Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

Посреди костёла, ближе к алтарю стоял гроб красного дерева, покрытый германским флагом с чёрным крестом-свастикой. У гроба стоял наместник и скорбно смотрел в лицо покойнику. Профессор медленно приблизился.

И что! Что это! … В гробу лежал он! Вернее его тело. Никакого сомнения, это было его, ссохшееся жёлтое лицо воскового цвета… Первой мыслью было: «А кто я!» Паника охватила профессора, но тело не двигалось, он застыл в той позе, в которой увидел, рассмотрел, своё лицо в покойнике, лежащем в гробу. Сколько времени прошло, сколько он стоял, профессор не помнил. Очнулся он от грубого пинка сзади.

– Чего застыл! Иди!

Это был „обер”. Он вытолкал профессора, или того, кто считал себя профессором, на площадь перед костёлом, и весел охранникам отвести пленника на гауп-вахту.

Два дня профессора никто не беспокоил. Ну, хотя бы кормили. Профессор отлежался, нервный стресс прошёл, а его мысли, от увиденного, пришли к единственному выводу: «Произошло спонтанное перемещение, моё сознание перескочило в тело того самого гуцульского мальчика, у которого все биологические и медицинские показатели были идеальными для такого эксперимента. Но не планировал я сам себя куда-то перемещать, для этой цели был подготовлен другой „кролик”. И как это произошло, где взялось столько энергии», – размышлял профессор. Он ходил из угла в угол, накручивая сам себя и страдая от собственной беспомощности. Мысли профессора прервали два охранника, они пришли за ним.

Профессор… хотя, какой он теперь профессор, он в теле молодого человека, возраст не более семнадцати лет, высокий, темноволосый, правильные черты лица, – «такие нравятся женщинам», – подумал Валленштайн, когда, проходя по коридорам, мимоходом взглянул на себя в зеркало. Валленштайна подвели к оберштурмфюреру.

– Где там эти чёртовы материалы, – спросил „обер”, не поднимая головы на вошедшего.

– В подземелье, что идёт от административного корпуса. Могу показать.

– Не надо, расскажи подробнее вот этим олухам, и пусть они принесут, – „обер” поднял глаза на пленника, – а если не найдут, я тебя расстреляю, – лично, сам.

– Расстреливай, – спокойно и уверенно сказал Валленштайн, – без меня, они не найдут.

Кнауфф помолчал, рассматривая лицо своего пленника, а потом скомандовал:

– Вперёд, на выход.

И когда пленник и два охранника вышли во двор, Кнауфф резко развернулся, и ударил кулаком в лицо Валленштайну.

– Это за твоё нахальство. А теперь веди.

Административный корпус лаборатории был разрушен и почти полностью сгорел при бомбёжке. Валленштайн понял, почему Кнауфф не настаивал, чтобы пленник рассказал ему, где находится тайник. Теперь, среди этих развалин, найти остатки лестницы было затруднительно.

– Герр Кнауфф, если вы здесь ориентируетесь, найдите то место, где была винтовая лестница, что вела из казармы на второй этаж, – сказал Валленштайн.

– Думаю, что здесь.

– Надо расчистить это место от обломков. Ищем площадку между первым и вторым этажами. Там будет узкий проход в подземелье.

„Обер” отдал нужные распоряжения, и с десяток рабочих и солдат принялись за работу. Примерно через час лестничная площадка и лаз в подземелье были расчищены.

Кнауфф не дурак, и не позволил Валленштайну первым протиснуться туда. Первым он пустил одного из солдат. И только потом пропустил пленника, а сам пошёл последним.

В подземелье, фонарь был только у охранника. Валленштайн велел направить свет на свой тайник, вынул камень и достал свёрток. И когда свёрток попал в руки Кнауффа, Валленштайн, тем самым камнем, что прикрывал тайник, сильно и неожиданно для обера, ударил по фонарю. Свет погас. Пока Кнауфф и охранник соображали, что делать, Валленштайн успел шмыгнуть в открытую дверь, закрыл её за собой и провернул крюк в нише, заблокировал дверь. Практически тут же в закрытую дверь ударила автоматная очередь, а потом и одиночные пистолетные выстрелы. Но старинную дверь не возможно было бы пробить даже из крупнокалиберного пулемёта.

По тоннелю подземелья пришлось идти в потёмках. Валленштайн шёл, почти бежал, как мог. Быстрее, быстрее, пока Кнауфф не опомнился и не оцепил весь район.

И Валленштайну повезло…

14 ноября 1945 года, полдень,

дер. Унтершпревальд, 60 км от Берлина.

К развилке дорог приближался худощавый, высокий, молодой человек в чёрном морском бушлате, в бескозырке с ленточкой «Балтийский флот» и в зелёных солдатских штанах, заправленных в кирзовые сапоги. За плечами у матроса был армейский вещмешок, в простонародье – „сидор”. Конец осени, но день стоял по-летнему тёплый. На небе ни облачка. Справа, на небольшом пригорке, у каплицы Божьей Матери, сидел молодой человек. На вскидку, парню было, лет восемнадцать-двадцать, высокий, широкоплечий, в тирольской шляпе, в потёртом пиджачке и рубахе с вышивкой. Парень, сняв сапог, перематывал портянку.

– Фо фюхт дьё штрассэ хин? – попытался спросить моряк у парня в шляпе.

Но парень, не понимающе, только покачал головой.

– Диза виг вухин? – спросил он ещё раз.

Результат был тот же.

– Эх! Да что с тобой говорить. Одно слово „немчура”, – с досадой проговорил моряк и присел рядом.

– Та ты ридною мовою запытай, а то ты по-нимчыньськы нэ дужэ, – сказал парнишка в шляпе.

– Ой! Так ты ни как из наших! – обрадовался морячок, и аж подскочил на месте.

– Ни з якых я нэ вашiх. Я з москалякамы ни колы на брудэршафт нэ пыв. Я сам по соби.

Но морячок не очень то огорчился, что парнишка не признал его за „своего”.

– Володя, – представился он, и протянул парню руку. – Которая дорога на Берлин?

Парень встал, недоверчиво посмотрел на протянутую руку, сделал пол шага вперёд, и:

– Грыць. По москальськи будэ – Грыгорий, – ответил парень и пожал протянутую руку. – Тоби у самый Бэрлин трэба, чы як?

– У самый, самый, – передразнил его морячок.

– А у Бэрлин аусвайс трэба, у тэбэ е?

– Е, – ответил морячок, передразнивая его украинскую речь.

– Тоди пишлы разом, мэни тэж туды.

И молодой парень шустро встал, подхватил свою длинную, с крючковатым сучком палку, нанизал на неё узелок со своими пожитками и изобразил готовность двинуться в путь.

На развилке молодые люди взяли вправо и бодро зашагали по пыльной дороге, выложенной крупными, но гладкими булыжниками.

Григорий оказался очень общительным парнишкой и, невзирая на то, что Володя и половины слов в его речи не понимал, но Гриша всегда находил другие слова, и до Володи доходил смысл сказанного. А вот Григорий, на удивление, понимал русскую речь полностью. По пути выяснилось, что Григорий ещё и немецкий не плохо знает. Во всяком случае, он, когда это нужно было, с местными жителями вполне сносно общался.

– Володя, а ты з видкы будэш, – спросил Григорий.

– Будешь, что? – переспросил его Володя.

– Ну, … дэ ты жывешь… жыв до вийны.

– А! … где я жил до войны. В Ленинграде жил. Прямо в центре города, на Московском проспекте, дом три. Это прямо напротив входа на Сенной рынок.

– Мабудь Лэнинград гарнэ мисто.

– Гарнэ – это наверное красивое по-вашему. Да Ленинград красивый, очень красивый город, – и с грустью добавил, – Был!

– А шо так смурно.

– Понимаешь, была война, блокада, немцы почти каждый день бомбили и обстреливали город. Был голод… смертельный, ужасный голод, много людей умерло от голода, холода, бомбёжек, болезней. Наверное, миллион, а может и больше. Но сам город сохраняли и защищали, как могли. И защитили, отстояли. А теперь, я верю…, теперь отстроят и сам город, будет даже лучше прежнего. Вот и у меня в блокаду умерли родители, оба… – тут Володя всхлипнул, но сдержал, горькую, накатившую совсем не кстати, слезу. – Два брата, да и, все родные… кто на Пискарёвке, кто на Кирпичном заводе... Один я остался. А в сорок третьем в наш дом, вообще, бомба попала. Теперь, даже дома нет.

Дальше шли молча и каждый молчал о чём-то, о своём.

Первым тишину прервал Григорий.

– А зараз, ты москаль¹, чы моряк, ни як нэ зрозумию.

Примечание автора.

¹ Москаль – в западно-украинском просторечии это слово употребляется в двух значениях, в зависимость от контекста. Первое: – это пренебрежительное название всех русских по национальности. Второе (в данном случае): – это солдат русской армии.

– Я моряк, матрос Балтийского флота, прикомандирован к Днепровской флотилии. Направляюсь в штаб пятой армии. Там сейчас располагается штаб 1-й Бобруйской бригады Днепровской флотилии. Иду получить документы о демобилизации. Всё! Списан по ранению.

– А як цэ так, прыкомандырован.

– Я в феврале этого года был призван на Балтийский флот. Попал в 1-й учебный отряд, учился на моториста маломерных судов. После обучения меня направили в Днепровскую флотилию. Сюда, в Германию, в штаб флотилии прибыл 20 апреля, а 22-го, из штаба, был направлен в 1-й отряд катеров полуглиссеров. А через день попал в госпиталь. И вот, только сегодня утром меня выписали.

– Тоди, здаеться, шо тэбэ там, у штаби, ни хто нэ знае, тай нэ чикае?

– Ну, Гриша, ты и говоришь чуднó. Вроде слова все знакомы, да только не понятно ничего.

– У тому штаби тэбэ ни хто нэ знае?

– Да кто ж там меня может знать, или помнить. Прошло больше, чем полгода. А я только пять дней и повоевал. Вот покажу им мои документы, а там начальник и будет решать, что со мной делать.

– А мэни до инглицькойи армии трэба. Ось лыста отрымав. Тут напысано, шо воны звильнылы з полона мою малэньку сэстру. А до дому видпустять колы вона пидтвэрдыть, шо у нэи е хтось из родычив в Русни. А хто нэ пидтвэрдыть, того забэруть на мэшканья у Инглишню, або в Канаду. Ось иду сэстру, Маричку, забраты. Мы тэж на всьому свити одны залышылысь.

– Гриш, а тебе не кажется, что мы заблудились. Вот уже больше часа идём, а никакого жилища так и не встретилось. Скоро стемнеет, пора и к ночёвке готовиться. Да и я подустал уже.

– Ось, дывысь, вон грэбля и мисток понад нэю, можэ там зупынымося.

– Давай там. Смотри, под мостом какая ровная площадка, там и костерок можно развести, а из веток, и хвороста подстилку можно сделать. Переночуем.

Через полчаса, под мостом весело трещал костёр. Нечаянные товарищи, достали из своих „закромов” съестные припасы. У Володи, краюха, прилично почерствевшего, хлеба и банка американской тушёнки. А у Гриши, с десяток картофелин, шмат сала, одна большая луковица и солдатский котелок. А ещё две небольшие головки сахара и, такая редкость, горсть настоящего чая!

Над костром, на длинной палке, в котелке начинала закипать картошка, а Володя, с большим усилием, пытался порезать хлеб. Его перочинный ножик был явно маловат и туповат для этого.

– На, визьмы мий, – сказал Гриша, и протянул кортик Гитлерюгенда.

Володя с уважением принял нож из рук, слегка провёл пальцем по лезвию, поцокал языком.

– Откуда такое богатство?

– Та нэ пытай…

– Никто тебя за это пытать не собирается. Такой нож, я у многих наших бойцов видел, трофейный, а вот самому не довелось таким обзавестись. Я ведь почти сразу в госпиталь попал. Всего два дня и повоевал. Мы через Шпрее наших бойцов переправляли, так там мина, прямо рядом с катером взорвалась. Меня контузило, сильно, так, что даже говорить не мог, я сам себя очень долго узнать, вспомнить кто я, не мог. Месяца два в беспамятстве провёл. Пока к нам в госпиталь один столичный врач не приехал. Вот он меня и вылечил. Не лекарствами и не уколами, а разговорами. Всё говорил со мной и говорил. А чем больше он со мной говорил, тем больше я себя и свою жизнь вспоминал.

Тут Володя опять замолчал и загрустил.

– Лучше бы не вспоминал…

– Та шо, ты шось такэ поганэ зробыв, чы шо?

– Не я. Я блокаду стал вспоминать. Как друзей, как одноклассников хоронил, как их братьев и сестёр на саночках к Кирпичному заводу возил, а потом и родных своих. Мама дома умерла, тихо так. Пришла с работы, сказала: «я тут прилягу, отдохну…», а через час, с братишкой подходим, а она уже не дышит… – Володя помолчал и продолжил: – Отец на железной дороге работал, инженером управления движения. А зимой сорок третьего, когда прорвали блокаду, он организовывал движение по отвоёванному участку. Попал под обстрел. Его на Пискарёвке похоронили… И в тот же день бомба разрушила наш дом. Я тогда дома не был, в отделении ПВО дежурил. А вот младший братишка… Только через полгода дом разобрали и его достали. А на старшего похоронка пришла, когда я уже в учебном отряде флота служил.

Потемнело. Молодые люди, насытившись, улеглись на подстилки из хвороста и еловых веток. В костре, с жаром, тлели угли. Прошедший день был тёплым, и каменная кладка опор моста, под которым расположились ребята, прогрелась лучами осеннего солнца, а сейчас отдавала им своё тепло. Володя уснул быстро, как мальчишка, свернувшись калачиком, а Григорий, лежал, и сквозь просветы в опорах моста, смотрел на звёзды.

Через час, Григорий поднялся, взял „сидор” Володи и принялся изучать его содержимое. Две тельняшки, пара чистых, новых портянок, белые новые подштаники, синий форменный воротник, у матросов называется „гюйс”, полдюжины подворотничков, две банки американской тушёнки, немецкая бритва Solingen, чашка и помазок – вот и всё богатство. Отдельно, в промасленную бумагу, были завёрнуты бумаги и документы. Григорий развернул: – книжка красноармейца «…матрос Смирнов Владимир Иванович, 1927 года рождения…»; а дальше – прод.аттестат, вещ.аттестат, предписание, медицинская книжка, выписной эпикриз, акт военно-врачебной комиссии. А ещё наградное удостоверение к медали «За отвагу». Григорий грустно вздохну, взглянул на Володю: – «Прости парень», – мысленно сказал он…

15 ноября 1945 года, раннее утро.

Германия, не далеко от Вильдау.

Яркая вспышка осветила небо на западе. Через пару секунд послышался гул первого разрыва, а затем, череда беспорядочных взрывов и вспышек доносилось с той стороны. Спустя пять-десять минут зарево пожара окрасило небо с западной стороны, а с восточной, таким же заревом поднималась утренняя заря.

Молодой парень бодро шёл по дороге ведущей в Берлин. Ему не было никакого дела до ночного взрыва на складе боеприпасов 230-й стрелковой дивизии.

Вдруг, как чёрт из табакерки, на дорогу выскочили два солдата, в касках, плащ-накидках и с автоматами наперевес.

– Стой! Руки! Руки подними!

Парень остановился. Руки поднял.

– Кто такой? Откуда! Вещи, оружие, документы к осмотру!

Парень медленно потянулся к лямке вещмешка, опустил его на землю, распаковал и достал свёрток с документами, подал их старшему сержанту.

– Фамилия, звание, должность, – спросил он.

– Смирнов Владимир Иванович, матрос 1-го отряда катеров Днепровской флотилии, – представился молодой человек.

– Откуда и куда следуешь.

– Из госпиталя, после лечения в штаб 5-й армии. Там предписание имеется.

– Сидорчук! – позвал старший сержант.

Из кустов мигом выскочил третий солдат.

– Отведёшь этого в отделение СМЕРШ. Его документы держи при себе.

Сержант передал свёрток с документами конвойному, а сам в сопровождении ещё одного солдата исчез, так же быстро, как и появился.

Через полчаса, конвоир и моряк вошли в здание комендатуры городка Цойтен.

– Товарыш капитан, – обратился солдат к офицеру, – ось задэржанного доставыв.

– Кто такой, где задержан, – спросил у солдата капитан.

– Туточкы, зи старшым сэржантом, на дорози зупынылы.

– Так! Этого в камеру, – распорядился капитан.

15 ноября 1945 года, 11:30.

Германия, военная комендатура городка Цойтен.

К зданию комендатуры подъехал Виллис, а из него ловко, шустро выскочил старший офицер, с погонами подполковника и в сопровождении двух автоматчиков вошёл в комендатуру.

– Подполковник Трохин, – представился он дежурному офицеру, – где начальник особого отдела.

– Дежурный по комендатуре старший лейтенант Калязин, – офицер вытянулся в струнку и отдал честь. – Кому и как о вас доложить… – произнёс он дежурную фразу, не обращая внимания на вопрос вошедшего.

– Я не просил обо мне докладывать, я спросил: где начальник особого отдела дивизии. Что-то я его на месте диверсии не видел.

– Начальник особого отдела майор Тимофеев отбыл на место происшествия рано утром, и до сих пор не возвращался. На месте его заместитель, капитан Назиев. Допрашивает задержанного.

– Даже так! – удивился подполковник. – Где он, ведите.

– Прошу прощения, товарищ подполковник, как записать вашу должность в журнал учёта посетителей.

– Запишите, старший офицер особого оперативно-следственного отдела СМЕРШ при штабе группы войск, подполковник Трохин. Назначен, начальником объединённой оперативно-следственной группы. А теперь ведите…

Заместитель начальника особого отдела СМЕРШ 230-й стрелковой дивизии, капитан Назиев, только что закончил писать очередной раппорт, налил в стакан, в серебряном подстаканнике, горячий, ароматный чай, и стал намазывать джемом ломоть белого хлеба. Входная дверь без стука, и его „высочайшего” соизволения распахнулась, и в кабинет вошёл подполковник, в сопровождении дежурного офицера.

– Подполковник Трохин, – представился вошедший. – Назначен, начальником объединённой оперативно-следственной группы. Так капитан, время не терпит церемоний, докладывайте текущую оперативную обстановку.

Капитан не успел, даже удивится и даже подняться. Он так и остался сидеть с ломтём хлеба в одной руке и, капающим с ножа, джемом в другой.

– Я… Как… – лепетал капитан.

– Встать, – скомандовал подполковник. – Сосредоточьтесь, – и уже спокойно сказал, – докладывайте.

– Сегодня, в пять тридцать утра, группа неизвестных в количестве не менее десяти человек напали на склады вооружения и имущества 230-й дивизии. В результате диверсии произошёл взрыв боеприпасов на складе номер пять и пожар на складе вещевого имущества номер семнадцать. Нападавшим удалось скрыться. Погибли четверо часовых караульной службы. В настоящий момент ведётся преследование. Несколько диверсантов блокированы в поместье Гогенцайгер. Идёт стрелковый бой.

– Что по задержанному.

– Задержан рядо…, ой, матрос Смирнов, вот его документы. Вот объяснительная, вот протокол допроса, вот раппорт.

Подполковник бегло прочитал несколько листов.

– С госпиталем связались, что там говорят.

– Я звонил в госпиталь, там подтвердили, что матрос Смирнов, вчера убыл из госпиталя в свою часть. Его там все прекрасно знают, подтвердили личность, и даже словесный портрет совпадает.

– А почему его так запомнили.

– Так он там больше полугода пробыл, с тяжелейшей контузией.

– Хорошо, – задумавшись, сказал подполковник. – Хорошо, что парень оказался не при чём. Плохо, что вообще такое могло случиться. Как будто война ещё продолжается.

Он ещё раз пролистал документы задержанного, вернул их капитану и сказал:

– Позаботьтесь, что бы парня доставили в расположение его части. Сопровождающего ему, что ли выделите. И дело, …делом займитесь. Что ещё необычного, если можно так сказать о диверсионном акте, произошло, или что было замечено в последнее время.

– Вот, взгляните, раппорт одной из патрульных групп. Сегодня, найден трупп неизвестного мужчины. Лежал под мостом через канал Притцельграбен. Без одежды и… без головы. Голова не обнаружена…

Там же. Через полчаса.

Из дверей комендатуры вышел молодой высокий парень, крепкого телосложения. Одет в флотский бушлат и бескозырку. Парень, по-молодецки, спустился со ступенек и, не оглядываясь, быстро, зашагал прочь.

–

Für "Brandenburg" sind alle Straßen gut! Je schlechter die Straße, desto kürzer der Weg zum Ruhm!

(

нем

.)

¹

–

тихо

произнёс

он

.

Перевод и пояснение автора:

¹«Для „Бранденбурга” все дороги хороши! Чем хуже дорога, тем короче путь к Славе!» – Это девиз воинов полка специального назначения „Бранденбург-800”.

10 октября 1974 г., 1 час после полудня.

Великобритания, г. Лондон.

Чёрный Ролс Ройс, с наглухо затемнёнными стёклами, въехал со стороны улицы Аттербери в маленький дворик старинного трёхэтажного кирпичного особняка, расположенного по адресу: 42 Millbank, London SW1P 4RQ. Дворик был настолько мал, что огромный лимузин с большим трудом протиснулся в маленькие ажурные ворота. Въехать, то он въехал, но развернутся уже бы никак не смог. Видно только мастерство водителя и его многолетняя практика помогли проделать подобный трюк. Никакой таблички и даже номера дома на этом особняке никогда не было. Кому нужно, и так знал, что здесь расположен известный, в узком кругу, Институт Магнуса¹, академическое исследовательское учреждение по изучению эзотерики и паранормальных явлений. Фасад этого здания² выходил на набережную Темзы, как раз в том месте, где на противоположной стороне располагался центральный офис Секретной разведывательной службы SIS МI6.

Высокий и статный служитель особняка открыл дверь лимузина и галантно помог выбраться маленькому сухонькому старичку в длиннополом плаще и смокинге. Посетитель, невзирая на преклонный возраст, не задерживаясь, шустро скрылся за массивной входной дверью.

– Промозглый осенний день, Джонни, – Старый Лорд поёжился, снимая плащ, – принеси пунш в малый каминный зал.

Он прошёл по нескольким переходам и галереям, и оказался в просторном кабинете, отделанном резными панелями из дорогих пород дерева, инкрустированных слоновой костью и перламутровыми вставками.

Джон вернулся быстро, принёс пунш в высоком объёмном бокале. Лорд подошёл к столу, взял большой конверт с пятью сургучёвыми печатями и внимательно осмотрел печати.

– Это кто доставил, курьер или специальный посланник.

– Курьер, милорд, – ответил служитель особняка.

– Можешь идти, Джонни. Я позову, если, что…

И только, когда служитель тихо, почти беззвучно вышел, и закрыл за собой дверь, Старый Лорд водрузил своё тело на высокий резной стул у огромного письменного стола, вскрыл и извлёк из конверта несколько стандартных листов машинописного текста, и углубился в чтение. С первых же строк документа лёгкая испарина выступила на лбу Лорда. Он читал и перечитывал, совсем забыв об остывающем горячительном напитке.

Примерно через полчаса Старый Лорд потянулся к звонку и позвал служителя.

– Джонни, пригласи сюда мистера Райта³ и вызови Директора, срочно. Пусть бросают всё и немедленно едут сюда, ко мне.

«Если это правда… Вот это удача! Никогда ещё не бывало женщины-айра белой расы», – с изумлением и с радостью думал Старый Лорд. – «Были только черномазые, индианки, пакистанки, были даже персиянки, и все только черные. И ни разу не удавалось, даже среди них, найти молодую детородную особу. Но почему именно – Москва? Может быть, такая же черномазая только из кавказских или азиатских республик России, ведь Москва, это северный Вавилон. Надо дать поручение Директору, попытаться сблизиться, а ещё лучше найти взаимный контакт с этой леди. Нет, нет! Стоп! Надо сразу экстрагировать её сюда. Пока эти проклятые Янки не пронюхали и не заграбастали её себе».

Старый Лорд, медленно и кряхтя, встал из-за стола, и прошёлся по кабинету. Большой, просторный, видавший не один десяток хозяев, кабинет в особняке, построенном Ионной Магнусом в 1867 году, специально для Архива свидетельств сверхестественных явлений. Он, Лорд секретарь Её Величества, только что прочитал заявку о паранормальном явлении. Заявитель считает, что открыл сверхновое явление, но он ошибается. Вот уже более двухсот лет его предки, имея доступ к великим тайнам Мира, отслеживают подобные аномалии. И только он собрал все свидетельства, все известные и документально подтверждённые факты, и систематизировал полученные знания. Аналитические способности и проницательность, это не только его личная заслуга, но и гены, гены его предков, из поколения в поколение, служивших Британской монархии в различных государственных должностях. Старый Лорд прокручивал в памяти строчки сообщения. А за окном, по мутным водам Темзы, сновали баржи, лодочки, катера. И, недалеко от моста Воксхолл, у пирса, стоял эсминец «Бристоль», боевой корабль Её Величества, олицетворяя собой мощь Британского флота. Только командир эсминца, и он, Старый Лорд, знали, что это не почётная стоянка красавца корабля, а вынужденная ссылка старого корыта, из-за пожара в котельном отделении, который случился в этом году. Старый Лорд махнул рукой, как бы, отгоняя грустные мысли, и вернул их на строчки сообщения.