в общем-то, если и найдет Альбина, до чего докопаться, то уж точно не до его джентльменского внешнего вида.

Он вошел в парадную ресторана и посмотрел по сторонам. Играла лёгкая музыка. Сидели всего несколько столиков — середина недели, как никак, хотя, по местным меркам заведение считалось элитным.

Альбина ждала его почти у самого входа и сосредоточенно печатала что-то в телефоне. Блики от экрана подчеркивали рваные края шрама на её щеке, делая лицо похожим на изодранную ветошь.

Заметив Александра, Альбина без тени притворной радости коротко махнула ему рукой — жест, скорее приличествующий прорабу на объекте.

Когда Александр подошел ближе, молодая женщина медленно встала и произнесла:

— Вечер добрый.

— Я пока не уверен. — так же безэмоционально ответил Александр. Последняя неделя выжала его досуха. Можно не тратить время на формальности.

— Ну, да, — хмыкнула Альбина, окинув его ироничным взглядом. — Понимаю.

Она молча направилась в глубь ресторана. Альбина привела его в обособленную от остального зала комнату для рандеву. Внутри преобладал камерный полумрак. В нос ударил запах курева и цветов с подоконника. Стол скромно накрыт на две персоны: только приборы, бокалы и корзинка с хлебом.

Альбина скинула пальто на спинку свободного стула, оставшись в черном жакете. Она дождалась, пока Александр сядет напротив, и только тогда нарушила тишину:

— Ну что, Александр Ержанович, как ваши дела? Уже попривыкли к городу? Надеюсь, сервис в «Полярной звезде» не слишком травмирует вашу утонченную душу?

— Всё в порядке, Альбина Григорьевна. Терпимо, — Александр коротко кивнул, глядя на то, как вошедший официант бесшумно разливает воду по бокалам.

Воду. Александр задумался. А ведь из вредности Альбина могла попросить подать вино, хотя бы себе, как принято за деловым ужином, но не стала. Посчитала, что это будет слишком?

— Вот и славно. Златовежий, конечно, не Монте-Карло, но у нас есть свой шарм. Воздух чистый… если не дышать слишком глубоко. Ваш отец всегда говорил, что здесь человек проявляет свою истинную суть. Вы уже нашли свою? — её очаровательная улыбка таила за собой нечто зловещее.

— Ищу с фонарями. — ответил Александр скрестив руки на грудит.

Альбина продолжала что-то говорить о погоде, о планах мэрии на реконструкцию набережной и прочей ерунде, не имеющей никакого отношения к теме их встречи. Она делала это с издевательской воздушностью, смакуя каждое пустое слово, словно проверяла, как долго Александр сможет выдерживать этот белый шум её голосы, прежде чем сорвется.

— ...впрочем, мэр наш, Никита Алексеевич Стрельцов, человек в миру прагматичный и имеющий широкий карман, надеется на спонсорство завода, — Альбина помогла официанту поставить последнюю супницу с подноса на стол и добродушным кивком проводила его за дверь. — Ержан Каирович всегда хотел, чтобы город выглядел достойно в глазах заезжих, однако напрямую давать деньги Никите Алексеевичу считал затеей довольно губителной. Вы ведь тоже цените этику, Александр Ержанович? Говорят, в Москве без этого ни одну сделку не закрыть. — Всю еду наконец принесли и посторонние их больше не потревожат. Альбина отломила кусок черного хлеба, но разговор не закончила. — Так вот и мы посчитали, что закрывать сделку через посредников Стрельцов будет не этично… Сами связались с подрядчиками, обсудили…

Александр чувствовал, как внутри него, где-то под ребрами, начинает пульсировать тупая злость. Снова. Он смотрел на её изуродованное лицо, на этот безупречный черный костюм, на спокойные руки с золотыми браслетами и понимал, что еще одна минута разговора о «набережной» — и он просто встанет и уйдет.

Его бесило не само отсутствие конкретики, а то, с каким мастерством Альбина методично, слово за словом, выстраивала между ними стену из вежливого мусора. Александр кожей ощущал её пренебрежение — оно не было явным, она не хамила, но её интонации, полуулыбка на нетронутой шрамом стороне лица... Она держала его за дурака.

«Она думает, я не замечу?— пронеслось в голове у Александра. — Думает, я ослеплюсь тем, что она удостоила меня милостью после последней встрече на сороковине?»

Его раздражение подпитывалось и тем, что Альбина права в своей осторожности. Александр действительно ничего не знал о заводе. Но признать это перед ней сейчас, пока она упражнялась в красноречии о судьбе городских клумб, выше его сил.

— Так, всё, хватит! Я больше не могу. Давай я скажу тебе, как есть, а по твоему ответу пойму, стоит ли нам вообще продолжать этот ублюдский ужин.

Альбина замерла. Она не отстранилась, лишь опустила бокал на скатерть. Её единственный глаз прищурился.

— Ты недолюбливала меня и раньше, Альбина. Еще при жизни отца, хотя ты меня в глаза не видела. Всё, что у тебя есть на мой счет — это его слова. Вероятно, не самые лестные, — Александр впился взглядом в её лицо. — Теперь же ты меня просто ненавидишь. И я тебя не виню. Я оскорбил Ержана Каировича, твоего близкого человека, тем, что опоздал на его похороны по… согласен, по совершенно свинской причине, которую никто не обязан ни понимать, ни уважать. Я живу с этим. А ещё я живу в кольце бесконечного вранья. Жена уговаривает меня бросить всё и вернуться в Москву — она так «беспокоится» о здоровье дочери, что я почти верю, будто её не тошнит от здешнего воздуха и отсутствия бутиков. Мать вообще делает вид, что завода нет. Она печет пироги и причитает, какой я «хороший мальчик», как я со всем справлюсь. Работа не волк, Саша, посиди с нами… Она никогда не скажет мне, что я недостоин кресла отца, даже если я завтра спущу «ГранитТех» с молотка. Они все врут мне, Альбина. Из большой, чистой любви они методично заливают меня розовыми соплями. — Он сделал небольшую паузу. — И только ты… Ты единственная, кто не станет заботиться о моей тонкой душевной организации и сможет быть со мной честной. Станешь ли ты тем человеком, который наконец скажет мне всё в лицо? Прямо здесь. Или мы сделаем еще один заход про набережную? У тебя наверняка в запасе есть чудная история про цвет плитки, которой ты планируешь заткнуть мне рот? Может быть не про плитку, не про мэрию, а про что-нибудь ещё, что на первый взгляд кажется важным и серьёзным, но по сути является переливанием из пустого в порожнее? Ты ведь держишь меня за идиота. Признай, пожалуйста, или мы заканчиваем.

Альбина долго молчала, рассматривая Александра с энтомологическим интересом, с каким наблюдают за ничтожным муравьишкой в домашнем террариуме, которому внезапно вздумалось качать права. Затем она медленно, с какой-то издевательской ленцой, откинулась на спинку кресла. Из кармана её брюк на стол легла помятая пачка крепких, толстых сигарет. Внутри пачки, среди плотно сбитых гильз, пряталась зажигалка. Альбина неспешно закурила. Она не стала вежливо отворачиваться — она выдохнула первую струю сизого дыма прямо в лицо Александру, глядя сквозь эту завесу немигающим глазом.

Александр узнал этот запах мгновенно. Тяжелый, грубый, вонючий дух дешевого табака, от которого першило в горле и слезились глаза. Точно такие же сигареты — без фильтра, едкие как химикаты — всю жизнь курил его отец и не переставал курить, даже когда у того появились огромные деньги. Этот запах был запахом детства Александра.

Альбина демонстративно стряхнула пепел прямо в полупустую тарелку с остатками салата, превращая еду в грязное месиво. Она сделала еще одну затяжку, щурясь от дыма, и в зрачке её мельком что-то блеснуло.

— Значит, вам надоело кушать сахарную вату, и вы захотели битого стекла? Какое благородное желание пострадать. Хорошо, Александр. Давайпо существу. — начала она, и её голос прозвучал как скрежет ковша о горную породу. — Ты спрашиваешь, держу ли я тебя за идиота? Нет. Идиот — громко сказано. Я держу тебя за досадное недоразумение. — Она сделала глоток воды и снова затянулась, не сводя с него взгляда. — Думаешь, я ненавижу тебя за то, что ты опоздал на похороны? — Альбина рассмеялась, и шрам на её лице хищно дернулся. — Серьезно? Да мне плевать, что ты променял прощание с отцом на разборки с женой или похмелье в бизнес-классе. Я не верю в жизнь после смерти или в то, что ангелы смотрят на нас с небес, так что Ержану Каировичу уже всё равно, а мне некогда заниматься морализаторством. Я ненавижу тебя за то, что ты занял место, на котором должен сидеть состоятельный делец, инженер, воплощение ответственности, каким был твой отец, а не самоуверенная язва в итальянских туфлях. — Она наклонилась вперед, и в её единственном глазу вспыхнул азарт. — Ты хоть знаешь, что такое «фракция 5-20»? Ты понимаешь, почему в этом квартале у нас просадка по логистике? Может быть хотя бы на расстоянии километра видел настоящий карьер? Нет. Ты читал отчеты и, наверное, даже выписал пару умных слов в блокнот. Но этого не достаточно. Именно по этому «ГранитТех» — ЗАО. Для завода ты — инородное тело. Сродни антиквариату в цеху: красиво, дорого, но если попытаться забить им гвоздь, он разлетится вдребезги.

Альбина приостановилась, наслаждаясь тем, как желваки заходили на лице Александра.

— Твой отец был крутым специалистом, и тоже, к слову, как ты, без профильного образования. Он всему научился здесь, взбираясь по карьерной лестнице выше и выше благодаря своему железному характеру и чувству долга перед людьми под его началом. Ержан Каирович чувствовал гору кожей. А ты… ты даже не знаешь местных правил. Ты приехал сюда со своим московским кодексом, где всё решается за ланчем. А здесь, если ты не умеешь рычать громче, чем экскаватор, тебя сожрут. И сожрут не из злости, а просто потому, что ты мешаешь процессу. Твое самодурство, твоя вера в то, что право подписи делает тебя всесильным — вот что приведет к катастрофе. Ты взорвешь этот завод просто потому, что перепутаешь рычаги.

Она усмехнулась, искренни, как Александр и просил в начале.

— У тебя есть два выхода, если ты действительно хочешь, чтобы завод выжил и сорок лет жизни Ержана Каировича не прошли зря. Оба варианта тебе не понравятся. Первый, — ты признаешь, что ты здесь декоративная фигура. Подписываешь всё, что я скажу, не задаешь лишних вопросов и идешь играть в «большого босса» перед женой. Оставайся в Златовежем, если хочешь, или едь в Москву, мне всё равно. Мне всего лишь нужно, чтобы у тебя была одна белая, нежная ручка, которая по команде ставит подписи, и ничего сверх этого я от тебя не требую. Второй вариант — ты продаешь мне свою долю акций. Мой юрист организует сделку за пару дней. Получаешь свои миллионы и валишь на все четыре стороны, возвращается к своей «нормальной» жизни. Гарантирую, все будут счастливы. Ты точно спасешь завод тем, что просто исчезнешь из его управления. — Альбина напрочь забыла про еду. Она докурила и потушила бычок о дно тарелки. Окна закрыты, так что горький дым ещё долго ощущался над столом. — Так что, Александр? Какой путьты выберешь, м?

Александр слушал её, не шевелясь. Внутри него, вопреки ожиданиям Альбины, не вспыхнул пожар паники. Стоит признать, ситуация действительно патовая. Альбина выстроила логическую ловушку, из которой нет очевидного выхода. Прогнуться под неё сейчас означало сохранить завод, получать огромный, стабильный, но тем не менее всего лишь «утешительный» доход, успокоить Катю и выудить время на передышку. Путь наименьшего сопротивления.

— Александр, уверяю, я тебя не обижу. Ни тебя, ни твою семью.— не умолкала Альбина. Она словно змея, почувствовала слабость, сомнения Александра и принялась обвивать его шею. — Ты был прав, когда сказал, что твой отец был мне очень дорог. Во многом благодаря ему одному я сижу на своём месте главы совета директоров. Можем черным по белому прописать в договоре любую «пенсию» от «ГранитТеха» всем, кому пожелаешь: естественно, матери, Даниилу, тебе, Катерине Ивановне, Миланочке. Никто не окажется за бортом.

С другой стороны, если он сейчас станет тенью Альбины, она больше никогда не допустит его к свету. Александр навсегда останется в истории Златовежего как слабый сын великого отца, который передал ключи от семейного склепа более достойному управленцу. Позор.

Александр медленно откинулся на спинку кресла, повторяя её позу. Его лицо, до того напряженное, разгладилось, приобретая железную непроницаемость, которой славился Ержан Каирович в моменты жестких переговоров.

— Браво, Альбина, — произнес Александр, в его голосе прорезались нотки храбрости. — Ты блестяще разложила партию. Ты права: в каждом твоем слове — чистая, неразбавленная правда, о которой я просил. Я не инженер. Я не «чувствую» гору. И мои успехи в автомобильном бизнесе по сравнению с размахом завода действительно выглядят смешно.

Он умолк на мгновение, давая ей возможность насладиться моментом триумфа, но тут же продолжил, не меняя тона:

— Ты предложила мне два пути: стать твоей тенью или исчезнуть. Оба варианта для тебя идеальны. Но у них есть один общий изъян: они оба предполагают, что я — слабак, который просто ищет, где помягче. Ты думаешь, я нырну под тебя от страха? Или куплюсь на твои чеки, чтобы сбежать под крылышко уютной Москвы?

— Продавать машинки и упиваться привилегией носить парчовый цилиндр наравне с другими интеллигентами. Да, всё верно.

Александр едва заметно усмехнулся, и эта усмешка была напитана той же желчью, что и её собственная.

— Везде. Я принимаю твой вызов, но на моих условиях. Да, я признаю: на данном этапе я бесполезен в совете директоров. И я готов стать той самой «ручкой», которая подписывает твои решения. Пока что. Но не надейся, что я буду просто послушным мальчиком на побегушках.

Он подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Альбины.

— Условие первое: ты не просто «рулишь», ты меня учишь. Каждая твоя подпись, каждый твой звонок, каждая интрига в совете — ты объясняешь мне механику процесса. Мне не нужна роль марионетки, мне нужны знания, которыми владел отец.

Альбина прищурилась, приоткрыла рот, но Александр не дал себя перебить.

— Условие второе: мы работаем как партнеры, а не как госпожа и слуга. В тот момент, когда ты решишь, что можешь играть у меня за спиной или использовать мою подпись для своих личных игр, которые идут вразрез с моими интересами — наша сделка аннулируется. И тогда я выберу второй предложенный вариант: продам долю. Но не тебе.Я продам её кому-нибудь другому из совета директоров. Этим поступком я не нарушу правила ЗАО и одновременно создам тебе столько проблем, сколько даже ты не вывезешь. Отец рассказывал, что ты владеешь контрольным пакетом акций, почему и являешься председателем, лицом, принимающим все важные решения и располагающим властью над бюджетом предприятия. Будет нестерпимо грустно, если какой-нибудь счастливчик станет равным тебе или, тем лучше, его полномочия превысят твои. Как ты там говорила? И все счастливы? Заводу жить. Я получаю деньги и «нормальную» жизнь, а ты продолжаешь и дальше каждый день трудиться на благо «ГранитТеха», но уже спустившись на ступеньку пониже на лестнице иерархии совета. Какой же путьвыберешь ты?

Альбина долго изучала его лицо, словно пыталась найти в нем трещину. Потом неохотно, склонила голову набок. На её розовых губах заиграла подленькая кривизна.

— Ты действительно его сын, Александр, — прохрипела она. — Такой же ублюдок, когда тебя прижимают к стенке.

— Приятно слышать.

Альбина закурила снова. Теперь Александр закурил с ней, но свои, нормальные сигареты.

— Что же, скоро ты подпишешь документы о вступление в наследство. Уверена, Даниил и Светлана Борисовна передадут тебе свои доли в предприятии. Тогда же я созову совет директоров, чтобы хоть ради приличия вас познакомить. Пока что ты не просто как специалист пустышка, но и на бумаге тоже, так что загадывать раненько. У тебя ещё есть шанс испугаться и передумать.

— Это что же ты? Сливаешься? Я так и предполагал, что ты лишь зубы заговаривать мастер, но не думал, что так оно и окажется в жизни.

— А я знала, что ты окажешься занозой, но не думала, что ещё и такой слепой.

— В смысле?

— Набережная. — внезапно вспомнила Альбина. — Я же тебе не про неё рассказывала. А ну-ка, включи голову хоть на минуту.

— Ты десять минут пела мне про укладку плитки, Альбина. К чему этот цирк?

— К тому, идиот, что в этом городе ничего не делается просто так. Мэр наш, Никита Алексеевич — патологический ворюга, но при этом хочет выглядеть святым. Он выгребает бюджет до копейки, а дыры в отчетах латает за наш счет. Ты думал, я просто так хвасталась стройкой? Я объясняла тебе внутренние правила: Мы с Ержаном Каировичем никогда не давали ему денег напрямую. Ни копейки в лапу. Мы сами начали строить эту чертову набережную, сами закупили материалы и собрались нанимать рабочих. — Она подалась вперед, и запах табака стал почти невыносимым. — Я рассказывала тебе, как мы годами держим этого стервятника на коротком поводке, заменяя «откаты» реальными объектами. Схема проста — он суёт клюв в бюджет города почти что как в свой собственный кошелёк, завод берет на себя часть инфраструктурных расходов города. По закону получается, что предприятие — щедрый благотворитель, а мэр пусть выкручивается, как хочет, если его внезапно накроют коррупционные проверки. В итоге мы не лезем в дела города, а город не лезет в наши. И все счастливы. Ты сидел, раздувал ноздри и ждал «серьезного разговора», пропуская мимо ушей кусок системы, на которой держится наше выживание. Ты проглядел всё, Александр, потому что за своим гонором не слышишь ничего, кроме собственного эха. Если ты и дальше будешь так «слушать», мэр оберет тебя до трусов раньше, чем ты поймешь, куда ушли деньги «ГранитТеха». Понял теперь, что я имею ввиду, разглагольствую о «местных правилах» и почему они так важны?

Александр замолчал. В горле пересохло, а гнев сменился осознанием: она действительно начала его учить ещё в начале ужина, а он, как капризный ребенок, требовал, чтобы ему подали «важные дела» на золотом блюде.

— Я понял свою ошибку. — выговорил он.

Альбина одобрительно хмыкнула. Она медленно повернула голову, подставляя изуродованную сторону лица под прямой свет лампы. Шрамы выглядели как застывшие русла высохших рек.

— Это радует. Но этого мало. Я всё сказала. У тебя есть время подумать, используй его правильно. Набережная и всё к ней прилегающее — лишь верхушка айсберга. Посмотри на моё обглоданное собаками лицо и хорошенько запомни одну вещь: становясь частью системы, ты не просто вплетаешься в неё намертво. Ты повязываешь на ней и свою семью тоже. Это, — Альбина указала на багровые рубцы на правой щеке, — тоже своего рода плата. Так, как она оказалась слишком большой, я полагая, — Альбина беспокойно рассмеялась, — она раскидана не только на меня, но и на моего отца, так сказать. Уже давно не девяностые, и даже не нулевые, мир изменился, но правила остались прежними. Принимая на плечи огромные деньги и власть, ты отказываешься от спокойной жизни и сна. Посмотри на меня и представь, что такое может случиться с твоей дочерью. Что тогда станешь делать?

— Что с тобой случилось? Отец мне не рассказывал, а я не спрашивал.

— Нечто плохое. Что-то, что уже вряд ли случится в том виде, в котором случилось тогда, но чтоб совсем оно перестало существовать — гарантии нет. Устраивает?

— Вполне.

Их отвлёк звук мобильного уведомления. Альбина отвечала на сообщение в телефоне. Александр размышлял над её словами, по примеру Болонской, поджигая вторую сигарету подряд.

Он взглянул на Альбину. Она всё ещё была погружена в телефон, и синий свет экрана придавал её лицу мертвенно-бледный, почти фосфоресцирующий оттенок. В этой тишине, нарушаемой лишь раздражающим клацаньем кнопок, Александр удивительным для себя образом ощутил солидарность с этой женщиной.

— Знаешь, — произнес он, стряхивая пепел в ту же тарелку, которую Альбина уже превратила в импровизированную пепельницу. — Отец всегда ставил мне в пример именно тебя, не называя твоего имени. По началу я думал, что он говорил о Даньке, но потом вдруг осознал — нет, это точно про тебя, Альбина.

Альбина на секунду замерла, её палец завис над экраном. Она не подняла головы, но Александр заметил, как уголок её губ дрогнул в едва уловимой, невесёлой усмешке.

— Да? И что же говорил? Самые честные его слова всегда произносились за спиной. Будь то критика или комплименты.

— Он говорил, что есть люди-функции, а есть люди-фундаменты. И что если фундамент решит уйти, то всё здание сложится внутрь себя за пару секунд. Смотря на тебя сейчас, я даже не знаю, прав он был или нет. Как руководитель ты хороша, видимо. Но как человек — ты перегораешь в столь юном возрасте.

— Красиво завернул, — ответила Альбина. — Только здесь не метафоры работают, Александр, а деньги и страх. Да если и метафору твою разобрать, выходит, хуйня твой механизм, раз его способен держать на плаву один только незаменимый управленец, что, кстати, не имеет никакой связи с реальностью. Мы все заменимы, твой отец в том числе. Ты метишь на его место, чем подтверждаешь мои слова.

Александр затушил сигарету, придавив фильтр с такой силой, будто хотел оставить след на самом дне тарелки.