Русско-американское общество: первые шаги

Шаг второй. Я студент

Вы когда-нибудь задумывались, отчего же в юности у молодых людей возникает безграничная страсть ко всему новому? Наверное, нет. Не оттого ли, что когда ты молод, весь мир принадлежит тебе? И ты, не имея опыта, не знаешь, где эта граница проходит, и, следовательно, мир представляется бескрайним, будущий опыт кажется бесконечным, а любое новое занятие поглощает целиком. Временами события, происходящие в жизни, проносятся вихрем, и я уверен, они создавали бы головокружение, если бы молодые люди умели остановиться на миг и посмотреть назад.

С другой стороны, что же так губит этот самый юношеский энтузиазм? Ясное дело – любая рутина. Превращение всего нового в дело постоянное, монотонное, являющееся ежедневной необходимостью.

Так произошло и в нашей истории.

Молодой дворянин по имени Андрей Владимирович Бежин, решивший продолжить свое образование вне столичного, одного из пяти имперских университетов, прибыл домой. Где и обнаружил семейную радость от практически нежданной, внезапной помолвки его сестры. Он сообщил родителям о своем твердом и стремительном, как гусарская атака, решении, чем и привел родителей в смешанные чувства в их и без того интересном положении. Владимир Константинович и Анна Федоровна радовались и грустили, грустили и радовались: совсем немного грустили и весьма много радовались. Взяли ночь на размышленье, ведь, как известно, день мудренее ночи, да и дали родительское позволение отправить сына на своекошенье.

Расходы на новую сыновью затею предполагались немалые, но воинский пенсион и примерное хозяйствование в именье это позволяли – на том и порешили. В путь! История ждать не будет!

Эх! Долго ли описать все события, случившиеся в пути с молодым человеком? Пожалуй, так: множество глав, страниц, абзацев было бы исписано, и все стало бы, безусловно, интересным, но нашу и без того длинную историю эти эпизоды не двигают к развязке никоим образом, а вот бумага все стерпит! В народе говорят: «краткость – сестра таланта», «…и мачеха гонорара», – добавляют другие. Однако, скрепя сердце, вынужден пропустить описание города Васильсурска, что на стрелке матушки-Волги и красавицы-Суры и коими видами восхищался Андрей во время своей очередной остановки по пути в университет, да размышления, посетившие светлую голову юноши. Ну и анекдоты про тяготы обоснования и поселения в провинциальном граде Казани также будут пропущены – в самом деле, не о купленных же фунтах чая, сахару, свечах, перьях да бумаге вести повествование, и не о плуте же лавочнике.

В этом опусе ведь что интересно – события, люди, диалоги, идеи, мысли, а значит – перейдем к самому главному.

Студенты – народ веселый и народ грустный. Тут ведь как все устроено? Есть у тебя средства – хорошо, нет – плохо. Есть талант – хорошо, нет – пиши пропало. Имеешь немало деньжат, можешь от скуки или по глупому интересу в свальный или студенческий грех попасть, но потом мерзко будет, сумеешь сжиться опосля с собой и ничего нового не натворить – станет преследовать собственная грязь, примеры имеются, написано немало. Ну а коли грош за душой или полгроша, станешь учиться по 8 лет на курсе, прирабатывая писарем у купчишки какого-нибудь, насмотришься в столицах разного – и продажного, и бессмысленного, и людишек, что вопреки заповедям процент берут… А потом, живя в таком положении, свихнешься и решишь, что ты совершенно не тварь дрожащая, и право имеешь, да и убьешь кого-нибудь. Потом, конечно, раскаяние, наказание. Не в этом дело.

Проведя вот уже несколько недель за обучением, Андрей стал потихоньку вникать в размеренную жизнь университета, постепенно погружаясь в ледяную воду быта казенного учреждения. Все сильнее и сильнее крепло в молодом человеке ощущение невидимого умирающего бурления или тления головешек после лесного пожара. Знакомые, которыми успел обзавестись наш герой, уже несколько раз называли лекторов новенькими, а эти самые профессора и чувствовали, и демонстрировали себя такими, частенько осматриваясь в моменты лекций, как будто порядок вокруг них был им незнаком. Многие естественно-научные дисциплины, как минералогия, химия, аптекарское дело, начинались с чтения Слова Божьего, а за кафедрой профессора всегда висел на стене девиз, гласивший, что единственный источник знания есть писаное Слово Божье, которое истинно есть, «те глаголы, яже дух суть и живот суть; сей свет Христов, просвещающий всякого человека – есть вера во Иисуса Христа, Спасителя мира…».

Студенческие старожилы говорили же, что к прочим дисциплинам отнеслись того хуже – выжгли каленым железом за отсутствие должной благочинности. Иных деканов изгнали. Книги, вроде бы безобидные и не очень, – изъяли.

Но был в этом темном царстве и луч света. Декан физико-математического факультета, преподаватель математики, физики и науки о мире звезд – Николай Иванович Лобачевский. Ростом не высок, в плечах не широк. Черты лица его тонкие, как и губы, нос длинный и острый, а вот уши большие, которые, впрочем, из-под обильной и пышной шевелюры не выделялись. Но каков же был взгляд! Прямо-таки василиск, но и тут не все просто: Николай Иванович был немногословен. И хотя смотрел всегда пронзительно, словно прошивая тебя, никогда и никого плохим словом не обидел. Имел терпение Атланта и добродушие Эндимиона. А еще Николай Иванович был земляком Андрея – разговаривал, как он, жестикулировал, как он, но в совершенстве владел французским и немецким языками, чем не мог похвастаться Бежин-младший.

Присутствие на лекциях было порой чем-то космическим, нереальным из-за глобальности изучаемого и откровенных пробелов в реальном образовании юноши, но имелась какая-то неуловимая тяга к пониманию, к стремлению познать, приблизиться на шаг к умнейшим людям планеты, и Андрей, порой допоздна сиживая дома и проводя время за перепрочитыванием собственнонаписанного, корпел и вникал. Особенно запал в память Бежина-младшего случай сколь курьезный, столь и серьезный.

Вот уже три лекции подряд декан Лобачевский вел лекцию-конспект по теме «небесная механика» и исписывал доску интегральным счислением; как молнии, метались термины – «метод последовательных приближений», «теория возмущений» и отчасти знакомые «большая полуось», «эксцентриситеты орбит», «аргументы перицентров» и «наклонение орбиты». При этом профессор не говорил про цель задачи вычисления. Андрей понял начало, где было все просто, и в основе вычислений лежали законы Кеплера, догадался в середине о том, что поиск идет между Марсом и Юпитером, и после долгих вычислений на третьей лекции Николай Иванович объявил:

– Вы только посмотрите! Это теоретическое исследование дает практическое подтверждение реального существования объекта – пятой планеты от Солнца, наряду с Меркурием, Венерой, Землей, Марсом, имя которой Церера. Сей метод вычисления принадлежит великому ученому современности Карлу Фридриху Гауссу.

В этот момент Андрей обратил внимание на объект, нарисованный еще на самой первой лекции с вычислениями, рядом с надписью «небесная механика» – 17-ти конечную звезду, на которую в настоящий момент указывал Лобачевский. По всей видимости, это и был символ этой планеты. А профессор меж тем продолжал воздавать почести этому научному светилу.

– …используя известные в начале нашего века три параметра (прямое восхождение, склонение и время наблюдения) в трех различных периодах времени, профессор Гаусс смог найти способ определения траектории движения данного небесного тела, и после расчетов он указал астрономам Францу Ксаверу фон Цаху совместно с Генрихом Ольберсом координаты для обнаружения потерянной планеты, где она и была успешно найдена. Кроме того, с помощью этого же метода, в 1812 году, во времена Отечественной войны с Наполеоном Бонапартом, когда горела Москва, было произведено наблюдение кометы, называемой некоторыми в научном сообществе «пожар Москвы». Имя профессора признано в современном мире: член-корреспондент, а ныне избранный иностранным почетным членом Петербуржской академии наук, обладатель золотой медали Лондонского королевского общества и премии Парижской академии наук. Создатель «теории движения небесных тел» и канонической теории возмущения орбит, исследователь гипергеометрического ряда, способного разложить практически любую известную ныне математическую функцию, а также исследователь области комплексных чисел, он внес огромный вклад не только в области математики, но и в решение вполне прикладных задач в геодезии и топологии, опираясь на примененный им метод наименьших квадратов при составлении съемки города Ганновера. Об этом я и собираюсь провести следующую лекцию.

И урок был окончен, остался даже привкус легкого разочарования в ожидании столь важного действия, но русская пословица говорит о том, что делу нужно время, а потехе все-таки час – то есть, отдыхать тоже нужно.

Я астроном

Но и на отдыхе не обошлось без курьезов, куда уж без них? Воодушевленный лекциями Николая Ивановича, Андрей вызвался оказать содействие науке и исследованиям, благо дело, в Казанском имперском университете шло развитие и расширение области познаний. Дирекция имперского университета постановила ввести наблюдения за звездным небом, объектами на нем, и, кроме того, создать метеорологическую службу и вести замеры магнитного поля Земли. Доброволец нашелся, даже не один. А вскоре выяснился и крайне приятный сюрприз.

Обсерватория тогда, как говаривали, временно находилась в доме другого университетского декана, Ивана Михайловича Симонова, который оказался тем самым Симоновым, что участвовал несколькими годами ранее в открытии нового материка в Южном полушарии среди вод Южного Ледовитого океана, так называемого «льдинного материка». Об этом сообщалось в журнале «Казанский вестник»; брошюра с письмами Симонова хранилась в университетской библиотеке. Уникальные коллекции, собранные Иваном Михайловичем в экспедиции, стали жемчужинами географического и зоологического музеев при Казанском университете, которые Андрей уже посетил. Астрономическая карта южного полушария запомнилась ему более всего: все эти созвездия, которые в России невозможно увидеть – Компас, Золотая рыба, Южный крест. Разве что красивейший Орион нет-нет, да и заглянет на огонек на Рождество. Тысячу вопросов Андрей хотел бы задать бесстрашному путешественнику, талантливому ученому, но при его виде робел. Подступиться с расспросами о том, каков мир вовне, не представлялось возможным.

И вот одним вечером Иван Михайлович инструктировал Андрея и еще нескольких астрономов-добровольцев относительно работы с приборами, коих в обсерватории было несколько. Андрей записывал последовательность работы с рефрактором Литрова, инструкцию по работе с трубой Джорджа Долонда пропустил, потому что выглядела она, как самая обычная подзорная труба, и использовалась в основном для приблизительного наведения, чтобы понимать, в правильную область неба смотришь или нет. Далее очень-очень подробно записал принцип работы гелиометра, который сильно напоминал обычный телескоп-рефрактор, но использовался для измерений и вычислений параллаксов, а еще пассажного инструмента, про который Андрей точно не понял, но решил, что инструмент ведет наблюдение за движением небесного объекта – звезды, планеты или кометы, Венского меридианного круга и экваториала. В теории все казалось сложным – множество терминов и определений, частей инструментов, даже стало жарко, голова сделалась тяжелой, но когда профессор Иван Михайлович один или два раза показал на примере, сразу стало понятно, даже робость прошла. Андрей взял да спросил:

– Иван Михайлович, а расскажите, как там на небе в Южном полушарии?

Симонов улыбнулся. Похлопал Андрея по плечу и с явным одобрением спросил:

– Так Вы, значит, авантюрист? Романтически настроенный юноша, вдохновленный Жуковским, Байроном и Вольтером? Мечтаете о дальних странах, экзотических мирах, тропической жаре, морских приключениях, живописных закатах в ледяных или песчаных пустынях, о виде выбросов вулканов или пара, выходящего из-под земли? Спешу Вас и огорчить, и поддержать! Этого всего в природе нет, а в голове или воображении человека есть. Вы можете быть измучены цингой, жаждой и голодом, и все равно не сможете ловить рыбу за бортом в тропических широтах по причине ее ядовитости. А можете быть лишены надежды, уже даже не поднимая измученных ярким солнцем глаз на паруса, висящие в штиль. Или с азартом собирать ягель и ягоды в приполярных широтах и не заметить, как к вам приближается медведь, и после короткого боя вас пожнет Смерть. Или в туземных племенах вас постигнет участь Магеллана, или, проведете несколько лет в экспедиции где-то на краю матушки-России, и ваш бот будет затерт льдами, и вся ваша команда вместе с вами погибнет на краю земли, и никто не узнает, что Вы Витус Беринг-Второй. Так вот, в любом путешествии, в каждой экспедиции, чтобы Вы, или кто-то из вашей команды, смогли бы после об этом рассказать, самое главное – это подготовка и навыки, Ваши и Вашей команды, и умение действовать сообща. Могу Вас заверить, на Ваш век путешествий и приключений хватит вполне. А теперь я отвечу на Ваш вопрос относительно звездного неба Южного полушария. Представьте себе человека, который всю свою жизнь провел в Южном полушарии. Представили? (Андрей кивнул). Этот человек никогда не был в нашем Северном полушарии, а потому никогда не видел звезд нашего неба, и вот в один прекрасный ясный день, точнее прекрасную ясную ночь он попадает в наше небо. Для него в диковину станут Большая и Малая медведицы, а Полярную звезду он может и вовсе поначалу не приметить и лишь потом подивиться, что ее положение на нашем небе неизменно. Он посмотрит, но не увидит звезды – Вегу, Сириус, Бетельгейзе, и единственное, что ему будет знакомо, так это Млечный путь, – да, представьте, в Южном полушарии он тоже есть, а вот созвездия совсем другие. В экспедиции я много и тщательно зарисовывал созвездия, чтобы потом рисунки стали коллекцией нашего музея, которую, я уверен, Вы уже видели.

– Видел, – ответил Андрей. – Смотрел, удивлялся и восхищался смелостью и отвагой экипажей шлюпов «Восточный» и «Мирный».

Профессор покачал головой и после пожал плечами:

– Как жаль, что из результатов и множества материалов экспедиции сейчас представлены только мои, но я уверен, что командоры Беллинсгаузен и Лазарев вскоре опубликуют свои мемуары и еще шире раскроют успех экспедиции. Как-нибудь в другой раз я расскажу Вам о постоянных туманах Портсмута, или о хищных животных Бразилии, или о земле, что находится по ту сторону экватора на другом полюсе, – о ее изрезанных берегах, о хаотичной природе краев этого берега. О снеге в ложбинах этого материка, не таявшем даже в короткое и хмурое холодное лето. А сейчас я расскажу Вам методику наблюдения за магнитным склонением, которое Вы, коль скоро вызвались оказать посильную помощь нашему университету, станете наблюдать…

И в свободное от учебы время Андрей стал помощником в обсерватории: аккуратно вел записи в журнале метеорологических наблюдений. Как и сто лет назад, в них значилось что-нибудь такое: «…воскресенье. Поутру ветр вест-норд-вест и крепкий ветр и дождь, в полдень тож, в вечер ветр норд-вест и норд-норд-вест, в ночи ветр вест и вест-норд-вест…», – и т.п.

Если ночь выдавалась ясная с ветром любого румба, Андрей смотрел в календарь, потом в записи профессора, находил в них объект для наблюдения и сопутствующие ориентиры. Далее все же использовал трубу Долонда, если невооруженным глазом не мог найти ориентиры, ну а после брался за пассажный инструмент и экваториал для тщательного наблюдения за траекторией движения объекта. Иногда ничего примечательного профессором не было обозначено, тогда Андрей наблюдал за ярчайшими звездами или даже планетами – Венерой на закате или сразу после него, а за Марсом или Юпитером в разное время ночи, мог рассмотреть кольца на Сатурне, тайну отображения которых двести лет тому назад пока еще не мог познать Галилей. Было очень интересно.

Однажды в записях профессора появилась строка «Церера. Наблюдение» и координаты, где будет возможность наблюдать, через какие созвездия пройдет. Андрей не поверил своим глазам. Планета, о которой так жарко, так захватывающе рассказывал Николай Иванович. В ту ночь он не сомкнул глаз – траектория движения, описание, пометки, время наблюдения – все было скрупулёзно записано им журнал наблюдений. Ну а в следующее дежурство сон одолел юношу и отправил в царство грез. Проснувшись перед рассветом и увидев догоревшие свечи, Андрей сходил за новыми, зажег, и вскоре увидел пустой журнал сегодняшних наблюдений. Проглотив несколько зевков Андрей вышел на улицу, осмотрелся, повертел головой, а когда вернулся, посмотрел предыдущие записи, затем предыдущие к предыдущим, еще раз, и стал писать свое, то, что пришло ему на ум, но не сильно отличавшееся от недавно прочитанного. Окончив свой конфузливый опус, Андрей отложил перо и изрек шепотом:

– Потомки! Если в далеком будущем в метеорологических, магнитных, астрономических и всех прочих не менее важных наблюдениях вы обнаружите небольшие помарки, ошибки или неточности, в сим есть, в том числе, и моя вина. Однако я уверен, что «Повесть временных лет», которую мы изучаем в училищах и гимназиях, также содержит неточности. Ведь писарь при слабом масляном пламени мог что-то напутать или буквы потереть. Надеюсь, вслед за нашим временем, в те дальние времена, наука шагнет столь далеко и познает столь много, что инструменты позволят приуменьшить досадные оплошности прошлых наблюдателей. Обещаю себе и науке впредь относиться к возложенным на меня обязанностям трепетно и со всем разумением.

И сдержал свое слово. Наблюдения вел тщательно, а записи с превеликим усердием. Небо будущего науки снова стало безоблачным.

Салон: музицирование

В общем-то, обучение выходило складно, о былом Андрей вспоминал редко, увлекался быстро, интересовало его решительно все новое. Время от времени Андрей видел в стенах Казанского университета и Константина Ивановича Соколова. Тот бывал здесь, в учреждении, краткими набегами, и в те редкие встречи со своим подопечным разводил руками, пенял на нынешнее время и на обстановку в университете и империи. Но давал обещания, что при получении Андреем необходимых знаний даст свое согласие, рекомендует и истребует в свое распоряжение Бежина-младшего для участия в изучении систем свинца-ртути в металлургии, осмотре уральских заводов и помощи в проведении экспедиций в Уральские же горы для рекогносцировки и изысканий. Все эти обещания сулили много интересного в будущем, но казались такими далекими, а чем прикажете заняться молодому энергичному человеку в томительном ожидании?

И времяпрепровождение как-то само появилось.

Как оказалось, в паре с Андреем по метеорологическим и прочим наблюдениям поступил по собственному желанию Павел Александрович Евсеев, так же, как и Бежин-младший, студент университета, они даже виделись на лекциях Лобачевского, собственно, оттуда и лежала дорога в волонтеры. Молодые люди подружились на поле общего дела. Паша, как стал называть его Андрей, оказался сколь умным, столь и спокойным юношей, перечитавшим всю домашнюю библиотеку, прикрепившимся подобно пиявке к университетской – мог вести разговор решительно обо всем, но интеллектом своим не давил, был даже иногда скуп на слова. Научил Андрея играть в шахматы, ну как играть, пока только передвигать фигуры. Ну а Андрей, частенько отвлекаясь от игры, переходил в рассуждения, поведывал о знаниях, почерпнутых из книг и журналов, с восторгом рассказывал о просторах родной страны да о загадках мира, разных странах, что были на атласах, об экспедициях и тому подобном. Так и стали друзьями-приятелями.

В один обычный день, находясь за составлением дневников метеорологических наблюдений, Паша взял да и пригласил Андрея в салон, как стало модно тогда называть собрания, в дом предводителя дворянства Казанской губернии полковника Александра Николаевича Евсеева и его супруги Веры Даниловны, приходившимся Павлу отцом и матерью. Тем очень уж хотелось познакомиться и узнать побольше о новом друге их сына. Как выразился Павел, «собрания у мама́ полны слухов и сплетен, пиетета к офицерам и их хвастливым рассказам за карточными играми, а балы ужасно длинны». «Однако, – добавил он, – музицирование, если к нему есть желание,– легко и непринужденно, а еще можно играть в шахматы, и в совсем уж редких случаях в гости с визитом приходят посланники из столицы, среди которых случаются интереснейшие лица, и тогда за беседой проходят великолепные вечера». Не искушённому развлечениями губернского города, Андрею пришлось по душе мероприятие, сулившее встречу с интересными или не очень людьми цвета дворянства губернского города Казани и ближайших окрестностей и, возможно, столичных гостей. Андрей согласился прийти.

***

В день собрания в салоне у предводителя дворянства Андрей мучился ровно противоположными чувствами: с одной стороны, скука и праздность взрастили в нем необходимость посещения мероприятия и ответа на приглашение, с другой – неизвестность или анонс предстоящего наполовину отговаривали молодого человека от посещения. Победило любопытство и обещание другу. Андрей засобирался.

Здание в распространенном в те времена стиле цвета бедра испуганной нимфы, лакеи, ожидающие и встречающие на входе, зеваки, обсуждающие вновь прибывших – все как в столицах. А дальше – совсем не как в столицах.

– Дружище, как хорошо, что ты все-таки пришел, – встретил Павел Андрея восторженными возгласами. – Мне так скучно, и не хватает отличного собеседника, – пошутил Паша и похлопал того по плечам. – Я уже прослушал стихи этого Виглярского и комментарии нашего местного критика Прокоповича. Стихи – посредственны, а критика слащавая, беззубая, пространная и прославляющая, а вместе с тем щадящая. Однако ежели б матушка приглашала поэтов, виртуозно владеющих слогом, или, тем паче, хулящих и бранящих деспотов, не в Петербурге б жили мы и даже не в Париже.

На этой фразе засмеялись оба.

– Однако ж твое появление не осталось незамеченным моими родителями, мама́ сверкает взглядом. Идем. Я представлю тебя им.

Ведомый другом, Андрей подошел к паре, в которой определенно читалось право хозяев. Андрей поклонился мужчине, затем женщине.

– Здравствуйте, юноша, мы с супругом безмерно рады видеть Вас среди наших гостей, как Вас зовут? – сказала Вера Даниловна ласково.

– Андрей Бежин.

В этот момент Павел представил своих родителей, имена которых Андрей и так знал.

После короткого раздумья Александр Николаевич вдруг спросил:

– Скажите, юноша, а кем Вам приходится Владимир Константинович Бежин, состоите ли вы в родстве с Бежиными Нижегородской губернии?

– Это мой отец, я Андрей Владимирович Бежин, уроженец села Бежинское.

– Ба! Мир тесен, правда в этом есть! И как изволит поживать Ваш отец?

– Живы-здоровы, тому без малого десяти лет в отставке, как и Вы, в полковничьем звании.

– А ведь мы с вашим отцом приятельствовали, даже соседствовали на бранном поле, я, видите ли, после ранения и контузии на поле у Славкова-у-Брна вышел в отставку, война моя на том была окончена. Consumor aliis inserviendo (Изнуряю себя, работая на благо других,лат.) – гражданский мир стал ныне моим поприщем. Всенепременнейше передавайте от меня салют и приглашение посетить нас с супругой, дабы предаться воспоминаниям о минувших днях на полях наших сражений.

Вскоре Александр Николаевич, потеряв интерес после короткого диалога с собеседником, хотел было откланяться. Но Вера Даниловна не отставала – задала несколько вопросов вежливости о том, как Андрей разместился, приходится ли ему по душе житие в губернском городе, об университете и прочих темах, рассказала о сыне, о радости в обретении ее сыном собеседника, указала на пользу и необходимость образования. Затем поведала о своих размышлениях на сей счет и удалилась вместе с мужем под предлогом подготовки выступления музицирующей группы.

Издалека было видно, как Вера Даниловна сделала несколько повелительных жестов, и в просторной зале тут же зашевелились слуги: принесли дополнительные канделябры, и у круглого стола враз сделалось светлее, расставили стулья так, что получился чуть более, чем полукруг, и сами слуги растворились. Затем музыканты стали занимать места вокруг стола.

– Это струнный квартет, – сказал Павел наблюдавшему за приготовлениями Андрею.

Андрей посмотрел на друга вопросительно:

– Ты знаешь, что сейчас будет происходить? – спросил Андрей.

Павел с лукавой улыбкой, выдержав короткую паузу, произнес:

– Намедни, друг мой, довелось мне присутствовать при репетиции музыкантов, и могу тебя с удовлетворением заверить: то, что я услышал, согрело мне душу и сердце.

И разошелся таким смехом, что от взгляда обернувшейся матери прикрыл рот рукой, как от приступа щекотания в носу, – такой пафосной ему показалась присказка к собственной реплике.